Возраст выбора

В середине осени вся школа грустила из-за смерти нашего историка, хотя само по себе это событие никого не удивило, так как он уже годился многим из нас в дедушки и даже в прадедушки. Вспомнила, как в пятом классе он, рассказывая нам про древних греков, то и дело использовал слово «тиран». Мелкой мне этот термин так понравился, что я стала его употреблять по поводу и без. Я не позволяла и не позволяю себе ругаться матом, так что именно это слово я превратила в своё коронное оскорбление.

Как раз про Кабаниху могу написать так: она явно тиранша. Напоминает мне мою мать, которая на ровном месте с ума сходит, если понимает, что что-то не может контролировать. По-моему, это даже звучит смешно: как можно пытаться контролировать других, если ты не можешь контролировать себя в состоянии, когда тебе не дают контролировать других? Но мамины начальники, знают мою маму хуже, чем я её. Поэтому она работает директором нашей школы.

Знал бы кто-нибудь, как меня злит, что я вынуждена чуть ли не всю осознанную часть жизни сталкиваться с людьми, для которых я — не Камилла, а всего лишь ребёнок директора школы. А когда хожу по школьным коридорам, украдкой слышу шёпот одноклассников, параллельников и других учеников, между собой брезгливо называющих меня «дочкой дирека». Больше всего хочется биться головой о стену не из-за клички, лишающей меня моего «я», а из-за нелепого положения по учёбе, в котором я оказалась. Если учусь хорошо, то всегда обижаются одноклассники. По их косым взглядам после каждого выхода к доске я понимаю: они считают, будто учителя специально завышают мне оценки, якобы так подлизываются к директрисе или просто заранее боятся, что я сама начну их шантажировать горячо любимой мамой, если мне поставят двойку или тройку. Доказывать им обратное нет вообще никакого смысла. Всё равно не поверят.

Тем более что в их словах, наверное, всё-таки есть крупица правды. Есть парочка учителей, кто будто специально закрывает глаза на мои огрехи, а ведь за них по-хорошему можно было бы снизить оценку на балл. Так и сегодня учительница по литературе Машидат Рашидовна будто бы не заметила, что я запнулась из-за того, что забыла, как по-настоящему зовут Кабаниху. Я чуть было не назвала имя своей матери — хорошо, что спохватилась. Какого-нибудь двоечника — например, Идриса — она бы на этом моменте точно осадила и отправила его обратно, прямиком на «Камчатку».

Опрос закончился. Я села с заслуженной (но не на сто процентов) пятёркой обратно за парту и тут же перестала следить за ходом урока. Сегодня мне не интересно было вступать во всякие дискуссии с одноклассниками и учительницей. В мыслях я возвращалась к тому, что происходило двумя днями ранее. Произошла мама. И теперь всё вокруг — от классики русской литературы до еле слышных диалогов в фойе — напоминает о том, как же сильно на днях она мне испортила настроение. Вот это она действительно умеет делать непревзойдённо.

В её поведении и кроется обратная сторона моего странного положения по учёбе. Одноклассники обижаются, что я хорошо учусь, а она негодует из-за того, что мне не хочется учиться ещё лучше.

И из-за этой её тревожности мы снова поссорились, когда обсуждали моё будущее.

***

Позавчера репетиторша по биологии написала мне, что разочарована результатами пробника. Понятное дело, что тридцать восемь баллов — это явно не тот результат, которого от меня ожидали. А от меня ждут как минимум крепкие девяносто баллов, если не больше.

Я догадывалась, что мама сама заведёт об этом разговор, а папа-врач, точно поддержит все её аргументы. Кстати, выбрать для сдачи ЕГЭ биологию и химию меня заставили именно с подачи сутками пропадающего на работе отца. Однажды за ужином, на котором мы обсуждали выбор моей будущей профессии, он заявил, что сфера образования — это «яма», а в случае с медициной есть хотя бы какой-то шанс выучиться на достойного специалиста, обрасти связями и принести деньги в дом. А мама с ним согласилась. Похоже, на позиции директора она и сама понимает, в какой «яме» пребывает уже много лет. Помимо этого, доходы с папиной практики и в самом деле составляют большую часть семейного бюджета.

Сидела у себя в комнате на втором этаже. И тут снизу громко и слегка раздражённо раздалось:

— Камилла, сюда иди!

Как бы и сколько бы я ни готовилась к этому моменту, сердце всё равно меня ослушалось и застучало в ускоренном темпе. Неспешно спустилась и прошла в залитую ярким белым светом гостиную. Иногда кажется, что родители сошлись именно на любви к белому — один носит по работе белые одежды, другая обожает оформлять весь интерьер в белоснежных тонах. Трудно не слететь с катушек, когда живёшь в такой атмосфере.

— Да, мам? — спросила я, сделав секундную паузу после первого слова.

Она посмотрела на меня своими до невозможности карими глазами, белки которых после, очевидно, напряжённого дня заметно покраснели. Во взгляде читалась не только усталость, но и раздражение. Сидящая в кресле реальная версия Кабанихи перевела взгляд на телефон, бегло просмотрела что-то на экране и наконец произнесла:

— Тридцать. Шесть. Баллов — тянула она — И когда ты мне собиралась об этом сказать? Почему я узнаю об этом не от тебя?

В ответ я закатила глаза:

— Вообще-то тридцать восемь. И я хотела тебе сказать. Просто какая разница, если Мадинат Камильевна всё равно всегда тебе дублирует информацию? Ты и так её каждую неделю достаешь, что там у меня и как.

— Ладно, допустим, — вынужденно согласилась она, и, на пару секунд замолчав, прикусила нижнюю губу — но баллы свои как ты оправдаешь? Ты уже с лета занимаешься, а результата — ноль!

— Мам, я только в десятом классе, — огрызнулась я — До ЕГЭ ещё куча времени. Ты же сама знаешь.

Теперь раздражённо смотрела по сторонам уже она.

— У тебя по обществознанию пятёрка? Я не путаю?

— Да, пятёрка — ответила я, удивившись — а какое это отношение имеет сейчас?

— ПРЯМОЕ! — чуть ли не выкрикнула она — если у тебя пятёрка, то у тебя должно хватать мозгов, чтобы понимать, что нам деньги с неба не падают.

— Аааа, — дошло до меня — то есть всё дело в деньгах? Вам с папой просто жалко потраченных на репетиторов денег?

Я с опаской глядела на маму. Мне казалось, что она с её взрывным характером сейчас просто не выдержит и начнёт кричать до потери голоса. Но она, к моему удивлению, сдержала гнев и от нервов лишь теребила свои каштановые волосы — этой чертой внешности я особенно похожа на неё.

— Дело даже не в деньгах, а в твоём наплевательском отношении, — со вздохом продолжала она — Ты вообще несерьёзно себя ведёшь. А речь о твоём будущем.

Я еле сдерживала ярость:

— Я сто раз уже вам говорила, что я не хочу быть врачом. Мне это неинтересно! Да я не хочу себя заставлять заниматься этой биологией и этой химией. Это вы меня заставляете и только зря тратите деньги. Ты же знаешь, что в одиннадцатом классе я всё равно выберу другие предметы.

— Да-да, конечно, — с ухмылкой ответила она, скрестив руки на груди — выбрось уже из головы свои эти фантазии. Нашлась тут актриса погорелого театра. Я тебе ещё раз объясняю: пока ты живёшь в этом доме на наши деньги, у тебя только одна обязанность — учиться, учиться и ещё раз учиться. Мы разве с тебя ещё что-то требуем? Ты, что ли, тут каждые выходные весь дом вылизываешь или отцу каждый вечер готовишь?

— Ну, — громкость моего голоса готовилась возрасти до запредельной, — я только рада, как ты сказала, учиться, учиться и учиться. И я точно знаю, что хочу стать актрисой.

Последнюю фразу я попыталась произнести с уверенностью, но думаю, что вышло так себе.

А она в ответ лишь рассмеялась:

— Камилла, я поражаюсь просто твоей наивности. Ты много успешных дагестанских актёров видела? Ты туда в большое кино так просто не пробьёшься. И в театрах твоих то же самое. Везде копейки платят, а в Большой или в Мариинку попадают единицы.

— Всё то же самое можно сказать и про мед, — отбивалась я — в обычных больницах много не заработаешь, а в частных места тоже не на всех есть.

— Нуу… знаешь, если хорошо учиться, то всё нормально будет. И папа тебе, если что, поможет.

— Да мне не нужна эта помощь! — обиженно и громко, сквозь проступившие слёзы ответила я — Вы с папой будто одолжение мне делаете. Типа заранее говорите: у тебя вообще ничего не получится, но ты не беспокойся, мы тебя пристроим, куда надо.

С этими словами я рухнула на диванчик. Повисло неловкое молчание, которое нарушали лишь мои всхлипы. Хоть я и опустила голову в пол, мне было очевидно, что мама встала со своего кресла и начала обеспокоенно тереть виски, словно она о чём-то напряжённо думала. Это была уже до боли знакомый сценарий — так заканчивалось большинство наших конфликтов. И в тот момент, как и во все остальные, у меня на языке вертелось только одно слово: тиран.

Тут она аккуратно уселась рядом со мной и строго сказала:

— Так. Посмотри на меня.

Я нехотя подняла голову, но старалась смотреть ей куда-то за спину, по-прежнему стесняясь глядеть прямо в глаза. Опасно было на неё орать, но я тем не менее это сделала.

Она продолжила:

— Есть у меня для тебя одна идейка. Актрисой хочешь быть, говоришь?

У меня аж дар речи пропал от такого вопроса. Зачем она его задаёт, если уже знает ответ? Поэтому я лишь молчаливо робея, кивнула в знак очевидного согласия.

— Смотри. На нас в этом году повесили участие в региональном конкурсе школьной самодеятельности. Понимаешь, к чему я?

Её слова меня насторожили.

— Не совсем…

— Так вот, — с самодовольной, хитрой улыбкой директрисы продолжила мать — даю тебе шанс проявить себя. Ты и так участвуешь во всяких школьных активностях, так что никого не удивит, если ты в рамках этого конкурса возьмёшься за полную организацию… спектакля, приуроченного к последнему звонку! Раз ты так горишь этим, организуй всё сама. Сделай всё без моей помощи. И, конечно, сыграй главную роль! Вот тебе свобода действий, раз ты так её просишь.

Кабаниха двадцать первого века аж сияла от сказанного — настолько ей понравилась собственная идея. А я сидела, вцепившись в диван. Очевидно, плохо скрывая накатившую тревогу и страх.

— Ты… ты серьёзно? — запиналась я — До конца мая осталось от силы три месяца. Как я всё это успею? Что говорить учителям?

— Если захочешь, то успеешь. А с учителями я разберусь. Ты ведь будешь отстаивать честь школы. Они поймут.

— Ну да, ну да. Как только школа узнает, что я буду ставить спектакль и играть в нём главную роль, все сразу начнут стебаться надо мной. Все будут говорить, что я в этом спектакле только из-за того, что я — твоя дочка!

— Может, это и будет, не знаю, — кисло улыбнулась она — но и другого шанса у тебя не будет, Камилла. Или ты делаешь, или нет. А если сделаешь успешно и выиграешь приз, то… мы ещё подумаем над твоим будущим.. Ну, а если нет… ты сама знаешь. Договорились?

Сейчас я была явно не в том положении, чтобы кричать, что у неё нет никакого права заставлять выбирать меня только из этих двух опций. Но я злилась. И меня так взбесила эта несправедливость, что во мне внезапно что-то щёлкнуло и тут же, буквально на считанные секунды вспыхнул азарт.

Я, натягивая улыбку, резко бросила:

— Договорились.

***

Вчера я весь день не могла ни на чём сконцентрироваться. Меня постоянно одолевали мысли о том, что мне предстоит реализовывать вот настолько масштабный проект. Я с ужасом представляла себе всю эту картину: как мечусь по школе, выискивая потенциальных кандидатов на роли в спектакле, а все вокруг лишь крутят пальцами у виска, а потом, смеясь, этими же пальцами тыкают в меня — странную и зацикленную на своих увлечениях ученицу, которая, на их взгляд, ничего не может сделать сама без помощи своей над всеми властной мамки-директрисы.

Настолько была погружена в себя, что в этот день даже не замечала шушукающихся рядом со мной людей, которые с энтузиазмом выдавали однотипные и избитые шутки про меня. Мне кажется, каждый класс рано или поздно распадается на сосуществующие в зыбком перемирии стайки, которые объединяются по интересам. Наш десятый класс не стал исключением. Если раньше, где-то до восьмого или даже девятого класса я могла более-менее нормально общаться со всеми, то потом, уже по мере взросления, внимание мне оказывали всё реже и реже.

Просто со временем общаться с «дочкой дирека» стало для остальных чем-то немного… постыдным. Школьники, особенно старшеклассники, плохо относятся к моей матери. Она на своём посту довольно жёсткая и, буду честной, вредная, так что одноклассников и одноклассниц по-человечески я понимаю. Но они ведь не могут ей ничего сделать. Поэтому переносят весь свой гнев на того, до кого могут дотянуться: до дочери-ученицы. И я вообще не в восторге от того, что за различные замечания и вызовы родителей в школу приходится в итоге отвечать мне. Думаю, любая другая девочка на моём месте просто пошла бы и пожаловалась матери: так и так, меня травят. Но я не могу и не хочу этого делать. Идти и жаловаться ей — это значит признать не то, что собственную слабость, а, что ещё хуже, зависимость. Мне же больше всего на свете хочется перестать зависеть от родителей и их решений, которые они то и дело навязывают. И даже если допустить, что я приду и начну ей плакаться, никакой пользы мне это не принесёт. Я уверена в этом на сто процентов. Эффект будет ровно обратным: все продолжат смеяться надо мной и обвинять меня в том, что я — гнусная ябеда, пользующаяся высоким положением родителя-тирана.

Вот из-за этого всего я и продолжаю удивляться, что Диана до сих пор рядом со мной. Она — моя параллельница и лучшая подруга. Опять же, хотя бы с собой надо быть честной: она единственная подруга. Для того, чтобы со мной дружить, надо уметь плевать на мнение общества — и как минимум это уже вызывает у меня восхищение. Ещё она умеет поддержать. Если мне надо снять какой-то ролик для школы, она с радостью примет участие вместе со мной. А в моменты, когда мне так и хочется плакать, она внимательно выслушивает. Спокойно, не перебивая и не бросаясь непрошенными советами.

Вчера был как раз такой день. Я ещё перед последним уроком предупредила её, что хочу поговорить с ней на улице после звонка. Она с плохо скрываемой тревогой и с ещё более очевидным живым интересом глядела на меня в ответ, словно гадая, что со мной приключилось на этот раз. Хотя, думаю, всё было довольно понятно: пока остальные девчонки страдают по недосягаемым мальчикам из параллелей, других школ и даже колледжей, я страдаю из-за властолюбивой мамули.

— Ну, что там у тебя? Рассказывай — сказала мне Диана, как только мы оказались в укромном уголке на территории школы.

Я обрисовала ей ситуацию, начав немного издалека — с рассказа о том, как же отстойно было писать пробник по биологии для репетиторши. Говорила, как же я устаю от этих валящихся на меня отовсюду допов, из-за которых у меня не остаётся времени практически ни для чего, что мне по-настоящему интересно.

Диана, как и всегда, внимательно вслушивалась в каждое моё слово. Мне показалось, что я рассказывала слишком бегло и не в меру суетливо, но даже в таком темпе я между делом успела повнимательнее разглядеть подругу. Словила себя на мысли, что в отличие от меня она практически в любой ситуации остаётся необычайно красивой. Её овальное, слегка оливкового цвета лицо приковывало внимание не хуже, чем дома, где на Уразу-байрам раздают чипсы с баночной колой, приковывают внимание детей[1]. Для понимания степени её красоты, наверное, достаточно только этого сравнения, но будет несправедливо, если я не упомяну её проницательные глаза, выстроенную из ряда ровных, белоснежных зубов успокаивающую улыбку и аккуратную чёлку, которую она по привычке то и дело заправляла за ухо.

Тем временем я так заговорилась, что она не выдержала и прервала меня на полуслове:

— Кам, постой… постой. Ты ведь не только из-за биологии меня позвала? Обычно тебе всегда пофиг было на неё, а тут ты вдруг распереживалась. Дело в другом? Я права?

Мне стало неловко и приятно одновременно. Неловко — потому что меня вот так с лёгкостью разгадали. А приятно — потому что в очередной раз убедилась, что Диана реально понимает меня и мои чувства. Даже тогда, когда я увиливаю и ни о чём не говорю прямо.

— Нуу, да…. — стесняясь, ответила я.

— Колись, колись — пытаясь ободрить, улыбнулась она — неужели втрескалась наконец в кого-то что ли?

— Что? — я опешила на секунду, а потом посмеялась в ответ — Нет!

— Ну, а что тогда? Патимат Магомедхановна опять?

Патимат Магомедхановна — это, если что, моя мать.

— Да, она…

Я начала рассказывать ей про то, что мама поставила меня перед фактом: либо я круто организую спектакль, либо навсегда забываю о своей мечте и иду в предварительно ненавидимый мной медунивер. И вот тут моя речь была ещё более эмоциональной. Обычно я стараюсь держать себя в руках, но тут расчувствовалась, на мгновения забыв, что вообще-то в любой момент тут мимо могут проходить люди и увидеть, что я размахиваю конечностями, верчу головой и, что худшее, плачу. В конце концов я просто обессилила и застыла в молчании на пару секунд.

Подруга попыталась перевести всё на позитивную ноту:

— Нуу, слушай… как минимум один помощник у тебя уже есть, считай — тут она подмигнула — понимаешь?

— Спасибо, но, блин, мне вообще перед тобой неудобно — вздохнув, ответила я — не хочется постоянно ныть, но… так получается. Извини. И не стоит мне помогать, у тебя ведь и так своих дел по учёбе хватает.

— Кам, не переживай — продолжала улыбаться она — Для лучшей подруги время у меня всегда есть.

— Но на тебя ведь тоже давят с этим МГИМО…

— Давай об этом поговорим в другой раз — прервала она меня и переключила тему — Не слышала ничего подозрительного?

Я отрицательно покачала головой. Диана повернулась, сделала пару шагов в направлении стоявшего неподалёку дерева. Неожиданно для меня она окликнула Паркера.

Паркер — это Ислам с параллели, то есть одноклассник Дианы. Я регулярно наблюдаю за их болтовнёй на переменах, но подруга уверяет, что он — просто приятель. И если бы я не знала Паркера (в основном по рассказам Дианы и других людей), то сомневалась бы, стоит ли верить подруге, которая говорит, что она относится к нему как к брату. Он — высокий, атлетично сложенный, зеленоглазый парень с в меру грубым лицом — смотреть на него и правда приятно. Но это и не удивляет — всё же он спортом занимается, как говорит Диана. А единственное, что выдаёт в нём внутреннюю несобранность — это неухоженные, порой всклокоченные тёмные волосы.

Но по словам Дианы, которые подтверждают слухи, он тот ещё фрик. Он постоянно таскает с собой фотоаппарат, почти ни с кем не общается в школе, часто утыкается носом в книжки (он единственный, кто на полном серьёзе ходит в школьную библиотеку), довольно безвкусно одевается и до сих пор таскает с собой мамины сэндвичи или каши вместо того, чтобы просто, как и все, покупать булочки в столовке или бегать в магазин после уроков. Чаще всего он буквально приходит, «отстреливается» на уроках и уходит — больше ему, кажется, ничего не интересно.

И тут случилось то, что ещё сильнее убедило меня в изначальном мнении о нём. Мы с Дианой подошли к нему и увидели у него в руках тот самый фотоаппарат от Sony, которым он раньше постоянно выпендривался у всех на виду. Оказалось, он проводил тут свою очередную странную съёмку. Диана говорила, что он принципиально не снимает людей, якобы он специализируется на другом типе фотографии. Я же думаю, что это ещё одно проявление его странного характера — как будто он, как и моя мама, упивается доставшейся ему маленькой властью, хочет распорядиться ей по максимуму и этим насолить всем окружающим своей категоричностью.

Посмотрели, что он там заснял. Он и правда снимал то дерево, то небо, то просто округу. На паре снимков совсем чуть-чуть оказались мы. Эти фото он стёр из галереи в нашем присутствии, после чего мы с облегчением разошлись.

Из воспоминаний о вчерашних событиях меня выдернул знакомый голос. Мамин, конечно же. Чей ещё. Но что она делает на уроке?

— Я заберу Абакарову на пару минут, хорошо? — сказала Кабаниха II.

Я прямо почувствовала на себе взгляды одноклассников; взор их перемещался то с меня на мать, то с матери на меня. Они разглядывали нас обеих с любопытством и тайком хихикали. Так, чтобы мамуля не обратила на это внимание, но в то же время и так, чтобы их эмоции распознала я.

— Мам, что случилось? Для чего меня с урока забирать?

— Сейчас зайдём ко мне в кабинет. Я всё объясню.

Мы шли по коридорам, а я так и понятия не имела, что случилось. Она решила уволиться и первым делом сообщить мне? Позвонила другая репетиторша и пожаловалась на меня? Или неужели она каким-то образом подслушала, что я наболтала Диане вчера после уроков?

Но я никак не ожидала, что дело совсем в другом. Мама достала ключ, открыла им кабинет и пропустила меня вперёд.

Я зашла в кабинет и от неожиданности чуть не подпрыгнула. За гостевым стулом сидел Паркер.

— Знакомься, Камилла — с пафосом объявила Кабаниха II — вот и первый член твоей театральной команды.