- -
- 100%
- +
В первые часы, дни после убийства Петьки, ранения Солодовникова и захвата заложников Василий не сомневался, что наше «гуманное» правосудие обеспечит ему высшую меру наказания. С этим приговором он был согласен и желал лишь одного – скорейшего его исполнения. Тогда Василий не думал о Петьке, о Солодовникове, о своей распутной жене Светке. Он думал о той боли, которую причинил близким людям. Своей маленькой дочери, престарелым родителям, которые должны были жить с клеймом: родственники убийцы. В тот момент Василий ни с кем не хотел видеться. Не было у него нужных слов раскаяния, не было и оправдания своему поступку. Это потом, когда его отпускали поочередно на похороны родителей, он их ранний уход напрямую связывал со своим необдуманным поступком. Просил последнее прощение, все отчетливее понимая, что вместе с Петькой он расстреливал свою душу.
Его начали избивать уже в машине, препровождая с места происшествия в следственный изолятор. Два зарвавшихся молодых лейтенанта Голобоков и Постнов, видимо, снимали стрессовое состояние. Василий не сопротивлялся, воспринимал яростный мордобой как само собой разумеющееся. О своем здоровье он в тот момент не думал, поэтому, наверное, боли не чувствовал. В одиночной камере следственного изолятора молил о скорейшей смерти, и этот это заглушило до утра нестерпимую душевную боль. Утром он подписал все записанные с его слов протоколы, хотя и не всегда понимал, о чем ему говорил следователь.
Судьба порой над нами глумиться. Она безжалостна, понял Василий, ее веления беспрекословны, и напрасно пытаться что-то изменить. Уже поздно, может быть, лучше подумать о будущем. Сколько Василий не буйствовал, не бравировал перед блюстителями закона, не отказывался от пищи, не отклонял предложенные кандидатуры адвокатов, высшую меру наказания не потребовал даже сероглазый прокурор. Хорошие отметки и характеристики в личном деле обеспечили ему заключение по общему режиму. Василий не понимал, что происходит, он ведь уже простился с жизнью. Зачем ему этот дополнительный, трудный шаг с того света? Все с ним происходило как во сне. Только от этого жуткого кошмарного сновидения невозможно было избавиться. Сначала Вася даже искал экстремальный случай, чтобы приблизить свой печальный конец, думал перерезать вены, отравиться, погибнуть в драке. Сокамерники признали его сумасшедшим: еще бы, он буквально кидался на всех, не прощая мелочных обид. В его глазах была смерть, пробирая всех холодом от пят до кончиков волос. Только сам он ее не видел и даже не догадывался, глядя на бледнеющие лица блатных и отморозков.
Как оказалось, для человека труд – вдохновенный, самозабвенный и результативный труд – это спасение от невзгод и депрессии. Нашлись в цехах колонии свободные станки, конечно, не такие точные, как в институтских цехах, но работать можно. Ведь и заказы самоокупаемая колония выполняла самые простые, не требующие космической точности. Василий покрутил сначала одну ручку, затем другую, подумал: жить как-то надо – и втянулся в работу. «Золотые» руки мастера востребованы во все времена.
И все бы ничего – сносный быт устраивал, блатные не трогали. Начальство и мужики выказывали уважение. Да вот только не давал покоя Василию дух проклятого Петьки. Обычно он приходил к нему ночью во сне. То жалостливый, с одним лишь вопросом: «За что ты меня так? Я ведь только смеялся над тобой…» Грустные Петькины глаза были полны слез, а голос казался чужим – тихим и дрожащим.
А иногда он среди ночи, смеясь, врывался в его душу: «Ну что, многого ты добился, убив меня?!» Это был настоящий Петька, которого Василий хорошо знал и не мог забыть.
Сердце в ночи сжималось от боли, и он просыпался. Открывал глаза и пытался понять, явь это или сон. Долго лежал, собираясь с мыслями. И самому себе отвечал: конечно же, ничего он не добился и ничем не может быть оправдано убийство человека.
Эта боль откровения, вместе с Петькиным духом, иногда и днем врезалась ему в сердце жгучей болью. Тогда он останавливал станок, садился на стул и пытался отогнать мрачные мысли, которые тянули его в бездонную пропасть. Он будто стоял на ее краю. Судьба не дала ему в нее упасть, значит теперь нужно постараться удержаться самому.
Много людей прошло тюремную школу, со многими Василию довелось познакомиться. Хотел он этого или не хотел, выбирать ему не приходилось. Спекулянты и взяточники, грабители и убийцы всех возрастов и сословий олицетворяли оборотную сторону советской жизни. Ни с кем Василий тесную дружбу заводить не хотел. Во-первых, не умел дружить, а во-вторых, ничего общего у него с этими людьми не было и быть не могло. Так, по крайней мере, ему казалось. Он оставался одиночкой, он один стремился отстоять свою честь и достоинство в любых условиях, и во что бы то ни стало. Поэтому, наверное, многие мужики прониклись к нему уважением. И бывали случаи, когда они просили Василия разрешить их бытовые споры. Но быть арбитром нелегкая задача и всегда ответственная, поэтому он почти всегда брал самоотвод. Ведь спорщики подчас ставили на кон свою честь, которая в застенках слишком дорого стоит. Самые, казалось бы, пустяковые споры кончались трагедией.
Размышляя о своей жизни, Василий пытался проанализировать и понять, в чем ее суть. Что помешало ему тогда стать счастливым человеком? Где он ошибся? И есть ли искупление его вины? Но, к сожалению, ответа не находил. Одно лишь он усвоил, ответа ему никогда не найти в учебниках марксизма-ленинизма. Раньше как бы об этом Василий не задумывался. Не обращал внимания на лозунги и призывы партии: пятилетку в три года, экономика должна быть экономной, партия наш рулевой. Был всегда к ним равнодушен. Но время не терпит равнодушия и долго не может ждать от нас ответа на поставленные жизнью вопросы. Василий постепенно начал задумываться над тем, что истинные ответы надо искать в других учениях. Он стал анализировать свою жизнь и приходил к выводу, что происходящие события в большей степени зависят не от внешних факторов, а от внутреннего состояния человека, его духовности. А иногда и попросту являются зеркалом его души. И Василий от этого открытия содрогнулся. Ведь он-то в свою душу за всю жизнь ни разу не заглядывал…
Василий прервал свои мысли. Достал из тумбочки стола записную книжку, долго листал, медленно переворачивая страницу за страницей, пока не нашел нужного ему адреса и телефонного номера. Посмотрел на часы, обдумывая, звонить ему сейчас или отложить звонок на следующий день. Для воспитанного человека все сроки приличия для подобного поступка уже давно прошли, но жизнь делового человека под стандарты не подпадает. Упущенные часы и минуты зачастую оборачиваются потерянной выгодой. Поэтому после небольших колебаний Василий постучал по кнопкам телефона и стал ждать ответа.
– Да, – наконец на другом конце провода ответил мягкий мужской голос.
– Здравствуйте, это Понкратов, – Василий не стал называть абонента.
– Слушаю тебя, Василий.
– У меня небольшие проблемы.
– Слушаю тебя, – повторили в трубке.
– Есть кооператив «Меридиан», он переправил в Экономбанк города Орска большую сумму денег за холодильники. В банке возникли проблемы с зачислением денег на расчетный счет. Эту проблему необходимо решить как можно быстрее. Иначе мы потеряем предприятие, которое нас кормит.
– Мне необходимо знать точные координаты банка, номер платежного поручения и число, когда оно было отправлено.
– Записывайте, – Василий сообщил все необходимые данные.
– Записал, что еще?
– Пожалуй, все.
– Как у тебя идут дела?
– Да, в общем-то, неплохо.
– Как Лагуна?
– Под контролем.
– А как движется наша научная работа?
– Да пока никак.
– Это плохо. Запомни, Василий, тебе нужно реализовать свое предназначение в жизни, все остальное, поверь мне, херня. Так что не забывай об этом. Если тебе нужны дополнительные средства, скажи, не стесняйся, мы скупиться не будем.
– Да нет, спасибо, Альберт Станиславович, дело не в деньгах.
– А в чем?
– Пока не знаю.
– А кто знает, Василий? Пора нам встретиться и обсудить этот вопрос.
– Встретиться можно. Только где и когда?
– Я завтра приеду в твой ресторан пообедать.
– Приезжайте. Только завтра на обеденный час у меня уже запланирована встреча. – И Василий пояснил: – Из Красноармейска давний друг должен приехать.
– На который час у вас запланирована встреча.
– Точное время не оговаривалось.
– Ну, тем более, если мы придем одновременно, я закажу себе еще несколько блюд, и буду ими наслаждаться.
– Все шутите?
– Да нет же, в твоем ресторане действительно хорошо готовят. Так что ты молодец, что смог все организовать. Давай до завтра. Береги себя, Василий.
– До свидания, – произнес Василий, когда в трубке уже раздались короткие гудки.
Он буквально кинул трубку. От разговора с Альбертом в душе вновь появился неприятный осадок. Все, что в жизни Василий имел, чего достиг, всем от начала и до конца он был обязан этому человеку. И, тем не менее, он для него был неприятен. Альберт оставался для него чужим, беспрекословно повелевающим, подавляющим его сознание, его психику и нервную систему. Василий это понимал и, наверное, от этого ему становилось не по себе. У него было чувство, будто в его не подготовленную к атаке бесов душу вылили ушат помоев, и теперь ему предстояло их переработать. В такие моменты его тело сотрясала дрожь, и он долго лежал в ванной, будто смывая с себя грязь или негативную энергию, повторяя много раз вслух и про себя: «Господи помоги!»
Когда неприятный черный осадок в его душе начинал растворяться, он мог дальше жить и работать.
После разговора с Альбертом, Василий стоял под холодным душем до тех пор, пока тело его не стало содрогаться от холода. Этот озноб он никак не мог остановить, растирая тело полотенцем.
– Да ты с ума сошел, – Зинка в очередной раз прикусила язык, но, видя, что ее выпад остался не замеченным, накрыла Василия одеялом и сама прижалась к нему разгоряченным телом.
– Разве можно так долго стоять под холодной водой?
Василий молча переносил болезненный холод. Эта боль как очищение была намного приятнее душевных мук, которые подавляют волю и разум.
Зинка в отличие от Марии была энергетическим вампиром. И Василий в минуты вспыльчивости и несдержанности легко отдавал ей все негативные эмоции. А эта дуреха, ничего не замечая, перемалывала весь смрад своей душой. Но вместе с негативными эмоциями она неосознанно забирала душевные силы Василия. После сладкой ночи с Зинкой ощущалась усталость, в такие часы и минуты Василию было необходимо общение с Марией, в которой находился неиссякаемый источник жизни. В нем Василий утопал и черпал вновь жизненную энергию и силы. Он и сегодня мечтал прижаться к ее округлостям и без памяти погрузиться в сладкий освежающий сон. Однако проявил слабость, за которую в душе себя корил. У него, честно говоря, не было сил ублажать сегодня похоть жены. Так говорило его сознание. Но, когда он ощутил рядом с собой горячее, полное желаний женское тело, разум его притупился. Прикосновения ароматных губ и нежных, любящих рук пробудили восхитительные и в тоже время низменные инстинкты. Василий не старался их победить. Он парил и улетал в экстазе.
Почему же такие отношения не сложились у него с первой, законной женой, с которой, у них был общий ребенок? С женщиной, которую он по- настоящему любил и любит до сих пор. Он готов был все ей простить и бросить к ее ногам все, что имел.
А что он тогда мог бросить? Квартиру, жалование и свою рабочую честь? Чтобы обладать такой женщиной, этого было слишком мало.
Когда ему сегодня доложили, что пришла на прием Светлана, он поначалу не поверил, а затем испугался. Испугался как тогда, много лет назад. Эти чувства вернулись к нему, и он ощутил свою слабость перед этой женщиной. Он опасался, что Светка распознает его мягкотелость. Он боялся вызвать у нее отвращение. И он просто отказал ей в аудиенции. Но он знал, что если его жена что-то надумала, она обязательно добьется поставленной цели, а значит, встречи с ней ему не миновать. Так и произошло.
Он успешно справился со своими чувствами. Светлана хоть и следила за собой, но молодым женам Василия в красоте сильно уступала. Возраст все же берет свое.
Встреча прошла успешно – он не дрогнул перед женой. Василий заранее подготовил себя к мысли, что Светлана для него посторонний человек. Связывает их в жизни только общий ребенок. Однако ведь и ребенка она оградила от него, и Василий смирился с тем, что дочь для него навеки потеряна.
Еще находясь в заключении, он продолжал надеяться и верить, что наступит такой момент, когда жена и дочь вспомнят про него, будут нуждаться в нем. И тогда он сделает все возможное и невозможное, если понадобиться, перевернет весь мир. Задавит и задушит любого, кто станет на его пути. Именно эти чувства помогли ему выжить, стали определяющими в выборе дальнейшей судьбы. Превратили его из простого работяги в авторитета преступного мира. Там, за колючей проволокой, он прошел суровое испытание духа. Не мог он жить по-прежнему, потакая чьей-то воли, чьим-то капризам. Он уже сделал один безумный шаг, чтобы вырваться из плена. Обратной дороги у него уже не было. Да и терять уже, по большому счету, было нечего. Пусть лучше его забьют насмерть, чем терпеть унижения всю оставшуюся жизнь.
Когда перед этапом на зону его из одиночного изолятора поместили в общую камеру, там на него была полная информация. Никто его не тронул.
В ожидании суда и приговора Василий пережил долгие месяцы под гнетом переосмысления своей жизни. Либо ему нужно было научиться жить заново и находить в самом процессе жизни радости. Либо все отпущенное ему земное время мучиться и искать ее смысл. После нескольких его попыток покончить жизнь самоубийством, к нему на свидание пришел Альберт. Кто он такой? Какой-то парапсихолог. Василий до сих пор в толк не возьмет как так случилось, но Альберт нашел нужные слова, чтобы вселить уверенность.
– Не нужно отчаиваться, Василий. Поступить иначе ты не мог и не должен был. Ты защищал свою честь. Без чести ни одна тварь на земле не может прожить достойно. Даже примитивная амеба, – мягкий вкрадчивый голос Альберта бальзамом оросил душевные раны. – Если бы тебе еще раз представилась такая возможность, ты поступил точно так же. Не правда ли?
Василий молча кивнул.
– Тебе нужно идти по жизни дальше, не оглядываясь назад. Идти и постигать новые вершины, перейти в иное качество для того, чтобы быть готовым к достижению этих вершин. В том прежнем состоянии высокие задачи были тебе не по плечу.
– Куда идти – в тюрьму? – Василий будто задавал вопрос самому себе.
– Да, в тюрьму. И там люди живут и находят радости. В данный период жизни, к сожалению, другого тебе не дано. Мы тебя поддержим и обеспечим достойные условия твоего содержания.
– И что вы от меня за это хотите? – отрешенно спросил Василий.
– Пока ничего. Я представляю интересы одной организации. Мы знаем, что у тебя есть хобби и хотели бы с тобой в этой области в дальнейшем сотрудничать.
– И что у вас за организация?
– Тебе это знать ни к чему? Спокойней спать будешь. Могу только сказать, что это организация с грифом секретно.
– А если я скажу нет?
– Тогда будешь идиотом, которого жизнь учит, учит и никак ничему не научит. Можно в скором времени увидеть свою жену и дочку, а можно сгнить в тюремных казематах, всеми забытым.
Воспоминания о жене и дочке больно кольнули сердце. Василий будто опомнился:
– Да согласен я, согласен. Только так и не пойму, что вам от меня нужно?
– Только дисциплина и послушание, а остальное предоставь нам, мы сами все для тебя устроим.
Глава третья
Придурок
Кридин, нарушив свои традиции, задержался на работе дольше обычного. Он терпеливо дождался, когда над городом нависнут сумерки, и под их покровом он попытается затеряться среди праздно гуляющих горожан.
Ему хватило несколько секунд, чтобы оценить обстановку на улице, и он, как разведчик, изменив походку, двинулся к автобусной остановке.
Обычно Кридин возвращался домой на автомобиле. Но сегодня возле него, как на ответственном посту, стояли два молодчика. Александр Григорьевич понял, что это не случайное совпадение и решил возвращаться домой пешком, выбирая из двух зол меньшее: лучше остаться без автомобиля, чем без головы. Колени его тряслись, лоб покрыла испарина, глаза остекленели и губы вздрагивали от мольбы: «Господи помоги!»
В Бога Александр Григорьевич никогда до этого не верил, да и теперь произносил свою просьбу, не вкладывая в слова должного смысла. Поэтому, наверное, его просьбу не удовлетворили. Когда он отошел от проходной сто метров и, чтобы снять напряжение, решил передохнутьна скамейке в павильоне остановки, там его уже ожидали. По всей видимости, это был пост номер два. Один гоблин направился к Кридину, другой вышел в зону видимости своих подельников, засунул в рот два пальца, свистнул, затем показал пальцем в сторону Кридина. Убедившись, что его услышали и увидели, подошел и сел на скамейку возле Александра Григорьевича. Через три минуты к остановке подъехали две машины с затемненными стеклами – «Нива» и «восьмерка». На глазах у знакомых сотрудников института, коллег по работе, бледного от страха Кридина здоровенные парни взяли под руки и втолкнули в машину. Александр Григорьевич не сопротивлялся, даже постарался сделать вид, что это всего лишь запланированная, рабочая поездка. Кричать и просить о помощи, было бесполезно. Герои пали на поле брани или просто вымерли. Кридин понимал, что в глубине души коллеги по работе считают его выскочкой, человеком, не заслуженно добившимся положения в обществе, и заранее предрекают ему незавидную участь. Кричать и просить о помощи – только радовать и тешить их самолюбие.
В салоне автомобиля громко играла музыка, пахло новенькой облицовкой и винным перегаром, которым на него дышали поочередно то с одной, то с другой стороны. На переднем сиденье машины сидел пожилой мужчина, добрый и веселый. Он, как и парни, был немного под хмельком, но в отличие от них находился в прекрасном расположении духа. Ведь алкоголь на всех действует по-разному. Самым суровым выглядел водитель. Выпить за рулем ему не позволяла трудовая дисциплина, которая, видимо, каралась не записью в трудовой книжке, а телесными наказаниями, поэтому он скрипел зубами, цепким взглядом выхватывал дорогу и давил на газ. Александр Григорьевич получил пару ударов под ребра и совсем потерял силу духа. Он только понимал, что молить о пощаде этих людей бесполезно.
– Ты, что же это, дорогой наш человек, уехал от нас не попрощавшись? – старичок, задал вопрос Кридину, как старый закадычный друг, с улыбкой на губах и восторженным блеском в глазах.
Бледный Александр Григорьевич, молча, сидел, стиснутый двумя парнями и запоминал дорогу, по которой его увозили. Страшные мысли крутились в его голове. Что теперь будет? Куда его везут? Суждено ли будет ему остаться живым? Будучи человеком мягким и ранимым, он конечно пытки не выдержит. И будто в подтверждение этой мысли он получил сбоку еще один болезненный удар в область печени.
– Ты чё, придурок, молчишь, когда тебя спрашивают? – гоблин по имени Санек был суров. Сидевший с левой стороны парень по имени Павлик тоже замахнулся для удара, но в последний момент пожалел свой кулак и лишь провел им по холеной щеке Кридина – в назидание быть дисциплинированным и учтивым.
– Мы куда едем? – со страха спросил Кридин и тут же получил еще один удар в бок.
– Щас увидишь, придурок…
Придурком Александра Григорьевича никогда никто не называл, это обращение для него было оскорбительным, тем более от людей, которые вдвое его моложе и менее образованы. Но в данном случае с этим обращением он мирился. А кто же он еще, если попал в такую ситуацию?
Выехав на окраину города, машина свернула в сторону гаражного кооператива. Проехала несколько рядов строений, свернула на нужный ей уровень и вскоре остановилась возле двухэтажного гаражного бокса. Кридина за шиворот вытащили из машины, хотя он и не сопротивлялся, и пинками затолкали в гараж. В боксе было сумрачно и пусто. Павлик пошел в угол бокса и открыл крышку подпола.
– Давай сюда…
Кридин понял, что обращаются в первую очередь к нему, и не стал дожидаться воспитательных тумаков, он подошел к Павлику и после его едва уловимого кивка головы, поспешил спуститься вниз по лестнице. Вслед за Кридиным спустились и парни. Кто-то из них щелкнул выключателем, и подвальная комната озарилась светом. Кридин не успел осмотреться, как Санек пристегнул его наручником к каретке железной кровати, одиноко стоявшей в углу и пояснил:
– Слышь, придурок, мы пока свет оставим включенным, чтобы тебя крысы не съели. Ты посиди, подумай, а завтра мы приедем, и ты нам точно скажешь: когда и где ты отдашь нам деньги.
– Какие деньги? – Кридин будто не понимал, что от него требуют.
– Как какие? Твой долг перед заводом. Или ты уже о нем забыл? Из-за тебя, придурок, люди несколько месяцев зарплату не получают, еле-еле концы с концами сводят, а ты тут жируешь и еще фуфло нам гонишь. Гони деньги, понял! Не отдашь, я тебя лично пришибу, как таракана.
– Эй, эй, мальцы, давай наверх, не заводитесь там, – послышался сверху голос старичка-боровичка, которого гоблины звали по-отечески Егорычем.
Парни не посмели его ослушаться, дали Кридину по пинку и поднялись по лестнице. Павлик, как будто в раздумье, наклонился в проеме лаза и пояснил:
– Слышь, чудило, мы крышку закрывать не будем, чтобы ты не задохнулся, но если, что выкинешь, сам понимаешь, мы тебя на куски порежем.
Кридин ничего не ответил. Через пару минут он остался один, прицепленный к кровати. Наручник больно сжимал его запястье, рука начала отекать, но разве могло это сравниться с душевной болью, которая доводила до отчаяния, а состояние безысходности рождали мысли о самоубийстве.
Нет, Кридин не считал себя слабаком, он будет бороться до конца, и эту мысль о суициде легко отогнал. Он только хотел понять: как он всегда ловкий изворотливый человек мог попасть в такую глупую ситуацию? И даже не столько глупую, сколько драматичную.
Случайно? Но каждая случайность, входит в цепь закономерностей. Что он не понял, не увидел? Что за испытание ему предстоит пройти? При всем своем верхоглядстве Кридин понимал, что нынешнее стечение обстоятельств – плод его мыслей и поступков.
И какого хрена, он поддерживал эту «перестройку»? Что ему не жилось спокойно? Он ведь всегда был человеком, уверенным в завтрашнем дне? Он умел радоваться жизни. Любил ее, и она отвечала ему тем же. Что заставило его изменить свои принципы? Стать мечтателем, и в свои сорок лет поверить в посулы мошенников и провокаторов. Ну, как же, хотелось попробовать силы, как говаривал Боря Гликман, в махровом капитализме, в жесткой конкурентной борьбе, где обязательно есть победители и побежденные. Вот и попробовал. А ведь в период перестройки каждый инженер был уверен, что победителем будет именно он.
На что он надеялся?
Кридин пошевелил затекшей в наручнике рукой, испытывая от этого боль. Он стал оглядывать подвальное помещение. Просторный бункер, добротно сложенный из железобетонных блоков и плит перекрытия, дышал могильной сыростью. Прикрепленная к потолку электрическая лампочка тускло освещала клочок подполья. Стояла мертвецкая тишина. Кридин ощутил дрожь во всем теле. То ли от страха, то ли холода его стал пробивать озноб. Прикованный к каретке кровати, он сделал несколько маховых движений свободной рукой, но большого облегчения от этого не испытал. Для того чтобы согреться, он встал и сделал десять приседаний. Затем уселся на кровать и стал размышлять.
Время подходило к десяти часам, значит, дома его уже спохватились. В милицию Алевтина вряд ли побежит, Кридин приучил ее к бессонным одиноким ночам. Но все-таки узнать, где он и что с ним, она постарается.
Напрасно он изображал из себя благородного рыцаря, усаживаясь с бандитами в машину. После такого фрайерского поступка, его могут уже никогда не найти. И от этой мысли комок подступил к горлу, и сердце сжалось от страха, и предательская слеза затмила глаза. Вся жизнь промелькнула в его воображении, точно самые душещипательные эпизоды художественного фильма под названием жизнь. Неужели он должен с ней расстаться из-за каких-то бумажек? Вот так бесследно, бесславно исчезнуть, чтобы никто даже не узнал, где? Кридин горько усмехнулся. Только бы не свихнуться в этом подвале. Сколько ему еще предстояло здесь просидеть? Час, два, сутки или неделю, а может быть год? У Кридина вновь сжалось сердце. Нет, год он не выдержит. Впрочем, кормить его целый год, по всей видимости, никто не собирался. А без еды сколько он проживет? В животе громко заурчало, и Александр Григорьевич вспомнил, что сегодня не обедал. Все необходимо надо всегда делать вовремя. А он этому никогда не придавал значения.