Нукер Аттилы. Вторжение

Казнь

Четыреста сорок первый год по новому летоисчислению неспешно вступал в свои права, и поначалу ничто не предвещало беды. Казалось, время застыло в этой глухой провинции Сингидун, на самом отдалённом краю Византийской империи, будто сама история не желала касаться этих забытых богами земель. Крепость Виниан, притулившаяся у стремительного Дуная, жила привычной, размеренной жизнью — но в этой размеренности таилась напряжённая, едва уловимая дрожь, словно воздух перед грозой.

Амбары зажиточных горожан ломились от изобилия: тяжёлые мешки с зерном, туго перетянутые верёвками; ряды бочек с душистым маслом; корзины с крупами, от которых веяло запахом сухих трав и лета. Всё это было приготовлено для продажи или обмена — на меха, драгоценные камни, оружие, без которых здесь, на границе цивилизованного мира и диких степей, нельзя было прожить и дня. Торговля была не просто ремеслом, а искусством выживания, тонкой игрой, где каждый динар имел вес, а каждое слово могло обернуться враждой.

Вдоль единственной улицы, рассекавшей городок на две половины, словно острый нож — тёплую, ещё дышащую паром краюху пшеничного хлеба, — раскинулись ярмарки и базары. Они гудели, как пчелиный улей, наполняя воздух сотней голосов, сотней наречий, сотней запахов: горячего теста, конского пота, пряностей, железа. Здесь смешивались эпохи и культуры, сталкивались миры.

Среди этой разношёрстной толпы можно было увидеть кого угодно: добродушных кузнецов в заляпанных сажей и кровью фартуках, чьи руки знали тяжесть молота лучше, чем мягкость женской ладони; важных патрициев в лёгких туниках, окружённых рабами-телохранителями, чьи лица были лишены всякого выражения, словно высечены из камня; готов в грубых плащах, с глазами, привыкшими к дальним переходам; кочевников-гуннов, которые, несмотря на весеннее пекло, не снимали своих кожаных доспехов и толстых длинных шаровар — будто сама жара была для них не более чем лёгким дуновением ветра.

Мимо этой бурлящей толпы, чеканя шаг, проходили римские легионеры в лёгких медных доспехах. Их движения были отточены до автоматизма, лица — непроницаемы. Они охраняли закон и порядок в этом богом забытом уголке империи, и порядок здесь был особенно нужен. То тут, то там вспыхивали мелкие стычки — как искры, готовые разгореться в пламя. Чаще всего они возникали между продавцами-христианами, для которых честность была не просто добродетелью, а частью веры, и недовольными, «обманутыми» покупателями из числа язычников-иноземцев, для которых торговля была войной, где каждый старался взять своё. И каждый раз эти искры тут же гасились тяжёлой рукой римской когорты.

Вот и сейчас, у одного из прилавков, где торговец из Сингидуна раскладывал кукурузные лепёшки, румяные по краям и мягкие внутри, разгорался новый конфликт. Воздух здесь, казалось, стал гуще, пропитанный гневом и недоверием.

— Вор! Он украл у меня лепёшку! — громко кричал разгневанный римлянин, пытаясь схватить за руку низкорослого кочевника. Его лицо побагровело, жилы на шее вздулись, а в глазах плескалась ярость, смешанная с унижением.

Гунн в ответ лишь мычал что-то неразборчивое, поднимая вверх руки в жесте, который мог означать и покорность, и отчаяние. Его спутник, более рослый и жилистый, с лицом, изрезанным шрамами, словно карта далёких земель, даже вытащил из ножен меч. Холодное лезвие сверкнуло на солнце, отражая блики, похожие на вспышки молний. Он угрожающе направил оружие на торговца, и в этот миг время будто замерло.

Но не успели клинки заговорить, как подоспел отряд легионеров. Их шаги звучали как приговор — чёткие, тяжёлые, неумолимые. Воины быстро обезоружили язычников: один резкий рывок — и меч полетел на землю, звякнув о камни; ещё мгновение — и руки гуннов были связаны за спиной грубой верёвкой, врезавшейся в кожу. Легионеры не разбирались в причинах скандала — им не полагалось разбираться. Их дело было исполнять, а не судить.

Арестованных поволокли к градоначальнику. Им был старый центурион по имени Оквилий — человек, которого когда-то отослали из Константинополя на границу государства за взятки. Теперь он правил здесь с той особой жестокостью, которая рождается из чувства собственной ненужности и затаённой обиды. Оквилий слепо верил в своё превосходство над «варварами», и эта вера была для него опорой, единственной нитью, связывавшей его с величием империи.

Следом за воинами и пленниками бежал обиженный торговец, на ходу размахивая руками и выкрикивая что-то о справедливости и честной торговле. Его голос терялся в общем гуле, но он не сдавался — для него это была не просто пропавшая лепёшка, а вопрос чести.

Во дворе резиденции военачальника легионеры поставили гуннов на колени. Те, несмотря на крики и сопротивление, были вынуждены склонить головы перед чужой властью. Воины замерли в ожидании приговора, их лица оставались бесстрастными, словно они уже видели сотни таких сцен и знали, что дальше последует привычный ритуал.

Оквилий удобно расположился в кресле на возвышении, в тени, откуда ему открывался вид на весь двор, словно на сцену, где разыгрывалась драма по его воле. Его губы, высохшие с похмелья, едва шевелились, когда он позвал толмача — переводчика, единственного человека, способного перекинуть хрупкий мостик между двумя мирами.

— Вы украли у торговца лепёшки? — медленно проговорил центурион, и каждое его слово падало, как тяжёлый камень в тихую воду.

Толмач перевёл вопрос, и гунны, услышав его, переглянулись. В их взглядах читались не только страх, но и горькое понимание того, что здесь, в этом городе, их слова вряд ли будут услышаны. Наконец, один из них, тот, что был повыше и держался увереннее, ответил:

— Мы не крали лепёшки. Мы отдали торговцу деньги за мягкий, свежеиспечённый хлеб, а вместо него он подсунул нам сухие и плесневые лепёшки. Они были несъедобны, как старые тряпки.

Центурион перевёл взгляд на продавца, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на скуку — ему не хотелось разбираться в мелочах.

— Это правда? — поинтересовался он у торговца.

Тот, не задумываясь, выпалил:

— Они лгут! Я продаю только свежие лепёшки — такие, что тают во рту. А вот они обманули меня, отдав мне вместо трёх динар всего лишь два. Клянусь всеми святыми, это чистая правда!

Оквилий снова посмотрел на кочевников, и в этот момент в нём вдруг проснулась дикая, почти звериная ярость. Она накатила волной, смывая остатки рассудка. Эти гунны, эти незваные гости, появившиеся невесть откуда в его краях, олицетворяли для него всё то, что он ненавидел: чужеродность, угрозу привычному порядку, напоминание о том, что империя слабеет.

— Так, так! Значит, ты десятник Аттилы и думаешь, что тебе всё позволено? — процедил он, обращаясь к тому гунну, который говорил от имени обоих.

Тот выпрямился, насколько позволяли связанные руки, и произнёс с достоинством, в котором слышалась не бравада, а холодная уверенность:

— Я десятник великого хана Аттилы. Вы знаете, что мы честно торгуем с вашими людьми и не желаем конфликта с римлянами. Но мы не позволим обращаться с нами, как с рабами.

Ехидная улыбка искривила губы Оквилия.

— Я верю римлянам, но не язычникам, — пробормотал он и, словно играя с судьбой, добавил: — Отрубите им руки за воровство.

Толмач перевёл приговор, и гунны, услышав его, повысили голос, выкрикивая что-то знатному ромею. Центурион посмотрел в сторону переводчика, который промолвил:

— Они говорят, что Аттила покарает вас за бесправие!

— Я подчиняюсь Феодосию, а не варвару.

Важно произнёс военачальник в ответ и пренебрежительно дополнил:

— Я передумал своё решение. Отрубите им головы!

Воины римской империи, привыкшие безотлагательно исполнять приказы, одним взмахом меча, здесь же, во дворе своего военачальника, провели казнь, даже не догадываясь, о тех последствиях, кои повлекло это безрассудное решение.

Онегесий

Высокий ковыль, словно раб перед своим господином, низко склонил голову от порывистого ветра, гуляющего на просторах степной равнины. Ветер нёс с собой терпкий запах полыни и сухой травы, смешанный с едва уловимой сыростью, поднимавшейся от реки. Равнина раскинулась от порогов Днепра, впадающего в бескрайнее море, названное ещё скифами Гирканским, до спокойных вод широкого Дуная. Безграничные просторы Понтийской степи, разрезанные высокими холмами и балками, поросшими невысоким кустарником, вплоть до равнин Паннонии, всегда манили к себе вольных кочевников с многочисленными табунами лошадей, баранов и крутых нравов быков, соперничавших силой даже с зубрами, водившимися в избытке на этой богатой кормом, плодоносной земле.

Дунай, изгибами рассекавший Балканы, в этом месте производил впечатление покорной девицы, заснувшей в тягостных раздумьях. Его воды, потемневшие к вечеру, тихо шелестели, огибая прибрежные камни, и отражали в себе угасающий свет дня. Красота широкой, полноводной реки будоражила воображение и заставляла человека задуматься о своей жизни, остановиться хотя бы на время, чтобы услышать, как замирает мир в преддверии ночи. Именно на этих великолепных, чарующих своей необыкновенной красотой землях и обосновал свой лагерь Аттила — великий вождь всех гуннов.

Вот и сейчас, глядя на красный закат, садившийся за Дунай, отряд всадников молча и настороженно вглядывался вдаль. Степь будто затаила дыхание: даже птицы перестали кричать, и только изредка слышался тихий хруст сухой ветки под копытом или сдержанное фырканье лошади, чуявшей напряжение людей.

Один из всадников, сидевший на рыжей кобыле, явно выделялся из своих сородичей могучим телосложением и непокрытой головой, выходившей, казалось, прямо из широких плеч, на которые падали длинные, с проседью, волосы. Спутанные ветром пряди отливали медью в последних лучах солнца. Спрятанные под высокий лоб маленькие глазки хитро сощурились, обнажая проницательный ум этого человека. Горбатый нос, под коим росли густые усы, сразу говорил о суровом характере своего хозяина. Мясистые губы и волевой подбородок, где нашла себе место редкая борода, выказывали его варварское происхождение. Но даже неопытный взгляд обывателя смог бы сразу определить в этом воине гордую осанку человека, обладающего неограниченной властью. Она явно показывала его высокое положение в обществе. И он бы не ошибся. Потому что это был советник Великого хана гуннов, его первый и главный военачальник — Онегесий.

Ныне ему предназначалась ответственная и тайная миссия: проверить готовность огромной армии хана к великому походу на Византийскую империю. Посланные в Константинополь гонцы с предложением выдать гуннам перебежчиков и творивших беззаконие по отношению к гуннским купцам легионеров возвратились с пренебрежительным отказом императора Феодосия II. Мало того, Римская империя решилась на отчаянный шаг, взяв их под своё покровительство. Это решение переполнило чашу терпения вождя всех гуннов — Аттилы, который решился выступить против Византии, вторгнуться в её земли и покарать тех, кто посмел бросить вызов его власти.

— Скажи, Эллак! Тебе нравится этот закат? — не поворачивая головы, обратился Онегесий с вопросом к сидевшему позади молодому всаднику в медной римской кольчуге.

Кольчуга, когда-то блестящая, теперь потускнела от пыли дорог и копоти костров, а местами покрылась мелкими царапинами. На голове юноши был шарообразный шлем с конским хвостом на её пике — знак принадлежности к отборной дружине. Он покрутил головой и тонкими губами, просипел, будто голос ещё не до конца окреп после долгих переходов:

— Ничего необычного! Закат как закат. Таких мы наблюдали великое множество.

Онегесий усмехнулся, услышав ответ воина, и тихо вымолвил вновь, в его голосе слышалась не насмешка, а терпеливая мудрость человека, видевшего десятки войн и сотни закатов:

— Не скажи! Этот заход солнца необычный. Посмотри, как он окрасился кровью. Это кровь римлян, которые заплатят ею за наших людей, безвинно казнённых вон в той…

Он указал рукой на чуть видневшиеся за Дунаем купола церквей, выглядывавшие из-за деревьев, окаймлявших пологий западный берег Дуная. Купола, едва различимые в сумерках, казались тёмными силуэтами, чуждыми этой дикой, свободной степи.

— …маленькой крепости, давшей начало Великой войне, — закончил он, и в его словах прозвучала не просто угроза, а холодная уверенность в неотвратимости грядущего.

Военачальник сделал паузу, давая словам осесть в сознании спутников, и продолжил уже тише, но с той же твёрдостью:

— Тебе, Эллак, нужно тренировать воображение. Ты сын Аттилы, великого хана гуннов. Его наследник. Чтобы держать в повиновении огромную армию соплеменников, вассалов и покорённых нами народов, необходимо смотреть на всё объёмно, видеть не только то, что лежит перед глазами, но и то, что скрыто за горизонтом.

Молодой всадник, понимающе взглянул вдаль, туда, где небо уже начинало темнеть, а последние отблески заката окрашивали облака в багровые тона. В его глазах мелькнуло что-то новое — не просто уважение, а желание понять, постичь эту сложную науку власти и войны, которой владел его наставник.

— Но у отца есть ещё и брат. Бледо не даст мне стать вождём всех гуннов, — произнёс он, и в этом признании слышалась не слабость, а искренний страх перед будущим, перед борьбой, которая могла развернуться не только с внешними врагами, но и внутри собственного рода.

— Всё переменчиво, мой друг! Видишь, вон там, на севере, в небе показались маленькие тучки. Видимо, ночью пойдёт дождь.

Эллак повернул голову на север и, присмотревшись, увидел маленькие серые пятнышки в синем, безоблачном ещё недавно небе. Они медленно ползли по небосводу, словно предвещая перемену погоды, а может, и судьбы. Улыбнувшись в редкие усики, выглядывавшие под прямым, волевым носом, он подумал: «Как же он хитёр. От его внимания ничего не ускользает. Он умеет говорить о важном так, будто речь идёт о самых обычных вещах».

А вслух, уважительно промолвил:

— Спасибо, учитель, за наставления. Я постараюсь смотреть на всё по-иному!

Онегесий довольно шмыгнул носом, и в этом простом движении чувствовалась удовлетворённость: он видел, что семя мысли упало на благодатную почву. Развернув коня, он проницательно оглядел своих воинов. В их взглядах читалась готовность, смешанная с ожиданием — каждый знал, что этот вечер особенный, что завтрашний день может стать началом чего-то великого или разрушительного.

После чего толкнул короткими ногами в бока рыжую кобылу, громко, при этом, проговорив спутникам:

— Возвращаемся в стан! Всё готово к началу великого похода!

Лошади, будто только и ждавшие команды, дружно повернули головы в сторону лагеря, где уже загорались первые костры, разгоняя наступающие сумерки. Тени удлинялись, сливаясь с темнотой, и степь, только что казавшаяся безмолвной и спокойной, теперь словно гудела от скрытого напряжения, от предчувствия надвигающейся бури.

Совет

В шатре у великого хана было тесно и душно — тяжёлые войлочные стены не пропускали вечерний воздух, а жар от множества тел и масляных светильников делал дыхание тягучим, словно в кузнице перед горном. Пространство казалось сжатым от набившихся в него военачальников: здесь, кроме коренастых, приземистых гуннов с резкими, будто высеченными из камня чертами лиц, резко выделялись своим высоким ростом остготы во главе со своим вождём Валамером — его плечи едва не задевали узорчатые подвески шатра. Рядом стояли аланы и славяне, чьи лица хранили привычную степную неподвижность, будто они уже видели всё, что может случиться в грядущей войне.

Широкоплечие сарматы, похожие на богатырей из древних сказаний, томились в ожидании начала совета у низкого резного стола с яствами. Их руки, привыкшие к тяжёлым мечам и копьям, невольно сжимались и разжимались, выдавая нетерпение. Булгары и гепиды, бывшие вассалами у Аттилы, держались скромнее: вместе со своим королём Ардарихом они тихо теснились в углах алачуча, переговариваясь вполголоса, чтобы не привлекать лишнего внимания. В их взглядах читалось осторожное напряжение — они знали цену гневу великого хана.

Повсюду мелькали полуголые рабы, разносившие на серебряных подносах различные закуски и заморские вина в инкрустированных кубках. Их движения были выверенными, почти бесшумными: каждый понимал, что малейшая оплошность может стоить жизни. Они старались угодить гостям хозяина помещения, но в их глазах сквозила усталость — день выдался долгим, а впереди ждала ещё долгая ночь.

Среди этой разношёрстной толпы не было видно лишь одного — того, кто и пригласил собравшихся здесь людей на главный военный совет армии. Напряжение в шатре росло, разговоры становились тише, а взгляды всё чаще устремлялись к пологу, за которым скрывалась степь, уже окрашенная закатными красками. Наконец, слуги раздвинули полог душного шатра, и в него важно прошествовал Аттила.

Его появление было словно удар грома в тихий вечер: все разговоры мгновенно стихли, и в шатре повисла тяжёлая тишина. Аттила остановился на пороге, оценивая всех присутствующих проницательным взглядом. Его глаза, тёмные и холодные, словно два осколка обсидиана, скользили по лицам военачальников, запоминая каждое движение, каждый взгляд. Он не спешил говорить — пусть страх или уважение сделают своё дело. Наконец, он громко позвал:

— Онегесий!

На это имя из толпы вынырнул его советник. Вежливо склонив перед вождём голову, он вполголоса вымолвил:

— Я здесь, мой вождь!

— Приступим к делу. Время не терпит, — гулко повторил Аттила, и рабы, как по команде, тут же исчезли из виду, забрав с собой резной стол вместе с закуской и винами. От этого в шатре стало намного свободнее, но тишина сделалась ещё тяжелее, будто сама степь затаила дыхание.

Солнце уже близилось к закату, бросая косые лучи сквозь прорези в войлоке, и эти лучи ложились на лица военачальников неровными полосами, делая их похожими на маски. Спор между сторонниками похода гуннов на Константинополь и теми, кто хотел напасть сразу на Рим, продолжался с прежней силой. Голоса звучали всё громче, жесты становились резче, а в воздухе витал запах пота, кожи и железа — запах войны, который невозможно спутать ни с чем.

Аттила и Онегесий лишь молча наблюдали за спором со стороны, изредка осаждая слишком горячие головы короткими, но меткими вопросами:

— А как ты собираешься снабжать армию провиантом, если степи останутся выжженными? — спрашивал Аттила, глядя прямо в глаза спорщику.

— А если войско до зимы не возьмёт город, что станет с воинами в поле, когда ударят морозы? — добавлял Онегесий, и его спокойный голос звучал страшнее любого крика.

Иногда вождь гуннов позволял себе и очень резкие высказывания в сторону союзников. Так было и с королём гепидов Ардарихом, который в пылу спора заявил, что его воины не полезут на крепостные стены, если им первым не отдадут город на разграбление.

— Здесь только я решаю, оставить город невредимым или стереть его с лица земли, — холодно произнёс Аттила, не повышая голоса, но каждое слово звучало как приговор.

Гепид нервно взглянул в неподвижные глаза Аттилы и тут же, отведя в сторону взгляд, в знак уважения склонил перед ним голову. Он с трудом сдержал гнев, но знал, что сейчас не время для противостояния. Снисходительно процедив сквозь зубы:

— Как будет угодно Великому хану!

Вождь гуннов едва заметно кивнул в ответ, словно ничего и не произошло, и спокойно вымолвил:

— Продолжайте, друзья! Всё это очень интересно!

Но, выслушав всех, кто имел своё мнение и индивидуальное представление о предстоящем походе — о методах взятия крепостей, подвозе провианта к войскам, о том, как лучше использовать конницу и где расставить лучников, — Аттила вновь обратился к Онегесию, предложив военачальнику внести теперь своё предложение по этому поводу.

Онегесий шагнул вперёд, и в шатре снова стало тихо. Он не торопился говорить, давая словам набрать вес. Наконец, объединив всё самое ценное, выстраданное в спорах и доказанное в былых сражениях, он сделал общий вывод, который прозвучал как приговор и одновременно как обещание победы:

— Армия пойдёт походом на Византийскую империю. Римские легионы в основном сосредоточены в Сицилии и в Малой Азии на борьбу с персами. Феодосию Второму придётся рассчитывать лишь на свои силы и помощь своего бога, который учит их лишь подставлять под удары щёки.

Шатёр великого хана, услышав из уст воеводы острое замечание на тему религии, взорвался весёлым смехом. Грубый, раскатистый хохот прокатился по пространству, немного остудив накалившуюся атмосферу. Даже самые суровые военачальники позволили себе улыбнуться, и напряжение, копившееся весь день, наконец, начало спадать.

Предложение Онегесия было принято советом единогласно. В этот момент все почувствовали: решение принято, и теперь ничто не сможет его изменить. Степь ждала их, и её шёпот уже сливался с грохотом грядущей войны.

Месть

Ранним утром на исходе весны четыреста сорок первого года, когда первые лучи солнца лишь робко коснулись зубчатых стен крепости Виниан, многотысячная армия гуннов, переправившись в узком месте через Дунай, всей своей мощью обрушилась на земли Византийской империи. Шум переправы — плеск воды, ржание коней, лязг оружия и гортанные выкрики — слился в единый грозный гул, который донёсся до крепости ещё до рассвета, но жители, убаюканные привычным покоем приграничья, не придали ему значения. А когда первые всадники, словно чёрные стрелы, вонзились в предрассветную дымку и ворвались в город, было уже поздно: многие даже не успели взяться за оружие, прежде чем в их дома ворвались эти стремительные тени, убивая всех на своём пути.

Центурион Оквилий, как и многие другие граждане, ещё нежился в своей постели, убаюканный тишиной, которая теперь казалась ему насмешкой судьбы. Сквозь полудрему он слышал какие-то далёкие крики, но они казались ему частью дурного сна — до тех пор, пока шум потасовки не возник прямо во дворе его дома. Резкий треск ломаемых ворот, топот множества ног, хриплые возгласы и короткий, отчаянный крик раба, который дежурил у входа, — всё это заставило Оквилия вскочить на ноги в одно мгновение. Сердце колотилось где-то в горле, а в голове билась только одна мысль: «Не может быть, не сейчас…»

Он стал торопливо натягивать на себя лёгкую тунику, пальцы дрожали и не слушались, застёжки путались. В углу комнаты тускло поблёскивал его меч, лежавший на лавке рядом с нагрудными пластинами доспеха, до которых он так и не успел дотянуться. И в тот миг, когда он, наконец, накинул тунику и рванулся к оружию, дверь с грохотом распахнулась, и в комнату ворвались трое всадников, чьи лица были скрыты под кожаными масками, а глаза горели холодным, безжалостным огнём.

Они схватили его, не дав даже крикнуть, — крепкие руки в железных браслетах сомкнулись на его плечах, грубая верёвка обожгла запястья, стянув их за спиной. Оквилий попытался вырваться, но один из гуннов лишь коротко и зло усмехнулся, обнажив потемневшие от времени зубы, и толкнул центуриона к выходу. В этот момент он понял: его узнали. За голову центуриона была назначена хорошая награда — и эти воины не собирались её упускать.

По приказу Онегесия его доставили к военачальнику живым. Тот уже был далеко за пределами крепости — там, где степь, ещё влажная от утренней росы, расстилалась до самого горизонта, словно бескрайнее море, готовое поглотить остатки былого порядка. Онегесий сидел в седле на своей рыжей кобыле, и даже в этом движении, в том, как он слегка покачивался в такт шагу лошади, чувствовалась уверенность человека, привыкшего повелевать. Рядом с ним десятитысячник рассказывал какую-то весёлую историю, сопровождая её резкими жестами и раскатистым смехом, отчего Онегесий время от времени кивал и едва заметно улыбался.