Пеликан. Расплата за милосердие

© Джек Гельб, 2024

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2024

Чем ярче пламя, тем чернее тень.

Глава 1

Затишье

Ничто не смело шевельнуться. Ровное море безукоризненно разгладило поверхность. Самый пристальный взгляд не увидел бы вдалеке ни пятнышка. Рыбачить в такую погоду – скверная затея. Лучше всего – в начале мелкого дождя. Рыба, укрытая рябью, будет считать себя в безопасности, а есть ли более желанная добыча, чем самонадеянное и глупое создание? Но сейчас даже последней тупоголовой рыбешке было ясно – она как на ладони, ведь стояло мертвое безветрие. Чего бы ни ждал Финтан, вглядываясь в это монолитное темно-серое зеркало, он не увидел ничего. Ни благословений, ни проклятий. Казалось, этому застывшему серому миру просто не было никакого дела до происходящего.

Финтан развернулся, заложив руки за спину. Капитан стоял прямо напротив него. Между ними то и дело проходили тени моряков, таскающие туда-сюда тюки невесть с чем. Видимо, это были необходимые материалы для возведения построек лагеря – им предстояло зимовать в этой мрачной бухте. Если верить подсчетам капитана Брайта, отправляться раньше марта было бы опрометчиво.

Но Финтан не загадывал так далеко. Для него ничего не будет иметь значения через месяц, через день, через несколько мгновений. Холодная рука не дрожала, сжимая рукоять тяжелого меча. Песок тихо скрипел под сапогами. Никто не говорил ни слова, видя, как Финтан беспрепятственно пересекает весь лагерь, приближаясь к капитану. Даже сам Френсис не смел пошевелиться.

Не задумываясь ни на миг, Финтан замахнулся и обрушил зверский удар, рубанув по шее. Осознание запаздывало, что, впрочем, не впервой. Куда поспеть за пылающим импульсом, за темным пламенем сердца? Финтан стоял и смотрел, как грязный песок вот-вот примет хлынувший поток горячей черной крови, но почему-то этого не происходило. Глубокая рана, едва не отделившая голову от тела, не кровоточила, лезвие меча оставалось чистым, будто бы только-только вынутое из ножен. Смрад смерти заставил затаить дыхание.

Что-то шло не так. Финтан оглядел толпу, снова и снова, и встретил один и тот же безжизненный взгляд безликого ничтожества. Пустые усталые лица не шевельнули ни единым мускулом при виде падения капитана замертво. Запах сгущался, удушливо поил воздух ядом. Безветрие не позволяло разогнать смрад, не несло соленого дыхания океана. Финтан закрыл нос рукавом. Отчаянная и ничтожная попытка была лучше, чем ничего. Воздуха не хватало, и пришлось вдыхать яд.

– Ты удивлен? – раздался голос где-то совсем рядом.

Финтан вздрогнул и выронил меч. Оружие глухо упало в песок.

– Ты удивлен? – переспросила Рейчел.

Она стояла в нескольких метрах от него. Финтан растерянно бегло огляделся по сторонам. Рейчел подошла вплотную, взяла его за руку. Ничего не оставалось, как повиноваться правилам какой-то игры, в которую Финтан уже был вовлечен если не против воли, то, во всяком случае, без ведома. Он положил руку на талию Рейчел, протянул левую руку, и они принялись вальсировать. Берег не был подходящим местом, песок постоянно норовил схватить ногу и утянуть вниз. Но Финтан не мог противиться музыке, что звучала в его голове и, судя по тому, что они до сих пор ни разу не сбились, в голове Рейчел.

– Удивлен, как сильно везет на пути? – спросила она.

– Удивлен, – согласился Финтан, мрачно улыбнувшись.

Именно в этот момент они широкими ровными шагами обходили бездыханное тело капитана. Кровь так и не выступила. Тело казалось давно усопшим, обескровленным и ветхим.

– Теперь ты убийца, а не жертва, – произнесла Рейчел, уводя Финтана за собой прочь от трупа. – Удача навсегда отвернулась, Шеймус.

– С чего это? – Финтан приподнял брови.

– Она всегда на стороне ничтожеств и слабаков, – ответила Рейчел. – Вспомни, каким тебя нашли в Данлюсе? Жалкий ободранный крысеныш.

– Замолчи, – пресек Финтан.

– Без родни и дома, – продолжала госпожа Норрейс. – До чего же было бы славно умереть тогда со всеми в Ратлине…

– Заткнись! – огрызнулся Рыжий Лис.

– Я говорю твои же слова! – срываясь в закипающем бешенстве, рявкнула Рейчел.

Голос как будто пытался перекричать шум и ветер, но на побережье не было ни единого движения, ни единого звука, кроме этих жестоких слов да глухих шагов на песке. Лицо Рейчел наполнилось яростью, губы, разделенные наверху шрамом, разошлись кривой ухмылкой. Рейчел не давала ни малейшего шанса вырваться, и танец продолжался.

– Я повторяю то, что ты глухо бормочешь каждую одинокую ночь перед сном и каждое утро по пробуждении, – шептала Рейчел. – Дай тебе выбор – ты бы все закончил тогда, в Ратлине.

– Но выбора у меня не было, – ответил Финтан. – Я выжил, и теперь это ваше проклятие. Да-да, сука с рваной пастью, я буду проклятием тебе, твоему братцу, вашему старику и, конечно же, Дрейку.

– И самому себе, – добавила Рейчел.

Финтан прикрыл глаза, чувствуя у виска что-то холодное. Это было долгожданное и желанное прикосновение, как будто он мучился несколько дней лихорадкой, раскалившей голову до невообразимого жара, едва ли совместимого с жизнью. Голова запрокинулась назад. Он продолжал вальсировать, желая довести эту партию до конца. Каждый шаг мог стать последним. Волнение накатывало на мятежное сердце вновь и вновь. Эта сила, неведомая и могущественная, овладевала разумом. Взгляд Финтана скользил по шраму от края носа вниз, по верхней губе. Увечье бесчестно ворует все внимание на себя, кричаще рассекая бледное лицо. Что-то в этом уродстве было особенное, пробуждающее жажду. Порыв, после которого остаешься уверен: падение будет стоить всего, даже жизни, но сил устоять нет. Финтан поддался этому порыву и припал губами к ней, к этой царственно-безобразной Саломее-Юдифь. Сколько мгновений длился поцелуй, Финтану было неведомо. Восприятие исказилось, невозможно было отмерять секунды, сменяющие друг друга, – они будто затаились, предвкушая нечто великое и необратимо роковое. Финтан тоже это чувствовал, и вот холодный ствол пистолета прильнул к его виску. Мгновение, и очистительная живительная вспышка пороха освободила от мира грез.

Холодный пот скатывался крупными каплями по вискам, а губы горели гадкой горечью. Порыв ветра заставил полы палатки встрепенуться, заклохотать под натиском морского воздуха. Финтан поднялся с места. Оно напоминало скорее гнездо, которое разворотила подлая куница, нежели человеческое ложе.

Вырвавшись на свежий воздух, Финтан вдохнул полной грудью. Отголоски мира грез стояли за спиной призрачными тенями, но быстро рассеивались. Тихий шум моря ласкал слух. Здешние птицы не привыкли к частым гостям, оттого не было такой кучности, в которую сбиваются голуби или чайки на площадях и улицах больших городов. Крылатые властелины бухты величаво расхаживали по угодьям, то и дело презрительно гаркали на офицеров ее величества, как бы лишний раз напоминая, что на этой земле все участники экспедиции лишь нежданные пришельцы.

Сырой песок проседал под ногами, когда Финтан приближался к берегу. Море тихо ворчало. Финтан зашел по колени в воду, окатил лицо и шею водой и, встряхнувшись, повторил это, точно стараясь смыть остатки мрачных видений. Наконец он выпрямился и провел тыльной стороной ладони по губам, не в силах ничего поделать с горечью.

«Водой это не смыть…» Рыжий Лис оглянулся на берег и почти сразу увидел капитана. Дрейк разговаривал с кем-то, вернее, выслушивал доклад, заложив одну руку за спину, а второй держа трубку. Как назло, вокруг цели скопились офицеры, и подобраться незамеченным не вышло бы. Более того, даже стоя в нескольких метрах от капитана, Рыжий Лис обратил на себя внимание – двое длинноруких матросов, сидящих на ящиках и чистящих стволы, поглядывали то друг на друга, то на Финтана. По жестам и переглядкам Рыжий Лис сразу понял, что сейчас время не пришло.

Разговор между капитаном и офицерами доносился прерывистыми отголосками.

– Королева поручила нам… – требовательно возмущался какой-то господин в глухом черном бархате.

– Королева приказала мне, – отрезал капитан Дрейк тоном, не терпящим возражения.

Оттого-то никакого возражения и не могло вырваться. Ни сейчас, ни через минуту ответа не будет. Советники не будут услышаны. Безнадежная ясность с упрямой жесткостью твердила это. Глаза опустились на серый песок.

Джонни едва различал мутные пятна. Как утопает тяжелый камень, брошенный в песок, так же утопал вопрос, заданный генеральскому сынку. Финтан, как терпеливый наставник, ждал, когда Джонни все же вспомнит, где проходят конские широты, эти заколдованные полосы молчаливых штилей. Ужас молящегося, оставшегося без ответа на свои молитвы, ничто по сравнению с отчаянием мореходов, попавших в конскую широту. Это название очень позабавило Финтана в детстве, когда он впервые его услышал. Однако веселость как рукой сняло, когда отец, будучи в особенно скверном расположении духа, поведал, что конские широты так прозвали оттого, что с кораблей сбрасывали лошадей за борт, не в силах прокормить. Это название и обозначение на карте вбилось в голову и уже никогда не будет стерто. Как будто до сих пор Финтан мог слышать крики несчастных животных, которые бьются в морской пене. От этого стыла кровь.

Но сейчас Джонни был занят другими мыслями. Все учение, которое давалось эти полгода таким трудом, вмиг обернулось в труху. Точно по щелчку джинна с лукавыми влажными черными глазами, сокровище обратилось пыльными черепками. Все было бесполезно. Джонни не быть благородным Норрейсом. Он так и останется генеральским сыночком, брошенным и бесполезным. А теперь еще и слеповатым.

Так он и сидел на сухой коряге. Финтан стоял перед ним, скрестив руки на груди. Рыжему Лису нетрудно было догадаться, что гнетет Джонни, отчего плечи опустились и какая незримая ноша тянет его вниз. Но подыскать подходящего слова утешения или поддержки Финтан не мог, а скорее всего, и не хотел. Быть толковым и усердным наставником еще терпимо, но на большее, увы, ни сил, ни желания не хватало.

Угрюмое молчание нарушилось приближением Рейчел. Она прошла мимо Финтана и села подле брата. Джонни чуть вздрогнул, когда ощутил прикосновение к руке. Финтан отвел взгляд и глубоко выдохнул. На этом приходилось заканчивать. Бестолково проведенное время зачастую саднило, бесило Финтана. Так было и сейчас, ведь битый час юный Норрейс мучил себя и наставника безо всякого результата. Оставив негодование при себе, Рыжий Лис ничем не выдал раздражения – разве что сжал кулаки, оставив руки скрещенными на груди, да сплюнул наземь.

Близнецы, делившие одну душу на двоих, общались меж собой, не проронив ни слова. Что было в том прикосновении, неизвестно. Рыжий Лис не упустил из виду и то, как лоб Джонни плавно разглаживался, глубокие морщины медленно расходились. Чем дольше Рейчел сидела подле брата, тем более он возвращался к жизни, постепенно пробуждаясь от гнета собственного разума. Наконец Джонни поднял голову. Притом не он один услышал звонкое бряцание – и Рейчел, и Финтан обратились взглядом куда-то вдаль, в ту часть берега, где расположилась команда корабля «Мэриголд».

Зимовка в бухте Сан-Хулиан не столько сблизила людей экспедиции, сколько дала время Рыжему Лису на разведку. Ночь, милосердная покровительница, позволяла затаиться, прислушаться. Он воровато срывал отрывки и фразы, не предназначенные для его уха. Особенно тщательно прислушивался к капитанам всех кораблей.

Проще всего заслышать было Эдварда Брайта. То ли он сам тянулся к громким матросам, то ли они к нему, так и осталось неясно. Но то, что подле «Мэриголда» песни звучали громче – того не отнять. Второй капитан, который начал вызывать какой-то интерес у Финтана, – Джон Винтер. В его кругу была принята латынь и испанская речь. Рыжий Лис отнесся с подозрением к этому. Но, разумеется, больше всего была охота следить за капитан-генералом Френсисом Дрейком. К слову, подслушивать последнего и впрямь была задачка отнюдь не простая. Френсис стал мнителен, и нрав его, под стать погоде в бухте, становился день ото дня более суровым. Никто не осмеливался называть имени покойного мастера Томаса Даунти. В речи пытались обходить стороной все, что касалось казненного, и только в самых безвыходных ситуациях употребляли оборот вроде «тот советник».

Рыжий Лис не сблизился с Эдвардом, нет. Хоть лишения и тяготы экспедиции все сильнее и сильнее с каждым днем сгущались над ними, Финтан не спешил заводить «друзей по несчастью».

«У капитана друзей не бывает», – однажды услышал Рыжий Лис, и до того сильно слова вбились в голову, что выветрились давно все обстоятельства сего наставления, но сам посыл остался. Так Финтан и помнил сейчас – дружить с капитанами не выйдет. Что еще отнимало всякую охоту знаться с Эдвардом Брайтом, так это шум. Подле «Мэриголда» всегда царил шум, как будто нарочно устроенный для отпугивания диких зверей и птиц. Просто не укладывалось в голове, как же Эдвард поддерживает вокруг себя подвывания, бойкие трещотки, гудки и переливы невесть каких звуков, от которых Финтан хотел попросту отрезать уши. Виновники не были наказаны. Более того, гремящие на все лады пройдохи поощрялись миской похлебки, которая становилась день ото дня все более пресной и разбавленной. И если скудеющий рацион и прозрачный суп и нагоняли уныние на участников экспедиции, то подле «Мэриголда» это отчаяние заглушалось музыкой. Пели громко, как будто наперебой той беде, которая всепрожорливым червем истачивала и без того скупые припасы, как будто пройдохи пытались силой своего голоса сделать неправду правдой, распевая о прекрасных женщинах и щедрых радостных застольях. Эти люди сразу не понравились Финтану, еще в Плимуте. Зачем брать этот суетливый гомон на край света?

Но иногда этот шум возвращал из Ратлина. Порой посреди кошмара какой-то гудок мог так пронзительно гаркнуть посреди ночи, что рассеивал тот мрак, который вновь и вновь снился. Единственное, что хоть как-то оправдывало этих людей в глазах Финтана. Единственное спасение от того, что перед взором вставал облик безумного старика Сорли Макдонелла, вновь и вновь проклинающего сына за то, что тот выжил. Конечно, Финтан бежал, спасался от такой тишины и находил успокоение в шуме моря, крике чаек и, что бывало довольно редко, в раскатах грома, свирепого и беспощадного, великого и слепого в своей ярости. За этот переход через Атлантику Финтан не раз и не два видел бушующее море, как пенящаяся бешеная пасть разевается, глодая корабли, как кости, как смыкались волны и как раскалывался надвое черный небосвод. Но сейчас вместо этого величественного и ослепительно-божественного рыка небес бухта наполнилась шумом музыкантишек. Будь на то воля Финтана, их оставили бы в сырых переулках далекой Англии.

Зимние дни тянулись грузно, неподъемно, как булыжники в каменоломне, где невольники-каторжники изнывают, страдают от потоизлияния, а меж тем работы как будто не убавляется. Цельный монолит темно-серого гранита заслонил весь небосвод, и тяжелое небо угрожающе нависало над бухтой. Рыжий Лис уходил в мыслях все дальше и дальше. Неожиданно для самого себя Финтан как будто бы пробудился, вновь обрел себя в густых сумерках.

Повинуясь зверской и даже какой-то подлой привычке, он наблюдал из невольного укрытия. Невольным оно стало оттого, что не было приложено ни одного усилия, чтобы скрыться от чужих глаз. Хоть ночные сумерки быстро загустели, как жирное масло, и обволокли пушистым мраком бухту Сан-Хулиан, Финтана легко было заметить. Он сидел рядом с огнем на земле, поджав одну ногу к себе, вторую вытянув вперед, и, если бы близнецы Нор сидели прямо перед ним на сухой коре давно мертвого дерева, они бы заметили этого пройдоху. Но близнецы не смотрели вперед. По правде сказать, они вообще не смотрели никуда конкретно. Для них, деливших одну душу на двоих, деливших один взгляд на двоих, сейчас не существовало ничего, кроме прикосновения. Руки сплелись крепким замком. Ни брат, ни сестра не обмолвились ни словом о том сне, что посетил их единовременно накануне: крутой утес и холодные волны внизу. Они горбятся и дыбят холки, клацают и воют, ударяясь о камни, голодные и злые. Бездна зовет, и зов этот силен, как и гром, раскалывающий небо надвое. Мир содрогается от отголосков беспощадной кузни. Бездна зовет, и противиться зову сложно. И близнецы борются с течением, они держат руки друг друга так крепко, так крепко! И когда силы уже на исходе, рука выскальзывает. Пережив в холодном поту этот ужас, близнецы ни за что бы не позволили воплотиться этому кошмару наяву. Они крепко держали руки друг друга, не давая упасть туда, к волкам со вздыбленными пенными хребтами, к глазам цвета бездонной морской бездны.

Таким образом, Рыжий Лис, не прилагая к тому абсолютно никаких усилий, сидел прямо напротив близнецов Норрейс и оставался незамеченным. Догадывался ли он об истинном значении этого прикосновения? Знал ли он такую связь, которая роднила близнецов? Понимал ли он, в конце концов, что Норрейсы делят одну душу на двоих? Об этом Рыжий Лис ни с кем не обмолвился. Но положа руку на сердце, кто бы поверил, что этот зоркий проныра не видел никаких знаков особой связи между близнецами. Конечно, он все видел и не мог отвести взгляда, когда внутри скреблась мерзкая гнусь.

Если бы Финтан и хотел (а он не имел ни желания, ни доброго слушателя) описать это чувство, которое он особенно часто стал испытывать именно за эту зимовку в холодной голой бухте, то заняло бы это немало времени. Вероятнее всего, Рыжий Лис сказал бы простое и понятное слово – «ревность», а оттуда бы уже и сплел окаймляющий узор словесности. «Ревность» – простое и понятное слово, близкое каждому сердцу, которое познало хоть каплю горького дегтя обидного поражения, мнимого или подлинного. Как мог Финтан, лишенный навеки дома, семьи и покоя, смотреть на то, как история играет с ним? Если посмотреть на жизнь Рыжего Лиса, остается только пожалеть ту несчастную тень, обреченную, обезумевшую от скитаний. Что же до близнецов? Они были когда-то такой же, по сути, тенью – одной, двухголовой, ведь они делили одну душу и тень на двоих. Сейчас они шли по тому же пути, по которому шел Финтан, но в обратном порядке: им предстояло воссоединение с родной кровью, признание и возвышение. Что же ждало Финтана? В лучшем случае радость отмщения – последняя отрадная вспышка в его по-жалкому короткой жизни. Более того, Финтану пришлось проходить свой путь в одиночестве, и, когда его душа и разум окутывались тьмой, ничья теплая рука не обхватывала его, не выводила на свет, как сейчас делала Рейчел с Джонни. Как мог Финтан спокойно смотреть на то, как его судьба так жестоко и откровенно намекает ему, сует эти линии, так и приговаривая: «Смотри же! То сокровище, те кровные узы, спасающие от безумия в час зверя, то сокровище сокрыто от тебя и только от тебя! Другие же одарены, и одарены будут и более!» Как тут сохранять хладнокровие? Финтан сам задавался этим вопросом, вернее, пытался разгадать, отчего его сердце… спокойно. Он знал, на какое стенание способна его мятежная душа. Он знал, как пронзительно сердце может кричать, срываться, биться, рвать само себя, топтать и вновь рвать. И сейчас оно не испытывало ничего более, нежели мерзкую гнусь. Какая-то досада, неудобство, раздражение от камешка, попавшего в ботинок, или укус комара, который зудит и зудит.

На что еще способно его сердце, Рыжий Лис боялся гадать. Он помнил и ту «ревность», которую он испытывал от мысли, что капитана Дрейка ждет его супруга в Плимуте. Финтана тоже ждали, но на иной стороне. Он знал, что, если и вернется к своей возлюбленной, больше врата Аида не выпустят его в мир живых. Его не пугали оковы царства мертвых, как и не пугала участь навеки обратиться тенью и исчезнуть. Просто пока что не время. Очень большая часть его еще кипела горячей кровью, нуждалась в пище, дыхании, возмездии и сне. Пока эта часть не умерщвлена, о покое нечего было и мечтать.

Тут, очевидно, судьба тоже смеялась над Финтаном, и он лукаво улыбался, угадывая эти намеки. И сейчас, в этот вечер, так похожий на все остальные бесцельные и пустые зимние вечера в проклятой закольцованной бухте, Финтан пытался понять, отчего две его ревности так неравнозначны. Утраты, конечно, нельзя сравнивать одну с другой. Это такой товар, который, попав на чашу весов, тут же обращается в бесполезные черепки. И тем не менее чем дольше Финтан смотрел на близнецов, тем отчетливее в его голове звучало странное откровение.

Финтан не скучал по братьям. Не оплакивал их. Может, в тех обезумевших припадках отчаяния в Данлюсе, среди развалин и падали он пролил так много огненно-горячих слез, что душа, сердце и память ослепли? По крайней мере в отношении братьев. Может, ангелы услышали этот безутешный крик, пронзающий непробудный туман Портраша, и, возможно, этот крик тоже расколол небо надвое. Неизвестно. Известно лишь то, что по крайней мере одна рана затянулась. Если вообще когда-то была.

Сердце Рыжего Лиса, изгнанника и скитальца, уже столько раз захлебывалось в накатывающих волнах безумных и неправедных чувств, что уже устало искать оправдания. Упрек в том, что кто-то неверно скорбит, неверно оплакивает потерю, чудовищен сам по себе. Как могут здоровые телом и духом люди говорить о правильной или вовсе кощунственно – о красивой скорби? Раны не бывают красивыми, не бывают правильными. Так Финтан и сидел со своими «неправильными» мыслями напротив близнецов, детей генерала Норрейса.

Этой ночью Рыжий Лис был в дозоре. Холодный воздух лег, свернулся в бухте, как огромный медведь в спячке. Морозное сырое дыхание доносилось с моря. Если что-то и навеяло покой на душу, то эти часы единства с великой ночью, а эта ночь была по-настоящему великой. Спокойное холодное море не пустословило, не бросалось мелкими брызгами в бестолковой суетливой попытке заполнить воздух шипением. Гладь мирно колебалась, как грудь могучего великана, который спит мирным праведным сном.

Вечером рядом с шатром капитана двое играли в карты, а четвертый подглядывал за ними все той же лисьей украдкой. И если сразу понятно, кто же был четвертым наблюдателем, то с игроками дело обстояло немного сложнее. Играли действительно двое – стол, то есть перевернутая бочка, стала полем столкновения двух сторон. Но, раз Рыжий Лис был негласным четвертым участником сцены, значит, за столом сидели трое и все участвовали в игре. Поскольку близнецы делили одну пару глаз на двоих, то они были одной стороной в этой партии. Джонни был в состоянии раздать карты, и мутная пелена все же снисходила до того, чтобы шепнуть, где лицевая сторона колоды, а где рябая рубашка. Иной раз милосердие было так широко, что генеральский сынок мог угадать масть, но это при ярком дневном свете и только ценой довольно серьезного усилия.

После того как Джонни был отравлен, причем так до сих пор и не выяснили, каким же способом, генеральский сынок перестал быть плутом. Может, если его лукавый ум и тешился надеждой подтасовать, выдать свою ловкость рук за улыбку судьбы, то тело его подводило. Самому Джонни нравилось думать, что отныне он стал честнее, но отнять саму возможность обмана не является обращением плута в праведника. Впрочем, этот вечер не был занят такого рода прекраснословными беседами. По большому счету поболтать с капитаном вообще редко кому удавалось.

Так они и сидели, играя в карты до ночи, после чего обменивались пожеланиями добрых снов. В общении меж близнецами и капитаном было однозначно больше тепла, чем Дрейк позволял себе проявлять по отношению к другим подчиненным. Но говорить о нарочитом фаворитизме, непременно вызывающем зависть, не приходилось. При взгляде на близнецов вообще было сложно позавидовать их участи. Едва ли во всей экспедиции нашелся бы хоть кто-то, чье присутствие было столь же чужеродно, как эти двое Норрейсов. Так что их игры в карты или короткие беседы с капитаном не вызывали ничего дурного в сердцах матросов.

В четыре часа утра в лагере случилось то, чего Рыжий Лис ждал и, скорее, намного сильнее бы удивился, не увидь он капитана. До четырех часов Френсис Дрейк еще искал в себе силы сомкнуть глаза, но после того выходил на свежий воздух. Трубка всегда была с ним, но курил редко – скорее попросту крутил в руках. Рыжий Лис внимательно наблюдал за фигурой, бродящей вдоль побережья. Этот распорядок был разучен давно и не нарушался ни разу. И именно в эту ночь случилось то, чего Финтан не ожидал.

Финтан честно нес свой караул, стоя у деревянного столба, на самом верху которого горел огонь. Ветер то и дело по-дружески трепал пламя, ероша и гладя против шерсти. Света было немного, но его хватало, чтобы Рыжий Лис заметил, как капитан замер во время очередной ночной прогулки. Руки капитана, как и обычно, были заложены назад. Расхаживая из стороны в сторону, Дрейк замер и обернулся. Их взгляды с Рыжим Лисом встретились. Вернее, говорить о взглядах сейчас приходилось скорее для удобства речи. Они не столько видели друг друга – старина ветер все же знатно трепал факел, и не стоит преувеличивать яркость картины. Финтан и, скорее всего, Френсис больше обращались к чутью. Они скорее чуяли, что сейчас в этой бухте они единственные живые души. Это была откровенная неправда, ведь на другом посту стоял дозор, и его было видно отсюда. Но нутро уж такое по природе своей – упрямое, непоколебимое. Они чуяли, что сейчас есть лишь капитан и Рыжий Лис, есть два сердца, и они оба бьются, гонят живую горячую кровь, и одному из них уготовано остыть до того, как совершится полный оборот, до того, как их путь будет пройден.