Вспоминая всё. (Часть первая)

1. В Старых Бобовичах

Старые Бобовичи расположено недалеко от Новозыбкова, но по возрасту село гораздо старше города. Его архаические черты мирно уживались с современными. Найденное здесь городище отнесено археологами к началу железного века.

Правый берег Ипути более высокий, чем левый. В старину Бобок, основатель села, не мог не заметить рельефные особенности. Привлекли его густые леса, где можно прятаться и удачно охотиться. Речка с рыбным изобилием. Если учесть болота в окрестностях, то защита от неприятелей казалась непреодолимой. Рядом с жилищем Бобка вскоре появились и другие.

Я родился в семье коренных бобовцев, чьи предки жили здесь испокон веков. У меня были старшие сестра и брат, которые помогали матери и отцу справляться с будничными заботами. В хозяйстве корова, бычок — его выращивали на мясо, или тёлочка — её готовили для сдачи в колхоз, поросёнок, куры. Хлопот полон рот, основное — обеспечить кормом. Траву на сено косил отец. На торфопредприятии «Белимово», где он работал, выделяли небольшой участок для косовицы. Ещё получалось накосить немного в Тростяном, влажном лесу с травянистыми полянами. Сушить сено среди деревьев было сложнее, чем на делянках. Тем не менее удавалось сделать на зиму подходящий запас. Лучшее оставляли на корм после отёла. Молоко, своя свинина да картофель с огорода давали возможность поставить нас на ноги.

Зимой старшие ходили в школу. Я, когда чуть-чуть подрос и стал малость соображать, кое-чему научился у них. В праздничные заснеженные дни января мороз превышал двадцать градусов. По вечерам отец рассказывал мне на память стихи Пушкина, Некрасова, Никитина, Майкова, которые входили в школьную программу. Учил читать и считать. Когда сестра и брат делали домашние задания, я лез к ним, старался понять примеры, задачи, упражнения. И хотя это старание было зачастую безуспешным: меня порой прогоняли, чтоб не мешал, — оно привело к тому, что в школу я пошёл подготовленным, с появившимся у меня интересом к чтению и книгам.

До Белоруссии от Старых Бобовичей рукой подать, всего лишь несколько километров. Не удивительно: язык жителей на крайнем западе России сохранил ярко выраженные старославянские родимые пятнышки. И не только их. Чтение книг, начиная с самых тоненьких сказок, стихи, заученные со слов отца — всё это помогло мне выработать хорошую литературную речь и глубже понять расхождения с разговорной.

Ставни, к примеру, у нас называли быконками. Мне диалект не нравился. Я решил: «ставни» звучит намного лучше и понятнее. Подобное случилось и с некоторыми другими лексическими вариантами. Позже я выяснил: такого слова нет в славянских языках. Этимологию его можно с натяжкой прояснить разве что татарским «ябыклар», то есть ставни.

2. Моя бабка, мать батьки

Необычными архетипическими образами для села являлись старушки-шептуньи. Садика тогда не было. Больницы тоже. Ипуть, разливаясь весной, нарушала сообщение с городом, затопляла мост. Детвора росла сама по себе. Играли в прятки, бегового (так называли лапту), испорченный телефон. Нередко заботились самостоятельно о пропитании. Чтоб помыть яблоко, сорванное с ветки, вылезшей через забор на улицу? Куда там! Колодец далеко. Съешь пыльное и бегаешь до темна с такими же босоногими, ловишь пескарей, если червяки есть, или уклеек, если есть мухи. Случались и неприятности.

Помню, разболелся у меня не на шутку живот. Примчался жаловаться матери. Хорошо, хоть дома её застал. Пойдём, говорит, бабка пошепчет. За руку взяла и потащила огородами. А межа травой поросла. Пропустила меня родительница вперёд. Сама сзади идёт, поторапливает.

Бреду, согнувшись. Поноса нет, только боль в середине, где пупок. Я также по мере сил тороплюсь. Ведь бабка-то нечужая. Это отцова мать и теперешняя добрая надежда. Собственная мать не смогла помочь: чай, стакан которого я выпил без сахара, оказался бесполезен. Отцова непременно поможет.

Вот сенцы, а вот и дверь в горницу. Хозяйка высокая, лицо с морщинами, приветливая. Юбка и кофта тёмного цвета. Пол некрашеный, вымытый до желтизны. Божница заставлена иконами. Заметно, что о них заботились. Бабка, малограмотная и ничем не напоминавшая врачиху, лечила священой водой да Божиим словом.

Лёг я, болящий, на ровную деревянную кровать, приподнял до подбородка ситцевую рубашку. Живот как обычный, загорел чуть-чуть, однако внутри давала о себе знать боль. Мать села поодаль на табуретку. Бабушка налила из стеклянной бутылки в кружку прозрачной воды, пошептала над ней, три раза перекрестила, подняла на малое время к иконам. Я лежал не шелохнувшись. Смотрел и слушал.

Ничего, говорит, внучек, наладишься, потерпи. Намочила в кружке пальцы правой руки, побрызгала на живот и прошептала молитву. Её большое лицо близко, я расслышал: «…улёку… уроку… улёшных…» и ещё какие-то торопливый звуки. Бабка, наверное, полагала, будто меня «сурочили» — бытовало у нас такое слово. Оно означало — сглазили, в чём я, дошкольный малец, сомневался. В тёплое время стада ребятни на улице, на неё ноль внимания.

Бабушка опять брызнула водой на живот и заставила меня сделать глоток из кружки. После этого стала мягкими своими пальцами слегка надавливать около пупа. Движения боль не усилили, я лежал тихо. Нажатие делала несколько раз, а мать, не шелохнувшись, глядела.

Перекрестила меня трижды, поправила рубашку. Вставай, говорит. Если не пройдёт, приходи снова. Один я бы не решился прийти, помогли убеждённость и вера моей матери. К вечеру я уже боли не чувствовал, заснул спокойно.

Неплохо иметь родственницу-врачевателя. У неё самой четверо сыновей, включая моего отца. Один, взрослым парнем, утонул, купаясь в Ипути. Остальные возмужали, прошли войну и вернулись живыми. Бывает ли что на свете крепче материнской молитвы перед божницей?! Верила она и молилась, посты соблюдала. Чуткие, тёплые пальцы запомнились мне. Они вершили богоугодные дела с благословения строгих ликов на иконах, потемневших от времени. Позже я узнал, что «сурочить» произошло от белорусского «сурочыць».

3. За сеном с дедом

В селе редко звали по имени-фамилии. Пинчуков, Гавриленко, Кундик, Шевелев… Да их пруд пруди! Человека найти по фамилии непросто. Уличные прозвища — другое дело. Моего деда Дмитрия Ивановича звали Шош, отца — Сергей Шошов, Я был Митька Шошов. Дмитрий, Дима улица не признавала, да и родные, знакомые звали Митей. Фактически же мы с дедом были Дмитриями.

Однажды он взял меня, с согласия родителей, в поездку за сеном. Я находился в том возрасте, когда интересно ехать на тряской телеге. Ходил дед в лаптях, сам их плёл. В сенцах на гвозде висела пара запасных. На зиму валял для себя и бабушки валенки, рукавицы из овечьей шерсти. Плёл большие корзины с двумя ручками, в которых носили торф-саморезку или овощи с огорода.

Правый глаз у него белый, что меня не смущало: привык. Если б обратился в своё время к городским врачам, то, может, его вылечили бы. Но он в Новозыбков не ездил, лапти летом редко снимал, разве что на ночь. Говорил, в них мягче ногам и удобней, чем в чоботах (так у нас сапоги называли).

Положил не спеша вилы, грабли, верёвки, гнёт со сделанными топором на одном конце углублениями. Сели, через невысокий тележный борт свесив ноги. Мои в ботинках на каучуковой подошве, его — в лаптях с онучами. Рыжий конь смирный, послушный. Когда выехали за село, дед дал мне вожжи, чтоб правил. Я лишь об этом и мечтал. Длинную же хворостину оставил у себя, из чего я заключил, что погонять будет сам.

Он не особо разговорчивый, да и о чём говорить? Всё о деде я знал из отцовских рассказов да наших фотографий, хранящихся в хате на стене под стеклом.

Бельмо у него появилось недавно. В молодости имел привлекательные черты лица. Был предприимчив, ездил ещё при царе-батюшке с земляками в США на заработки. Труд на тамошнем заводе тяжёлый, изнурительный, зато привёз дед из Америки небольшую кубышку. Купил землицы, женился. Старший сын Сергей, то есть мой отец, появился на свет после революции, в 1919 году.

Мы трясёмся на телеге. Внук-пострелёныш с вожжами в руках, довольный каждым поворотом. Ещё бы! Конь чутко слушается команды. Я счастлив: он не воспринимает меня зелёным пацанёнком. Рядом — дед, ни разу не стегнувший коня хворостиной. Полдневная жара не спадала.

До Песков (не совсем обычное для леса название) доехали быстро. Я сидел на верёвке, толстой и не грубой. Если на кочке подпрыгивали, то даже приятно было. Мешала только толстая жердь, лежавшая между мной и дедом. Она тряслась вместе с телегой.

После очередного поворота я увидел три копны, которые находились поблизости одна от другой. Дед произнёс «тпру-у-у» — конечная остановка. Вожжи у меня забрал, привязал к молодой берёзе. Нарвал охапку свежей отавы, положил под большую глазастую голову, ушами отгонявшую оводов и слепней.

Ну, говорит, будешь помогать укладывать. Скинул наземь верёвку, гнёт, грабли и вилы. Солнце начало бродить, облачка нет-нет да и закрывали его. Сено сверху потемнело настолько, что напомнило мне пожухлую траву, перезимовавшую под снегом. Когда забрался на телегу и дед принёс первый навильник, я остро ощутил, какое оно сухое и душистое. Получил наставление утаптывать ближе к середине телеги, даже если положено на её угол.

Я старался вовсю, знал: дед разбирается, слова зря не скажет. Он приносил на вилах не очень большие охапки, я справлялся. Полторы копны уложили, и от деда поступил приказ слезать. Отгоняй говорит, слепней. Конь уже перестал жевать отаву, в раздражении иногда поднимал ногу, махал хвостом. С меня градом тёк пот, надоедали комары. Пришёл коню на помощь, поймал водня (так детвора называла овода), как мух ловил для рыбалки. Тот успокоился, почувствовав подмогу.

Дед полез наверх, поправил, потоптал, съехал на землю, опять стал носить, наращивая воз. И снова наверх вскарабкался. Наращивал до тех пор, пока копен не стало. Я с облегчением заметил, что он уже сгребал остатки граблями. Воз стал высоким, и это деда не смутило. Стал на оглоблю, затем — коню на круп, взобрался на подросшую телегу. Давай, приказывает, жердину. Я кое-как с ней справился, подал тот конец, что потолще. Затащил её дед к себе, положил на сено. Отойди, говорит, в сторонку, посмотри, точно ль посередине легла.

Я отошёл, посмотрел: надо чуть подвинуть влево. Он поправил и слез прежним манером. Тоже был весь в поту и пыли. Конь ничего, стоит, покладистый. Я диву давался: его раздражали слепни и водни, а тяжесть человека будто и не чувствовал вовсе. Вот дед зажимает верёвками гнёт, привязав его к телеге спереди и сзади. Воз словно в землю врос, ниже стал. Сбоку глянул. Не меньше, говорит, тридцати пудов с тобой уложили.

Разрешил мне наверх залезть с коня, приказал не ёрзать, держаться крепко за жердину, следить, чтоб не упали грабли и вилы. Так я впервые на душистом возу и приехал домой.

В будущем происхождение родового прозвища со всей определённостью установить не удалось. В монгольском языке оно означает «зёрнышки», однако попалось и ещё одно значение: домашний дух на Руси.

4. Бурёнку из болота

К классической технике меня приобщил брат матери Иван, мой дядя. Фамилия его Шевелев. На финише срочной стал сержантом, после дембиля работал в «Красной Ипути», колхозе нашем. Ему дали популярный грузовик ГАЗ-51 — не новый, правда. Машины с конвейера — редкость для села, доставались они опытным шофёрам. Однако и этого «газона» я воспринимал геркулесом.

Играем однажды возле колхозных весов. Они почти на перекрёстке грунтовых дорог. Едет с улицы Нестеровка дядя. Тёмно-зелёную машину я издалека вычислил. И он узнал меня среди ребятни. Затормозил. Садись, говорит, прокачу немного. Я повторного приглашения не стал ждать. Открыл блестевшей на солнце вертушкой дверцу, забрался в кабину, уселся на мягкое сиденье. Приятели часто так из игры выбывали, теперь настал мой черёд. Иван проверил запор справа, посигналил курам, которые выбежали из-под ворот купаться в дорожной пыли.

Поехали. Свернул в Ровки (так наш переулок издавна называли местные жители). Возле Залеса с его невысокими деревцами и лещиной остановились. Ну, говорит, шпарь домой во всю катушку. Я ни в какую. Может, дядя и раскаялся, что связался с неслухом, да делать нечего. Утопил педаль газа, покатили дальше.

Иван по пустякам не ездил. Так и в тот летний день. Корову, говорит, помогу из болота вытащить. Ты в кабине сиди, не рыпайся. Я и сижу, мне что? Лишь бы не рассердить его. Случай-то из ряда вон. Вижу впереди бабку с заплаканными глазами, мужиков с полдесятка.

Задние ноги бурёнки сильно утопли в торфяной жиже. Передние посвободнее были. Я разглядел через стекло, что одна верёвка к рогам привязана. Другая — пропущена под передние ноги. Мужики злые, потные, лица от торфа коричневые. Хотели вытащить, да не получилось у них.

Дядя развернул машину, подъехал задом, насколько почва позволила. Опасался забуксовать. Я полагал, он уже имеющиеся верёвки к «газону» привяжет, ан нет. Полез в кузов, достал свою — толстую, длинную. Скинул на землю, сказал, чтоб за рога зацепили. Я знал, коровы тяжеленные. Полтонны, а то и больше. Может, поэтому Иван попросил и мужиков помогать тащить за собственные привязки. А то, пояснил мне, грузовик может и рога оторвать.

Стали вместе тянуть. я не ахти из кабины вижу. Дядя дверцу со своей стороны приоткрыл и наблюдал за происходящим, ногой надавливая на газ. Корова подалась вперёд. Её темница звучно чавкнула.

На сухом полежала малость. Вымя чёрное у неё. Потом встала, отряхиваясь. Хозяйка попить дала из ведра. Стала благодарить Ивана и мужиков. Я в восторге от того, как сноровисто «газон» вызволил бурёнку из ловушки. Крепкие мужики сами не смогли управиться. Тяну рыжий нос кверху, гляжу с восхищением на дядю. Тот крутит, не спеша, руль и говорит, что семьдесят лошадей — вовсе не пустяк. Случалось, конечно, что стартер у него не срабатывал. Тогда вылезал с насиженного места, заводил вручную. Белая с ручкой заводка лежала сейчас у меня под ногами.

По ровному просёлку ГАЗ-51 шёл шустро. Вскоре я заявился домой. Рассказал матери, как мы с Иваном корову вытаскивали. Теперь уйма десятилетий позади, а мне всё кажется по износостойкости всех шести цилиндров, надёжности двигателя старику-«газону» нет равных. Лишь не гони лошадей, не требуй от него невозможного. Не подведут задний и передний мосты, не слетят на ходу колёса. Не зря их в мире было выпущено с заводов почти три с половиной миллиона. Неторопливый труженик-грузовик сделан и обкатан с любовью. Он и стал для меня критерием в оценке всей техники.

5. Промах из двустволки

Дядя метко стрелял, и собака у него была для охоты. Двустволка с облезлым прикладом служила верой-правдой. Любимая поговорка: держи хвост пистолетом. И держал. В охотничий сезон всякий раз приносил домой зайца или утку.

Наступал долгожданный день, когда и моим родителям требовалась его помощь. Мать ходила договариваться. Борова выкормили на убой. Запасам домашних продуктов требовалось пополнение. Заканчивалось не только мясо, залитое в кастрюле топлёным нутряным жиром, но и солёное сало. К тому же впереди маячили праздники. Иван обычно являлся, стрелял и уходил. Отец разделывал тушу. Так мы из его ружья извлекали пользу.

Меня не пускали к началу действа. Можно лишь в окно следить из комнаты. Мать утром не кормила кабана, зато к последнему для него обеду готовила повкуснее. Явился огородами дядя с двустволкой за плечами, живший на Нестеровке. Уже приготовлена привычная борову лохань с мешанью: толчёная картошка, сваренная в мундирах, перемешивалась с запаренным комбикормом, после чего добавлялась литровая банка простокваши. Полдень погожий, безветренный, ничто не сулило неприятностей.

Так бы и произошло. Хряк набросился на еду, не обращая ни на кого внимания. Иван поднял ружьё, прицелился… Мне видно, что одновременно или секундой раньше кабан оторвался от лохани, поднял, довольный, пятачок для передышки. Курок уже спущен, и пуля попала не в лоб, а чуть ниже.

Для меня, ребёнка, дядина неудача стала весьма чувствительной. Раненый боров начал метаться по двору, разбрызгивая кровь. Ему, как и мне, безжалостная пуля принесла боль и страдание. Вон и солома готова, и тёплая вода, и нож… Помыть, освежевать. А тут свежатина мечется, напугав рядом стоящую мать, и ещё больше — её младшего сына. Однако брат матери не из полохливых и не робкого десятка. Выждал момент, хладнокровно выпалил в кабана из второго ствола.

Дальше пошло по накатанной дорожке. Соломой обожгли белёсую шерсть с завитками. Помыли, ножом соскребая грязь. Хряк пожелтел, выглядел аппетитно. Обо мне, похоже, забыли. Я не вытерпел, вышел — поспел к разделу туши. Предлагали то кусочек уха съесть, то шкурку, оторванную от сала. Я отказывался до тех пор, пока не разглядел: вторая пуля, свалившая борова, попала ему точно в голову, ближе к левому уху. Он прожил дольше, чем намечалось; только последние мгновения оказались мучительными.

Позже я понял, что и у людей они бывают разными. Один человек вздыхает, мучится долго от хвори, в конце концов угасает. Другой лёг спать — и не проснулся. Не случайно поэт в стародавние годы написал: «Лёгкой жизни я просил у Бога — лёгкой смерти надо бы просить».

6. Родное моё дворище

Хата, где я родился, — неказистая, пережившая не одно и не два лихолетья. Купили её родители после войны. Кровля из черепицы на цементно-песчаном растворе оказалась нелёгким, однако надёжным бременем для строения. В сенях находилась жёсткая кровать из дерева. Направо — дверь в каморку для хранения продуктов. За ней — стена пуни, в которой росли поросёнок да телёнок, когда появлялся у коровы. Разделяла их стена с внутренней дверью.

Дворище поодаль от улицы, на высоком месте, в окружении яблонь, груш, слив и огорода. Смысл расположения мне был понятен. Ранней весной дорога в Ровках превращалась в бурную небольшую речку. Полая вода с Попова поля, занимающего возвышенность, устремлялась к Ипути. Отец и мать обували высокие резиновые сапоги; мы, дети, сидели дома. К этим дням были приурочены и школьные каникулы. Часть района, начиная от нашего села, называлась Заипутским кустом. Общим для него становилось то, что разлив реки отрезал населённые пункты от города.

Половодье не затрагивало ни строения, ни огород. За удалённость от улицы семья расплачивалась отсутствием электричества. Столб с изоляторами далековато, протянуть от него провода не представлялось возможным. Ранние годы мои прошли при керосиновой лампе. С ней я учился и читать, и считать. Стихи, рассказываемые отцом, буквально погружали меня в пушкинскую эпоху.

В десяти метрах от хаты стоял сарай и коровник. Общей у них была и стена, и крыша, а входы — почти противоположные. В сарай снашивали не только сено и торф. Посередине возвышался каменный купол, удивлявший меня прочностью. Кирпичи уложены ребром. Ни в одном месте — ни малейшего выступа. Убери труху от сена — и восхитишься старинной работой каменщика. Какой была изначально кладка, такой и оставалась: как новенькая!

Мне хотелось узнать, как держится купол, опиравшийся лишь на стены. С корзинами торфа, охапками сена ходили по нему родители, старшие сестра и брат. Купол служил потолком погребу, куда я, помогая матери, лазил за картошкой. Так же, как и снаружи, он удивлял целыми кирпичами и отсутствием каких-либо крепежей. Получалось, что немалый груз держался на силе раствора.

Хранились тут не только картошка, но и свёкла, морковка, капуста и яблоки. Урожай оставался свежим всю зиму. Ступеньки сделаны из красных кирпичей, что пошли также на стены и купол. Ровные, вечные. Лишь их края на ступеньках пообтёрлись от ног и времени. Спущусь сюда знойным летом — рад бодрящей прохладе. В январские двадцатипятиградусные морозы радовало тепло. А сколько людей спускалось в погреб? Время постройки скрыто глубиной веков. Бабка, которая жила здесь до нас, умерла в преклонном возрасте. Ей предшествовали другие поколения.

Позже я увидел красные кирпичи в стенах старинных православных церквей и часовен. Раствор напоминал применённый при возведении стен и купола в погребе. Эта всамделишная внешняя связь мне показалась бесспорной, когда я узнал в школьные годы: Старые Бобовичи прежде принадлежали Киево-Печерской лавре. У неё в России находились в собственности как крестьяне, так и кирпичные заводы. Давнее влияние монастыря ощущалось в быте, характере исконных бобовцев. В их хатах на видных местах — божницы.

Я сделал впоследствии вывод: внедрённое столетиями сознание, веру не выкорчевать. Архетипы прошлого представились мне в родном селе подобием древней кирпичной кладки нашего купола, просуществовавшей века и до сих пор не имеющей изъянов.

7. Легенда о святом озере

Мой брат Гришка младше сестры, зато меня намного старше. От него я впервые услышал о Святом озере и о том, что оно возникло на месте храма, провалившегося под землю. Я хоть и бывал уже на речке нашей, но только в ближних местах и не один. Гришка с друзьями ходил купаться подальше. Удалённые места мне, ребёнку, казались таинственными и своей таинственностью пугали не на шутку. От брата не удалось узнать подробностей; скорее всего, он и сам их не знал. Однажды на мой вопрос ответил случай.

Явилась к нам незнакомая мне бабка. Одета в чёрном, с высохшей ореховой палкой. Неокоренной. Поставила её в угол возле печки, где находились кочерга и ухват. Перекрестилась на божницу с иконами, поклонилась. Села на лавку — длинную скамью вдоль стены. Я тихо лежал на тёплой печи; можно было подумать, что сплю. Мать накормила гостью супом и кулешом с грибами. Поговорили о погоде, дальних родственниках, церковных праздниках, которые прошли или должны начаться. Старушка стала рассказывать про невидимцев, плохих и хороших, а от них перешла к Святому озеру.

По её словам, было в стародавние дни ровное, будто блин, поле. И стояла на нём церковь, в которой служил батюшка. Дочка у него раскрасавица. Приглянулась она богатырю, а он — ей. Присылает к поповне сватов, своих приятелей. Они такие же богатыри, и её отцу не по нраву. Решительный был, строгий. Убирайтесь отсюда, сказал им, чтоб духу вашего я не чувствовал. И только он отказ произнёс, сваты с попова двора выехали. А храм с батюшкой и его дочкой-красавицей тотчас исчез под землёй. Вместо ровного поля появилось спокойное озеро. Его-то и прозвали Святым.

Позже я узнал, что к попу наведывались не такие богатыри, как уже тогда мне известный Илья Муромец, а невидимцы из потустороннего мира. Потому батюшка на них и рассерчал, потому и прогнал их, не задумываясь.