Детство без Интернета

(осень 1959 – лето 1964 года)

Мать с отцом за этот год, пока я жил у бабушки с дедушкой, решили все свои на тот момент бытовые и жилищные проблемы, приехали вдвоём осенью в Кострому и после недолгого отдыха, забрали меня в Оршу, куда перевели моего отца из Минска. Помню очень хорошо, как вечером, после хорошего застолья, вся многочисленная родня провожала нас на вокзал. Мы шли огромной компанией по улице к автобусной остановке, отец в отпуск приехал в форме и услышал, как хорошо поддатый дед Матвей громко шепнул отцу на ухо: – Хорошо ты, зятёк, в стальной шинели глядишься…. Наверняка, ни одной дуре мозги набекрень свернул….!?

И я тоже по-детски гордился отцом – высокий, красивый, умный и сильный…

С жильём тогда было худо. И вроде бы прошло уже шестнадцать лет после освобождения города от немцев, но достаточная часть города Орши всё ещё была в руинах. Даже в центре, на главной улице, где каждый год проходила Первомайская демонстрация, стояли целые кварталы разрушенных зданий. А буквально кругом виднелись следы прошедшей войны: могила и большой, красивый памятник на ней на железнодорожном вокзале знаменитому подпольщику и командиру партизанского отряда Константину Заслонову. Музей Заслонова, куда мы пацаны бегали чуть ли не каждый день и насмерть прилипали к витринам с макетами паровозов, угольных мин, лежащему под стеклом оружию и другим притягательным предметам военного лихолетья. Останки взорванных паровозов, валявшихся недалеко от вокзала вдоль заброшенных рельсовых путей… Бетонные бомбоубежища… Даже несколько переходов через глубокие рвы, выполненные из тонких стволов немецких зениток.

Жилья не хватало и поэтому нашу семью поселили в огромную коммунальную квартиру, на четвёртый этаж, мрачного, из тёмного красного кирпича дома. Выделили одну комнату. В квартире проживало ещё две больших семьи и было полно детей примерно моего возраста. Так что, жизнь в этой квартире проходила для нас весело и жизнерадостно. Жили мы там полтора года. И там родился 7 февраля 1960 года младший брат Миша. Тоже очень яркое воспоминание того времени. Наверно 10 или 11 февраля. Я сижу на широком деревянном подоконнике и смотрю через окно вниз на улицу, терпеливо ожидая, когда маму с новорождённым братом отец привезёт из роддома. А за слезливым от дождя стеклом, слякоть – типичная белорусская погода для февраля того времени. Сам момент, как приехала мама с младшим братом и потом как мы жили там, особо не помню. Помню лишь некие летние фрагменты гулянок по большому, захламленному ещё с войны пустырю, игры во дворе дома и всё.

Следующее, более подробное и яркое, воспоминание уже связано с новой квартирой. Отцу, как бы он не хлопотал, новое жильё не давали. Да и чего говорить, сам потом во взрослой жизни испытал, как приходишь в кабинет начальства просить, выбивать квартиру, а тебя вежливо ставят по стойке «Смирно!» и отказывают, тоже вежливо. И хрен что сделаешь. Так и отца отфуболивали. Тогда за дело взялась мать. Пошла к какому-то большому начальнику, как она потом рассказывала, вовремя поплакала и семья вскоре переехала в новую четырёхэтажную хрущёвку, на параллельной улице Молокова. Но дали однокомнатную, 18 квадратных метров, кухня метров 6, из них два метра занимала дровяная плита, но зато была ванная с дровяным титаном и небольшая, узкая прихожка. Но к дому с таким ассортиментом дровяных услуг в довесок шёл большой, добротный двухэтажный, кирпичный сарай, где у каждой квартиры был свой отсек для хранения дров, угля и другого имущества. У нас он был на втором этаже и мы детвора больше как раз кучковались для своих детских играх там или в кустах около этого кирпичного сооружения, которое сараем сложно было назвать.

В нашем новеньком четырёхэтажном хрущёвском доме воевали все. Кто-то был партизаном, кто подпольщиком, человека три воевали в рядах Красной Армии с первых дней войны. Был даже один полицай. По приказу подполья он с самого начала вступил в полицию и снабжал подполье, партизан ценнейшей информацией и документами, что помогло в вооружённой борьбе с гитлеровцами и спасло ни одну сотню жизней. Всё честь по чести и когда Красная Армия подходила к Орше, он ушёл по приказу командования вместе с немцами на запад, продолжая снабжать информацией уже армейскую разведку. Сумел выжить в круговерти окончания войны, с честью вернулся, был достойно награждён и все знали о его заслугах. Но…, но…, общались с ним холодновато и несколько свысока, типа: – Мы вот воевали, стреляли, взрывали, убивали врагов… Хотя к тебе претензий нет, Николай…, но ты неплохо жил при немцах, на тёплом местечке, не бедствовал, получая нехилый паёк… Всё понимаем… Но…, Извини.

Хотя, в общем, относились к нему неплохо, но он очень редко сиживал вместе с остальными и, как только разговор сворачивал на военное прошлое, а это происходило почти всегда, он вставал и уходил.

Не особо пользовались авторитетом у бывших партизан и подпольщиков и трое фронтовиков с нашего дома. Не лишне сказать, что когда Оршу освободили, то все подпольщики и партизаны, мужчины, если они не были связаны с железной дорогой, сразу же были призваны в Красную Армию и уже сами воевали на передовой.

И вот когда мужики собирались компанией «погулять», то обязательно кто-нибудь подвыпивший из подпольщиков или партизан с пренебрежением да и ляпнет, вот этим фронтовикам: – Да что вы….!? Всю войну прошли и враг у вас был только впереди. А вот у нас, он всегда был кругом и везде, и мы гораздо больше вашего рисковали, но били врага в любом положении. Да и потом в армии, помогали вам его добивать….

Но.., несмотря на все эти мелкие моменты, это были ещё молодые, здоровые, полные сил и энергии люди, которые по праву гордились тем, что ОНИ СДЕЛАЛИ. Каждый со своей историей и жизнью, для которых война была ПРОСТО ВЧЕРА….

С того времени мне запомнилась тётя Катя, наша соседка по лестничной площадке. 38 летняя грузная женщина, с больными ногами, с вечно вздутыми венами, которые она была вынуждена туго перематывать бинтами. Любительница домино, и когда выдавалась редкая минута отдыха от домашних дел, она садилась с мужиками за стол во дворе и наравне с ними азартно резалась в «Козла», громко стуча костяшками об крышку стола. Также, с полным правом, она могла сесть с мужиками за этот же стол, сесть и выпить с ними, что-то обсудить и никто не скажет ей: – Ты что, женщина, в мужские разговоры влезаешь…?

Никто не скажет, потому что двадцать лет тому назад, она была хрупкой семнадцати и восемнадцатилетней девушкой и бесстрашной связной между городским подпольем и партизанским отрядом Константина Заслонова. Раз в неделю она шла к ним на базу за семьдесят километров и несла туда информацию, а отдохнув день-два, шла обратно с приказами командования и новыми задачами для подполья. А один раз она принесла очередную информацию в отряд и ей сказали, что надо срочно, прямо сейчас, возвращаться в город и передать очень важный приказ. Часок прикорнув, она поднялась и ушла. И мне даже сейчас, здоровому мужику, прошедшему очень много – непонятно, как эта птаха…, за один раз смогла пройти 140 километров. И ведь не просто пройти по дороге… Большую часть ей приходилось идти по лесу, по болотам, обходить населённые пункты, делая большие крюки вокруг опасных постов, а где это было невозможно – шла через них. Где молоденькую девчонку бесстыже щупали и лапали полицаи и немцы, а иной раз и пытались изнасиловать.

Мне уже было шесть лет и меня устроили в детский сад в старшую группу, а младшего брата в ясельную группу и на пятидневку. Мы его забирали домой только вечером в пятницу, а утром в понедельник вновь отдавали в ясли на пять дней. Так тяжело мы жили. Да не только мы, так жила половина населения нашей страны, особенно там, где прокатилась недавняя война.

Я был пацан общительный и очень легко влился в детсадовский коллектив. Время тогда было другое и мать меня совершенно спокойно, шестилетнего, отправляла одного утром в детский сад. И не боялась, что кто-то меня обидит или совершит ещё что-то гнусное. Наоборот, любой взрослый поможет, если увидит, что ребёнок в трудном или опасном положении. Вечером, я тоже зачастую возвращался домой один. Иногда за мной приходила мама. А один раз, не понятно с чего, меня не отпустили одного и со мной остался дожидаться матери сторож. Вот надо ж, я сумел обхитрить взрослого дядьку. Сделал вид, что увлечён игрой и успокоенный сторож, крепенький дядька лет пятидесяти, отошёл на несколько минут из комнаты. А, воспользовавшись моментом, я метнулся в тёмную раздевалку, быстро оделся, но вот незаметно ускользнуть времени не хватило. Сторож вернулся в комнату и, не обнаружив там меня, стал искать. Я открыл дверцу с красиво нарисованными грибами на ней и шустро залез в свой узенький шкафчик. Затаился, наблюдая за ситуацией через круглые дырочки на дверце. Сторож зашёл в раздевалку, включил свет, внимательно осмотрел её, но в шкафчики заглянуть не удосужился. Выключил свет и пошёл дальше искать, а я тихо выскользнул на улицу и ушёл домой. На следующий день меня «ласково» отругали, на уроке рисования, из-за чего я нарисовал ёлку ветвями вверх и не мог объяснить, почему так нарисовал.

Мне нравилось в нашем детском саде, много гуляли, играли, перед обедом давали по ложке рыбьего жира, который очень мне нравился. Поэтому, получив свою порцию, снова становился в конец очереди и получал вторую порцию. После вкусного обеда мы расставляли в своей большой комнате раскладушки и укладывались спать. Почти все спали, а мне не хотелось и лежал тихо на своём месте и терпеливо наблюдал за солнечным зайчиком, медленно ползущим по стене. Я знал, когда солнечное пятнышко доберётся до края большого портрета с Лениным, то через несколько минут произойдёт подъём и мы снова побежим на улицу играть.

Под Новый год мы приготовили утренник для наших мам и пап. Меня одели в костюм медведя и посадили под ёлку, откуда с грозным рёвом должен был выскочить под дружные крики детей вокруг ёлки и нападать на них. Но меня чего-то заклинило и как засел под ёлкой и сколько меня там не вызывали, я так весь утренник и просидел, до раздачи подарков. Но вот тогда с грозным рёвом выскочил из-под ёлки, разогнал остальных детсадников и под дружный смех родителей и воспитателей, первым получил вожделенный подарок. На следующий день с мамой пошёл на утренник к младшему брату и там уж повеселился на славу, кидаясь в друг в друга тряпичными снежками. А ещё через день мать повела меня на следующую ёлку, организованную для детей и сотрудников колонии, где работала мама в бухгалтерии учётчиком. Само мероприятие мне не запомнилось, кроме как пьяного Деда Мороза со свежим синяком под глазом. Ну и естественно подарки на Новый год. Время тогдашнее было простое и подарки были тоже простые, но мы им очень радовались и ждали. Мне подарили деревянный самолёт, сделанный зеками. Я так до сих пор и не могу понять какой марки он был – то ли истребитель, то ли бомбардировщик? Главное у него были крылья и на носу крутящийся жестяной пропеллер, который можно было крутить пальцем. Младшему брату достался тоже подарок из Зоны в виде длинного, узкого жёлоба, где катился взад-вперёд, забавно переворачивался картонный барабанчик, обшитый тряпочкой и внутри барабанчика был шарик из подшипника. Своим катание он зачаровывал младшего брата и тот его всегда катал очень долго.

А один раз отец мне привёз из командировки игрушечный, металлический гараж и фишка там была в том, что он состоял из девяти деталей. При этом он был хорошо покрашен и гляделся как настоящий, взрослый гараж. И мне до ужаса нравилось сначала собрать стены на металлическом полу, покрашенные под красный кирпич, потом из двух половинок ребристую зелёную крышу, навесить ворота, а к одной из воротины прикрепить калитку. Чёрт побери! Очень занятная игрушка по тем временам.

Но время шло, катилось. Я выпустился из детсада, отгулял безбашенное лето и подошёл сентябрь 62 года, когда должен был идти в школу.

Первого сентября сходил с матерью на торжественную линейку и уж не помню почему, но нас, первоклашек, отпустили домой и мы ещё целых три дня балдели и гуляли на свободе.

Классной руководителем была назначена учительница уже в возрасте, строгая Лидия Михайловна и с 4 сентября у нас начались школьные будни. Чистописание, изучение азбуки, букварь, математика. Изучали буквы, потом складывали в простенькие слова: Ма-ма, Ма-ма Мы-ла Ра-му…. Ну и так далее, учились считать на палочках и трудолюбиво, со старанием на уроке чистописания выводили буквы и цифры.

Самое трудное для меня были Азбука и Букварь. Одно дело в школе, когда ты в классе один из многих, а вот дома, вечерами мама садилась со мной и мы делали домашнее задание со скандалами, так как мне совершенно не хотелось заниматься, отчего я качественно тупил. Очень хорошо запомнился забавный эпизод моего домашнего обучения. Мы с мамой сидим в комнате за круглым столом и изучаем букву «О», которую после гулянки на улице совершенно забыл. Мать злится на мою бестолковость, а я тупо смотрю на открытую страницу Букваря с большой, красной буквой «О» в левом верхнем углу разворота. Но в упор не помню, как эта буква называется. И меня ещё отвлекает яркая и красочная картинка, по идее которая должна помочь мне усвоить и запомнить значение буквы «О». На картинке жизнерадостная, молодая птичница, с ведром в руках, пришла кормить бестолковых курей и такого же, вдобавок, вполне жизнерадостного матёрого петуха. А на заднем фоне побеленное и уютное здание птичника, в котором я бы с удовольствием пожил. Примерно такие мысли крутились в моей голове, пока мать «спускала пар», негодуя над моим детским легкомыслием. Но наконец-то она смилостивилась и назидательно произнесла: – Это, Борька, буква «О»…, – и надо бы ей сразу закрепить эту букву «О» в моём детском мозгу, заставив повторить её несколько раз, но она ещё две минуты что-то там объясняла и я за это время напрочь забыл – Что это за буква?

– Ну…, давай. Как эта буква называется?

Горестно вздохнув, бухнул первое, за что зацепился мой взгляд на сочной картинке букваря: – Петух….!!! – И тут же получил звонкий подзатыльник.

– Причём тут Петух? – Озлилась мать. – Это буква «Оооооо»… Буква, бестолочь, а не слово.

Чёрт, действительно – Как я мог её забыть????

– Ну…, понял я, мама. Понял. Это буква – «О».

– Наконец-то…., – устало вздохнула мама и пошла на кухню смотреть, как там каша на керогазе. А я в это время отвлёкся и с интересом посмотрел из окна во двор, где мой друг Серёга Фомин, сосед этажом ниже горячо и громко спорил с Колькой, тоже моим друганом из соседнего подъезда.

– Так… Ты чего в окно полез? А ну-ка быстро за букварь…, – строго прикрикнула на меня мать и я примерно уселся за стол, – значит, как буква называется?

И вдруг тоскливо понял, что ни черта не помню и с досадой на себя, одновременно быстро пригибаясь, ляпнул наугад. Опять же глядя на сочную картинку букваря: – Окно…

Но не успел и очередной звонкий шлепок настиг мою бестолковую голову. Я потом ещё раз пять получил, прежде чем запомнил на всю жизнь букву «О», а заодно и этот эпизод из далёкого детства.

К Новому году уже хорошо читал, считал и теперь сам, с упоением, читал русские сказки. Честно сказать, саму учёбу в первом и втором классе особо не запомнил. Учился средне, получал и пятёрки и четвёрки, но больше тройки. И даже двойки. Тетради с плохими оценками прятал дома, в кладовой за отклеившиеся обои. Ох и получил от матери взбучку, когда она затеяла ремонт и нашла около десятка тетрадей за обоими. Ну…, помню ещё кое-что. Например. На задворках школьного двора, в канализационном люке…. Непонятно, как она туда попала, но там лежала большая, пятисоткилограммовая немецкая авиабомба. И среди школьников мужского рода была неукоснительно выполняемая традиция – по малому в школьный туалет не ходить, а только туда и ссать на эту бомбу. Периодически нас оттуда гонял директор школы, пугая, что мы когда-нибудь взорвёмся. Но нам всё было нипочём, тем более что знали – взрывателя там нет и на следующей переменке снова бежали к авиабомбе и снова ссали, приговаривая: – Внимание, внимание, говорит Германия. Сегодня под мостом словили Гитлера с хвостом….

А когда в школу приходил новенький из другого города или района, то ему обязательно в самых мрачных тонах рассказывали об авиабомбе на краю школьного двора и когда он был запуган насмерть, заставляли пройти испытание – Пойти и поссать на бомбу. Сами показушно прятались за углом, якобы опасаясь взрыва, а новенький, чуть не обсыкаясь от страха, шёл туда и писал, тонкой струйкой на здоровенную, ржавую железяку.

Бродила ещё среди нас манящая легенда. Якобы, на чердаке музея Заслонова складировано хорошее количество исправного оружия, с которого можно стрелять. И один раз, обмирая от страха, мы проникли на чердак музея и были жестоко разочарованы. Пустой, засыпанный чистыми опилками чердак. Конечно, мы потом хохорились перед другими пацанами, до крика утверждая, что музейщики узнали о нашем налёте и перенесли оружие и патроны с чердака в подвал. А туда мы уже забраться не могли.

В середине сентября, на пустыре, сбоку от школьного здания, неожиданно появился экскаватор и за время занятий выкопал там глубокий и длинный ров, для прокладки будущих коммуникаций. Бог ты мой! Я не знаю, что там прятали немцы или какие трофеи закапывали наши, когда освободили город, но для пацанов это оказалось настоящим Клондайком. Чего там только не было и не торчало из полуразвороченной земли. Точно не было танков и бронированных машин. Всё остальное было. И забыв про дом, домашние задания всё школьное пацанство органически перетекло в ров, куда несколько с опозданием подтянулись практически все пацаны из соседней школы. Но и им тоже хватило впечатлений и находок. Несколько раз нас оттуда гонял директор школы, приходили и милиционеры. Но как только они удалялись, ров вновь наполнялся любопытными пацанами. Домой я вернулся… Вернее даже не домой, а в сарай, весь перепачканный землёй и даже в порванной одежде. Но сумел дотащить выкопанные и отбитые в драках со сверстниками, добытые с таким трудом сокровища. Тут было…. Было, начиная от нагрудной бляхи полевой фельджандармерии, каких-то тусклых медалек, металлических значков, немецкий бинокль с мутными линзами, который надеялся отмыть, но сейчас в него ничего не было видно. Часть сильно ржавой винтовки, такого же качества ребристый футляр для противогаза, посуда с орлами и свастикой и много ещё какой дребедени. В том числе в очень хорошем состоянии немецкий сигнальный пистолет и красивый кинжал со свастикой на рукоятке. Вот в этот пикантный момент, когда прятал в свой тайник найденное богатство и выловил меня отец.

У отца в сарае тоже был свой тайничок, про который я знал и где отец держал заначку в виде бутылки водки с немудрящей закуской. Вот он и забрёл, чтобы навернуть стопарик, а я там со своими «игрушками».

– Так…! Ничего себе, я тут ловлю в милиции бандитов, раскалываю их… А тут, под носом родной сын целый арсенал имеет. Показывай.

Пришлось открыть тайник и с сожалением выложить на деревянный пол свои сокровища, в том числе и ржавый пулемёт. Отец сел на ящик и с интересом погрузился в «мир моих игр». Потом очнулся и поманил меня к себе.

– На…, – протянул мне рубль, – беги в магазин и купи себе на рубль чего хочешь. И сюда.

Через десять минут, с двумя бутылками лимонада, с бумажным кульком конфет я сидел напротив отца, а между нами, на перевёрнутом бочонке, был накрыт стол. Отец накатил сто грамм и, уложив на колени пулемёт, одновременно рассматривая кинжал, ударился в свои детские, послевоенные воспоминания Минского периода, в которых вот этого оружия было до фига и в рабочем состоянии. Особо он сожалел о коллекции марок как советских, так и немецких, которые ему достались практически даром, когда они вернулись в Минск, сразу после его освобождения от немцев.

– Дурак я был, Борька, поменял такую коллекцию на сломанную румынскую саблю. Она то мне и на хер не нужна была…., – наверно именно тогда, вот это его сожалеющее воспоминание и зародило во мне страсть к коллекционированию.

Тут нас и нашла мать: отца хорошо датого и с ностальгическим настроением, меня раздутого лимонадными газами и обожравшегося конфетами. Отец тогда забрал себе кинжал и ракетницу, а с остальным разрешил и дальше играть.

А кругом нас окружала ВОЙНА….!!!! Хоть мы и родились после войны и не видели, и не пережили тех военных ужасов, невзгод, страха и голодуху, что пришлось хлебнуть тем пацанам и девчонкам, кто родился до войны, но ВОЙНА органически вошла в нашу детскую жизнь как само собой разумеющее. Она была частью нас с самого рождения. Я стал себя осознавать – как личность, пусть даже и детскую, со своими переживаниями, эмоциями, детскими проблемами и обидами, какими-то смутными воспоминаниями, в четыре года. И в эти четыре года, как часть меня самого – стала ВОЙНА. Да.., я не мог тогда осознавать – Что такое ВОЙНА! Но я знал – что она, ВОЙНА, была. Я не понимал – какая разница была между фашистами и немцами?! Кто такие фронтовики?! Но зато, в четыре года чётко знал, что на ВОЙНЕ все делились на НАШИХ и НЕ НАШИХ. И мой дед Матвей, с непонятным мне словом фронтовик, у которого я жил в Костроме целый год – был НАШ и он воевал на ВОЙНЕ. Это потом, гораздо позже узнаю, что дед Матвей прошёл Финскую войну и два года с 41 по 43 год Великую Отечественную в Заполярье, где был командиром расчёта противотанкового ружья и у него на счету два танка.

Беззаботные детские годы проходили в играх, шалостях, с мимолётными детскими огорчениями и радостями, когда у тебя есть папа, мама, дом, где светло и тепло, и где тебя любят и где тебя оберегают, до поры до времени, от суровых реалий жизни. Мне было семь лет и мы уже два года жили в городе Орша, где всё напоминало о прошедшей войне.

Вроде после войны прошло семнадцать лет и за эти годы всё брошенное немцами было собрано и переплавлено. Но мы, пацаны, знали – где и что можно найти и стабильно раз в неделю…, в две в окрестностях города гремели взрывы, где насмерть подрывались мальчики, юноши или молодые парни. Пытаясь реанимировать найденное оружие и боеприпасы. В лучшем случаи отрывались пальцы, кисти детских рук, хуже – выбивались глаза… Но всё равно. Десятки и сотни пацанов, безбашенно шли на поля за вокзалом, где как землянику, в течение получаса можно было набрать полные карманы немецкого артиллерийского чёрного пороха в виде круглых, длинных цилиндриков, который шёл на опасные забавы. Если цилиндрик поджечь, наступить ногой и вовремя отпустить, то он летел как маленькая ракета метра на два-три. И сколько с помощью пороха было устроено в городе пожаров, сколько выжжено глаз и получено ожогов – это знает наверно только один Бог.

Поле это не раз перепахивали, но всё равно пороха там было немерено и новые волны несчастных случаев с детьми прокатывались через город. А если перейти это громадное поле, то можно попасть в угрюмый, чёрный лес, который был когда-то огорожен рядом ржавой от времени колючей проволоки и выставлены таблички с предупреждением о минной опасности. Взрослые туда не ходили, а мы… – только так. Я тоже ходил туда в большой компании взрослых пацанов, но только один раз. Сходили удачно и нашли там кучу оружия. Ржавого правда, но чтобы увлекательно играть в войну этого было достаточно. Тут было несколько автоматов, винтовки и один тяжеленный пулемёт. Это я потом, когда стал взрослым, узнал что это был МG, правда приклад наполовину разломан и сгнил. Взрослые пацаны не хотели его брать из-за тяжести, но потом сказали мне: – Дотащишь, он будет твой….