Возраст выбора

— Нигилист — это же типа человек, который против всех социальных норм? — отвечал я — Вот у нас в школе считается зашкваром участвовать во всём, что дирек организует. И ещё эта её дочка… Так что если я и нигилист, то в этом смысле. А фоткать людей… ну, это не нигилизм.

Тимур прокомментировал:

— Да, какая-то мелочная у вас директриса.

***

Нет, я не планировал фотографировать Патимат Магомедхановну. Это получилось довольно спонтанно.

Мне лишь показалась забавной ситуация, в которой она оказалась на перемене. Я, вопреки собственному правилу, стоял в коридоре с камерой наперевес и гадал, что бы такого классного заснять сегодня; всё ещё продолжал проводить фотографические испытания на людях. А съёмка ураганом нёсшейся малышни из пятого класса — то ещё испытание. Не каждому дано круто снимать людей в динамике. Для меня это особая форма искусства, которым можно овладеть лишь со временем, потраченным на постоянную практику.

Но вообще-то в мои планы не входило, что эти самые пятиклашки просто возьмут и собьют директрису, которая аккуратно несла в руках целую кипу разных бумаг. Всё произошло настолько молниеносно, чтодолжным образом среагировать и вернуться в реальность я попросту не смог. Я продолжал по инерции щёлкать всё, что попадало в объектив: момент за секунды до падения, захватывающий дух момент падения, разлетевшиеся по всему коридору листы бумаги, и, разумеется, растерянное и потрёпанное лицо Магомедхановны, уставившееся прямо в камеру. Этим своим шагом она словно пробила четвёртую стену и реанимировала рациональную часть моего мозга, осознавшую, что я только что сотворил и чем в перспективе мне это всё грозит.

Поистине виноватая школота воспользовалась моментом и разбежалась, а некоторые, более старшие очевидцы, помогали собирать упавшие вещи, еле сдерживая так и напрашивающийся смех. В таком положении у меня не оставалось просто никаких шансов на прощение. Я уже понял, что весь гнев будет перенаправлен прямо на меня.

И не ошибся:

— Фамилия? Класс? — поднявшись, строго спросила меня директриса тоном, ставившим крест на потенциальном помиловании.

— Гаджиев, из 10 «Б» — ответил я и затаил дыхание.

Что же она сделает? У меня в голове была всего одна догадка. Она наверняка заставит меня удалить фотки, а затем заберёт фотик и отдаст его только в руки моим родителям, перед этим предупредив их, что за следующую подобную выходку меня просто вышвырнут из школы.

— Хм. Понятно. Идём со мной.

Пока мы шли по коридору, раздался звонок на урок, но в ушах стоял совершенно другой звон — тот, что бывает, когда сильно волнуешься. Я никогда раньше не попадал в кабинет директора. Не могу назвать себя самым примерным учеником в школе. Скорее, мне просто везло — я, как и все, время от времени вытворял глупости, особенно когда был помладше. Поэтому было вдвойне обидно, что мой первый залёт случился именно из-за моего увлечения, которое вообще-то не приносит никому никакого вреда. Ещё было боязно — если пахан узнает о случившемся, то точно воспользуется моментом, чтобы отжать у меня вещь, которой я так сильно дорожу.

Наконец мы оказались в кабинете. Она жестом указала мне на свободный стул. Я присел и стал морально готовиться к предстоящей казни.

Директриса, прежде чем начать обвинительную речь, рефлекторно стряхнула с себя невидимые мне пылинки, которые ей, судя по всему, достались после прямого столкновения с полом.

— Так-так-так, Гаджиев… как тебя зовут, напомни? — подчёркнуто серьёзно спросила она.

— Ислам.

— Ислам, такой вопрос: ты для чего в школу приходишь?

Как же бесит этот вопрос! Потому что на него нет правильного ответа. Скажешь «учиться» — и тебя мигом убедят в том, что ты на самом деле врёшь и приходишь заниматься всякой ерундой. А если ответишь каким-нибудь другим словом, то в ответ тебе поцокают языком и отругают за то, что не было произнесено слово «учиться». А ещё попутно внушат чувство вины — типа своим поведением позорю не только себя, но и родаков.

Но это я только сейчас осознаю, анализируя произошедшее. В тот момент я выдал самый очевидный вариант:

— Ну, как и все. Учиться.

— Ага. И как у тебя дела с учёбой?

— Я хорошист.

— Хорошист?

— Ну, почти — неуверенно сказал я — По химии, к сожалению, у меня тройка.

— А какой, кстати, у тебя сейчас урок? Скажу учителю, что я тебя забрала.

— Химия.

Она недовольно посмотрела на меня, словно это неловкое совпадение было для неё чем-то личным:

— Вечно у вас всех проблемы с этими предметами. Лучше бы ты химией занимался, а не вот тем, чем ты промышляешь. Вот скоро запретят эти все гаджеты в школу носить, и хорошо будет. А то уже живёте в этих айфонах.

Я торжествующе возразил:

— У меня нет смартфона. А с камерой в интернете на уроке не посидишь.

Её будто не удивило, что я не хожу с обыкновенной сенсорной мобилой с доступом в инет. Она лишь нервно подвигала бровями и сказала:

— Ну и славно. Фотки ты удалил? Или особое приглашение нужно?

Эх, а я так надеялся, что смогу их оставить! Пришлось расставаться с этими эксклюзивными материалами прямо у неё под носом. Покончив с фотками, я спросил:

— Это всё? Я могу идти?

— Размечтался — со злобной ухмылкой ответила директриса — Давай номер отца!

Такое развитие событий меня не очень устраивало. Этого я допустить просто не мог, иначе моей мечте придёт конец.

— Патимат Магомедхановна, может, не надо? Я же удалил фотографии! Я больше не буду приносить фотоаппарат в школу, только не говорите отцу… пожалуйста…

Унизительно звучит, конечно, но… хотя какие могут быть «но»? Не буду оправдываться.

— Надо было раньше головой думать — ответила она и направилась к двери — а номер я у классной твоей возьму, раз ты сам не хочешь делиться.

И тут я вытворил что-то совсем безумное. Я вскочил с места, обогнул Магомедхановну и преградил ей путь из кабинета. Наверное, я должен был как-то спокойно убедить либо напротив встать на колени и слезливо целовать ноги, но выдать я смог лишь неловкое, но громкое:

— НУ, ПОЖАЛУЙСТА!

Она нахмурилась и уставилась на меня так, словно я вытворил что-то неприемлемое — не поспоришь, я определённо поступил именно так.

— Хорошо, Гаджиев. Но только при одном условии. Выполнишь?

Я на радостях произнёс скороговоркой:

— Да, да! Конечно, сделаю всё, что скажете!

Её то ли позабавил, то ли искренне обрадовал мой ответ. Она сказала мне сесть на стул и ждать её возвращения. Она вышла и закрыла дверь на ключ — видимо, для максимальной уверенности в том, что я никуда не исчезну.

Думал о том, может ли она специально не вернуться и оставить меня в своём кабинете на весь день. Неловко было даже представлять свои крики «ПОМОГИТЕ! ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ, КТО-НИБУДЬ!». Вместо этого я сконцентрировался на окружавшей меня обстановке. Кабинет Магомедхановны и близко не был хоромами, но был достаточно просторным, чтобы не страдать от клаустрофобии — и на том спасибо.

Смартфона у меня не было, так что список развлечений во время нахождения в этом импровизированном зале ожидания моей казни был сильно ограничен. Играть в «Змейку» на Nokia-«фонарике»? Как вариант, но собственный рекорд я вряд ли побью. Достать из портфеля учебники и быстро сделать домашку на другой день? Лень. Посмотреть, что есть интересного в этом кабинете? Родители учили, что трогать чужие вещи нельзя, а простыми гляделками себя не развлечёшь. А потом я последовал совету директрисы и подумал головой. Решил, что буду не просто смотреть, а сфотографирую.

Увы, фотографировать оказалось особо нечего. Атмосфера в её кабинете была до невозможности стерильной, будто несколько раз в неделю сюда наведывался клининг и наводил идеальный порядок. Придраться было совершенно не к чему, если не считать собранных мятых (после той самой стычки в коридоре) бумаг, оставленных на рабочем столе. Мне гораздо ближе концепция творческого беспорядка. Тут же всё выглядело ровно так же скучно, как и на бесплатных снимках с фотостоков, которыми обычно сопровождаются новостные заметки на различные темы.

Единственное, что приковало моё внимание — стоящая на том самом столе фоторамка. Я развернул её к себе и увидел фотографию, на которой директриса обнимала… Камиллу. Я давно знал, что она — её дочь, но особо никогда не заострял внимание на этом факте. Но в тот момент — когда я посмотрел на их совместное фото — я удивился ровно двум вещам. Во-первых, Магомедхановна широко улыбалась на этом снимке, что казалось безумно неестественным, ведь в реальной жизни я практически никогда не видел, чтобы она по-доброму улыбалась или от души смеялась. Её максимум — окинуть собеседника иронично-злой ухмылкой. Во-вторых, фото наглядно дало понять, как же они друг на друга похожи. И, судя по всему, это фото было сделано года так два назад, ведь сейчас Камилла выглядела по-другому — не так, как на этой фотке. Было заметно, что она за эти пару лет окончательно превратилась из девочки в девушку. Наверняка проходящие мимо неё на улицах парни и не подозревают, что ей всего шестнадцать, а не двадцать один, как они могли бы подумать на первый взгляд.

Я уже готов был к тому, чтобы на память запечатлеть интерьер этого заурядного кабинета, как вдруг услышал, как за дверью приближаются шаги, а следом — поворачивается ключ в замке. Не знаю, как, но я успел за считанные мгновения отложить в сторону и рамку, и фотик — так, будто я ничего и не трогал.

Дверь отворилась, и… я ожидал чего угодно, но не того, что увидел. Вслед за директрисой вошла Камилла. И тут Магомедхановна объявила:

— Знакомься, Камилла, вот и первый член твоей театральной команды!

Я прифигел от такого заявления. Какой команды? Театральной? Где я, а где театр? Что за бред?

По выражению лица Камиллы я догадывался, что аналогичные мысли появились и у неё на уме. Она их и озвучила. Причём так, будто меня в кабинете вообще не было:

— Мам, ты шутишь? Ты хочешь, чтобы я работала с ним? Как ты себе это представляешь?

Её мать лишь сделала напускное, удивлённое выражение лица и ответила:

— О, так вы уже знакомы? Ещё лучше. Я знаю, что этот молодой человек… — тут она с прищуренными глазами уставилась на меня, словно пыталась вспомнить имя — Эээ…

— Ислам. — напомнил я.

— Я знаю, что Ислам любит фотографировать. Значит, человек он творческий. Вот пусть лучше тебе помогает, а не… — тут она замешкалась — Он сам знает, из-за чего он здесь. Так ведь, Ислам?

Не успел я ответить, как Камилла раздражённо добавила:

— Мда. Кажется, я тоже догадываюсь, почему ты его припахала.

Упс. Видимо, она поняла, из-за чего я здесь, когда увидела лежащую на столе камеру.

— Ну, вот и отлично. Это единственное, в чём я тебе помогла, Камилла. Остальное всё на тебе. Введёшь Ислама в курс дела… а сейчас маршем двигайтесь обратно на уроки!

По тону голоса и мимике директрисы было понятно, что её решение окончательное и обжалованию не подлежит. Камилла со злостью хлопнула дверью и вышла из кабинета, а я поплёлся вслед за ней, но в отличие от неё не проявлял особых эмоций. Она даже не обернулась, и было понятно, что идея матери ей точно не нравится, так что даже разговаривать со мной она не намерена. Но, блин, будет не очень хорошо, если она вот так возьмёт и просто опрокинет меня. Уж лучше хотя бы для галочки что-то пофоткать или поснимать там, чем.. да я даже всякие столы и стулья для декораций готов таскать. Реально лучше это, чем вовсе лишиться камеры, а вместе с ней — потерять возможность снимать хоть что-то. Но я и не думал, что ситуация будет настолько трагикомичной: похоже, надо будет просить Камиллу взять меня к ней на работу (уже стрёмно звучит), а не ей упрашивать меня помочь.

Что на неё нашло? Я настолько увлёкся этим вопросом, что не заметил, как уже чисто по инерции направлялся туда же, куда и она — хотя, очевидно, классы нам нужны были разные, не говоря уже об этажах. Поток мыслей нарушил её же голос:

— Паркер, у тебя вроде другой урок, зачем ты за мной шастаешь?

Вопрос сбил меня с толку. Действительно, зачем? И я выдал в ответ первое, что пришло мне в голову, даже не успев это как следует обдумать:

— Эээ…дашь мне свой номер телефона?

Весь идиотизм сказанного я прочувствовал в тот момент, когда взглядом поймал у неё целую гамму эмоций. Кажется, в первые миллисекунды смотревшее на меня лицо стало чуть более острым из-за нахлынувшей ярости. Однако — как бы написал типичный русский классик — её гнев быстро сменился на милость. Но на самом деле это была даже не милость и не милосердие, а, скорее, снисхождение. Ну, типа: «Такой дебил этот Ислам, ну и что с него взять?»

— Тебе лень было придумать подкат? — спросила она то ли всерьёз, то ли шутя — Не знала, что ты такой прямолинейный.

— Ты меня неправильно поняла, — я постарался сохранить невозмутимое выражение лица — мне нужен твой номер, чтобы потом написать тебе по поводу деталей твоего театра, ну, или что ты там собираешься устраивать. Я же должен знать, что вообще делать должен.

— Ааа, ну, ты бы так и сказал — ответила она, стеснительно почесав затылок — я тебе скину ссылку на свой ВК. Напиши мне в ЛС.

— Я же там не сижу.

Она с удивлением посмотрела на меня — так, будто я опять как-то странно пошутил. На это молчаливое удивление я ответил не менее безмолвным извлечением Nokia-фонарика из своего кармана.

— Блин, точно, ты же нигде не сидишь — с фальшиво-грустным пониманием сказала Камилла — Давай тогда я лучше запишу твой номер, позвоню, сброшу и ты сохранишь мой.

Мы быстро проделали эти манипуляции, после чего она добавила:

— Мне не пиши, я тебе потом позже сама отправлю эсэмэску — где, что, как и когда. Всё, Паркер, давай, пока, на урок пора.

Эти два предложения она произнесла безумно стремительно, после чего моментально ускользнула в нужный кабинет, даже не дождавшись от меня ответного «пока».

***

Тимур, выслушав мой рассказ до конца, поинтересовался:

— И она тебе ещё ничего не написала?

Я тяжело вздохнул и ответил:

— Пока нет. Вообще надеюсь, что она просто забьёт на этот свой спектакль, а её маман забудет, что я что-то там ей обещал.

— Ну, смотри сам, меньше домашки из-за этой ситуации я задавать не стану — добродушно рассмеялся Тима — а вообще, попытайся найти в этом плюсы. Всестороннее развитие, всё такое.

Я как-то отмахнулся от этого предложения, после чего мы посмеялись уже вместе. Но Тимур посмотрел на часы на запястье и спохватился; мы сидели уже на двадцать минут дольше положенного.

— Ладно, Ислам. Наше время подошло к концу, спасибо за занятие. И не забудь: на следующий раз по русскому напиши то сочинение. Там тема «героизм» или что-то вроде того.

Я молча проводил Тимура, думая о теме этого сочинения.

Она казалась мне и лёгкой, и сложной одновременно. Потому что я точно знал, о ком и о чём буду писать.