Сезон охоты

Кто-то настойчиво дубасил в дверь моего купе. Вообще-то я сплю чутко, просыпаюсь от любого шороха, даже от комариного писка, ещё до того, как эта зараза запустит в меня свой ядовитый хоботок. Убаюканный мерным стуком вагонных колёс, спросонья я не сразу понял, где я и что со мной происходит. Дверь ходила ходуном, раздражённый голос проводника требовал немедленно открыть её. Я взглянул на светящийся циферблат наручных часов: три часа ночи. Вот ведь козлы! Другого времени не нашли, что ли, чтобы ломиться ко мне в купе?

Сунув ноги в тренировочные, я кое-как спустился с верхней полки вниз. В купе я был единственным пассажиром и потому, как ни верти, дверь пришлось открывать мне.

Вместе с проводником в купе ввалился ещё какой-то тип, рассмотреть которого я так и не смог: по ночам в купе горят лишь слабые ночники. Кроме того, на голову его был накинут капюшон. Самым наглым образом меня оттеснили в сторону.

– Вот ваше койко-место, – указал проводник новому пассажиру на нижнюю полку, по диагонали от моей, куда тот тут же швырнул свой рюкзак, давая понять, что этот участок он застолбил как минимум лет на сто. – Располагайтесь. И добрых вам снов.

И без очков было видно, как проводник прогибается перед этим типом. Видать, неплохой куш отвалил незнакомец нашему честнейшему железнодорожному трудяге. Я не стал дожидаться, когда закончится водворение нового пассажира на его законное (скорее, незаконное) место. Подтянувшись на руках, я перекинул своё сонное тело на верхнюю полку и уткнулся носом в стенку. Утром разберёмся, кого там ко мне подселили, а сейчас спать… спать… спать…

Вторично меня разбудили уже на рассвете. Разбудили самым наглым образом: грубо дёрнули за ногу.

– Эй, на полке! – донеслось до меня откуда-то снизу. – Подъём!

Злой и заспанный, я приподнялся на локте.

– В чём дело?

– Транспортная милиция. Проверка документов. Билет предъявите!

Я глянул вниз. Их было трое: тот самый проводник и два блюстителя порядка в милицейской форме. Один был постарше, с погонами лейтенанта, держался уверенно, скорее даже нагло, его цепкий взгляд рыскал по купе, рука привычно лежала на кобуре. Второй милиционер, молоденький рыжеволосый сержант, смущённо топтался у порога и всё время пытался укрыться за широкой спиной первого. Форма на нём висела как театральный реквизит на случайном статисте.

Поезд стоял. Сквозь пыльное стекло купейного окна проглядывалась серая предрассветная муть безликой провинциальной станции. Часы показывали шесть тридцать.

– Документы, говорю, готовь! – повторил тот, что постарше. – И побыстрее, отправку состава задерживаешь.

Я пожал плечами. Порядок есть порядок, почему бы и не показать. Грубить только зачем?

Я сунул руку под матрац, куда накануне припрятал свой бумажник – и похолодел. Бумажника не было. Я спрыгнул на пол и повторил попытку. Опять пусто.

– Хренотень какая-то… – бормотал я, судорожно шаря рукой под матрацем.

– Что за фокусы, а? – наседал на меня мент. – Что, спектакль решил разыграть? Со мной этот номер не пройдёт, понял? Билет, ну! И паспорт заодно!

И тут я вспомнил про ночного пассажира.

Его полка была пуста. Всё аккуратно прибрано, постель не тронута. Он явно не ложился. Исчез, когда я спал. И бумажник, ясное дело, прихватил.

– А где этот… – я попытался было призвать к ответу проводника, но тот откровенно игнорировал меня и, стоя ко мне спиной, с внезапно пробудившимся интересом разглядывал что-то за окном напротив.

Сговорились, сволочи! Я нисколько не сомневался, что проводник замешан во всём этом дерьме. Подсунул мне ворюгу, тот обчистил меня до нитки – и был таков. А сам вроде как и не причём.

– Послушай, лейтенант. Обокрали меня. Бумажник был, вот здесь, под матрацем, а в нём документы. И билет, и паспорт, и права водительские. Да вот и он подтвердит, – я устремился было к проводнику, но мент преградил мне путь. Сдвинув фуражку на затылок, он вплотную приблизил своё лицо к моему.

– Обычная байка для лохов, – недобро оскалился он. – Скажи ещё, что и деньги в бумажнике были, тысяч эдак двадцать, а то и тридцать. Ведь были, а?

– Ну да, были. Двадцать не двадцать, но семь точно было. Аванс получил накануне. Всё подчистую смели, гады ползучие!.. Да ты у него спроси! – Я снова сделал попытку привлечь проводника в качестве свидетеля.

– Видал? – с кривой усмешкой кивнул лейтенант своему рыжему напарнику. – Куда ни плюнь, везде одно жульё… Ну всё, хватит! Паспорт и билет, живо! Нету, говоришь? Тогда – с вещами на выход! Там разберёмся. И быстро, быстро! Минуту на сборы. Поезд вот-вот тронется.

Я отчаянно замотал головой. Мало того, что меня обчистили до нитки, ещё и с поезда ссадить норовят.

– Никуда я не пойду, – категорически заявил я. – Билет у меня был, проводник подтвердить может.

Лейтенант резко повернулся к проводнику.

– Был билет?

– Ну… – Пухлые щёки у проводника мелко-мелко задрожали. – Я… как-то не… припомню…

– Так был? – Лейтенант коршуном навис над несчастным железнодорожником.

– Не… не был. Не было билета… Точно, не было.

– Как! – я не поверил своим ушам. – Да вы что, с ума сошли?

– Так, за безбилетный провоз пассажира будете отвечать по всей строгости закона, – вынес вердикт лейтенант и ткнул пальцем мне в грудь. – А ты – на выход! Живо! Твоё время вышло.

– Да погодите вы, – попытался урезонить его я. – Мне осталось-то ехать всего пару часов. Разрешите добраться до пункта назначения, а там я сам в милицию сдамся. Мне так и так без документов деваться некуда.

– Хорош умничать. Сказано – на выход. И не заставляй меня применять силу. – Он демонстративно шлёпнул ладонью по кобуре.

Более дурацкой ситуации я и представить себе не мог. Но деваться было некуда. Против силы, как говорится… А сила была явно не на моей стороне.

Я быстро покидал свои пожитки в спортивную сумку и, не переодеваясь, потопал к выходу. Проходя мимо проводника, выдавил сквозь зубы:

– Ну попадёшься ты мне, козёл… Всю душу из тебя выну, попомни мои слова.

Тот шарахнулся от меня в своё купе.

2.

Едва мы выбрались на платформу, как поезд тронулся – словно только того и ждал. Было раннее утро, солнце только начало выползать из-за горизонта и ещё не грело. Я поёжился. Хотелось поскорее укрыться от сырости и утренней прохлады в какой-нибудь тёплой уютной норке.

Мы были одни на платформе – я и двое моих провожатых. Вернее, конвоиров.

– Давай, двигай, – подтолкнул меня старший.

Мы спустились с платформы. Меня запихнули в стоявший тут же «воронок», стандартный «уазик» канареечного цвета, лейтенант сел за руль, и мы покатили по пыльным безлюдным улочкам неизвестного села.

– Куда мы? – попытался спросить я.

– Куда надо, – буркнул лейтенант. – Узнаешь, когда приедем.

Мы тряслись по грунтовке, наверное, минут двадцать. Потом выскочили на шоссейку местного значения. Трясти почти перестало (асфальт всё-таки), но настроения мне это совсем не улучшило. Дорога была пустынна, по обе её стороны простирался лес, густой, тёмный, ещё не проснувшийся с ночи. Мы были одни на шоссе, и это почему-то тревожило меня больше всего. Не верил я этим двум типам.

– Долго ещё? – спросил я, чтобы хоть как-то напомнить им о себе.

Но им сейчас было не до меня. Лейтенант стал проявлять беспокойство, то и дело вглядываясь в однообразный пейзаж за окном. Второй тоже заёрзал, завертел шеей, засопел от волнения. Что-то у них там не ладилось. С дороги сбились, что ли? Этого только мне не хватало!

– Валер, мы, кажется, не туда едем, – робко подал голос рыжий, впервые за это утро.

Лейтенант выругался и резко нажал на тормоза.

– А что ж ты раньше молчал, недоумок! – зло рявкнул он. – Точно не туда?

Рыжий пожал плечами.

– Здесь где-то поворот на Ложки должен быть. Проскочили, наверное, – голос его звучал неубедительно.

– Не было никакого поворота, – отрезал лейтенант запальчиво. – Я что ж, по-твоему, слепой?

И снова пожатие плечами.

Мною всё больше и больше овладевало беспокойство.

– Э, э, мужики! Куда это вы меня завезли?

– Заткнись, – припечатал меня лейтенант, и я надолго замолчал.

Они перекинулись несколькими словами, из которых я понял, что мы действительно заблудились, после чего лейтенант принял решение ехать дальше.

Мы двигались по лесному шоссе ещё минут двадцать. Потом «уазик» съехал на обочину и остановился.

– Вылазь, – скомандовал лейтенант. – Приехали.

– Куда? – я пялился в оконца машины в надежде узреть хоть какие-нибудь признаки цивилизации, но, увы, безуспешно.

– Вылазь, живо! Дальше пёхом пойдёшь.

– Да вы чего, мужики…

Я не успел закончить: в руке лейтенанта вдруг мелькнул пистолет.

– Убирайся к едрене фене, ты, козёл! – заорал он, тыча дулом пистолета мне в лицо. – Пока дыр в тебе не наделал, понял?

Я распахнул дверцу и спрыгнул на траву. От греха подальше.

– Да как же…

Двигатель взревел, «воронок» рванул с места.

Разинув рот, я стоял на шоссе и ничего не понимал. Абсолютно ничего. В событиях сегодняшнего утра не было ни капли логики, ни единой крупицы здравого смысла. Ну зачем, спрашивается, им было везти меня сюда, в эту глухомань?! И что мне теперь делать, без денег, без документов, без малейшего понятия о том, где я нахожусь?

Я с тоской глядел вслед удаляющемуся «уазику», который мчался по прямой, как стрела, ленте шоссе. Метров через триста дорога, по-видимому, свернула вправо: мелькнув напоследок правым бортом, автомобиль исчез. Ну вот и всё.

Я в бессилии опустился на траву, уронил голову на руки. Ни о чём не хотелось думать. Сейчас бы лечь и отключиться, где-нибудь на полянке, под тёплыми лучами утреннего солнца. Часа на два, на три. Выспаться как следует, а там, глядишь, и мысли какие-нибудь появятся. Да, было бы неплохо…

Но я так и не встал и не пошёл искать поляну. Не успел. Справа, с той стороны, где скрылся ментовский «уазик», раздалась автоматная очередь. Потом ещё одна.

3.

Всё началось с той злополучной телеграммы, которая прилетела ко мне из глухого сибирского села с разухабистым названием Куролесово. «Ваш отец, Пётр Карпович Рукавицын, скончался 12 января текущего года, – гласила она. – В связи с открывшимся наследством, вам надлежит в недельный срок прибыть по адресу…» – и далее следовали подробные инструкции, куда мне надлежит прибыть и как туда добраться. Подписи не было.

Первой моей мыслью было, что всё это какая-то ошибка, недоразумение, чья-то дурацкая шутка. Ну, во-первых, не было у меня никакого отца. Нет, отец, конечно, был – когда-то, теоретически, давным-давно, иначе бы я на свет не появился, – но я не имел о нём ни малейшего понятия и никогда не стремился узнать, жив ли он, здоров, или давно уже покинул юдоль земную. Маму он бросил, когда мне только-только стукнул год, собрал манатки и сбежал, и этого факта для меня было достаточно, чтобы навсегда вычеркнуть этого типа из списка живых.

Во-вторых, с момента смерти господина Рукавицына прошло уже полгода. Я взглянул на календарь: 5 июля. Через неделю будет ровно шесть месяцев.

Через неделю… в недельный срок… надлежит прибыть… А если я приеду позже? Что тогда?..

Моя фамилия тоже была Рукавицын. Если честно, тот почивший в бозе селянин действительно является (являлся) моим биологическим отцом, хотя мне на это было совершенно наплевать. Причём не только биологическим, но и юридическим: в моём свидетельстве о рождении он оставил-таки свой след.

Нет, это была не шутка. Похоже, меня приглашали принять участие в дележе наследства, на которое я, скорее всего, имел какое-то право. Я напряг память и вспомнил, как недавно мы бурно обсуждали на работе новый закон о наследстве. Там, если не ошибаюсь, фигурировал срок – полгода. Да, так и есть: в течение полугода с момента открытия наследства наследник имеет право заявить о своих притязаниях на него, и если эти притязания будут признаны законными, он вступает в права наследования. Ну, а если не заявил? Не знал, не успел? Тогда всё, прощай наследство, право на него теряется.

Двенадцатого июля исполняется полгода со дня смерти господина Рукавицына. По закону, до двенадцатого июля я ещё имею право на какую-то долю его наследства. Потому и сказано – в недельный срок. Ровно неделя отделяет меня от контрольной даты.

Не нужно мне никакого наследства от этого урода. Да, именно урода. Общепринятый принцип «о мёртвых либо хорошо, либо ничего» я не признавал, и потому считал, что если он был уродом при жизни, то таковым остался и после смерти. Уродом и мерзавцем. Не хотел я марать руки о наследство такого человека. Ничего мне от него не нужно.

Однако уже на следующее утро я оформил отпуск за свой счёт, на десять дней, отправил Ваську к матери, и покатил в далёкую Сибирь. Сам не знаю, зачем.

4.

Первым моим порывом было нырнуть в кусты и затаиться. У тех двоих автоматов я не заметил, значит стрелял кто-то ещё. Вопрос: кто? И в кого? В моих конвоиров? В любом случае, лучше отсидеться в зарослях и не высовываться. Меня это касается менее всего. Не хватало ещё пулю схлопотать!

Однако вышло всё наоборот. В кусты-то я нырнул, это верно, но, вопреки принятому решению, прятаться не стал, а короткими перебежками двинулся в ту сторону, откуда прогремели выстрелы. Сработал инстинкт профессионального репортёра, который оказался сильнее инстинкта самосохранения. Тем более, что фотоаппарат у меня всегда с собой. Если там криминал, то я просто обязан быть на месте преступления. Пару-тройку «горячих» снимков для нашей газеты я сделаю, это уж наверняка.

Украдкой, стараясь не создавать шума, я наискось пересёк участок лесной целины и вышел к шоссе, которое, как я уже говорил, в этом месте уходило вправо. Затаился в густом подлеске, осмотрелся, приготовил фотоаппарат.

«Уазик» стоял у обочины, все дверцы его были распахнуты, возле машины столпилось несколько человек. Пять или шесть. Все в камуфляже, с автоматами. До меня доносились обрывки их разговора, но о чём именно они говорили, я не разобрал. Один из них, видимо, самый главный, отдавал какие-то распоряжения, подкрепляя их жестикуляцией. И тут я увидел его, лейтенанта. В милицейской форме, но уже без фуражки. Руки заведены за спину, на кистях – наручники. Он стоял пришибленный, поникший, в глазах – откровенный страх. И куда подевался весь его гонор? Я поискал глазами его рыжего напарника, но так и не нашёл.

Кто эти люди в камуфляже? Спецназ? Бандиты? В наше смутное время сразу и не разберёшь, кто есть кто. С виду все они одинаковые, да и методы частенько схожи. В любом случае, лучше не высовываться.

Я приготовил свою «мыльницу» («Лейка», пятьсот баксов, купил по случаю, о чём ничуть не жалею). Отправляясь к какую-либо поездку, не связанную с моей профессиональной деятельностью, я оставлял дома громоздкие дорогущие аппараты, а в дороге обходился маленькой компактной «мыльницей» фирмы «Лейка». Брал на всякий случай – мало ли что? Лучше всегда иметь под рукой инструмент, который тебя кормит и который никогда не подведёт. Моя малышка была именно такой – безотказной и надёжной. И, что очень важно, не мешала в дороге. Сунул в карман – и забыл, до поры. Почему именно «Лейка»? Для меня эта торговая марка была чем-то священным, перед чем я искренне благоговел. Помните коммуну беспризорников имени Феликса Эдмундовича? Именно на базе легендарной «Лейки» они создали тогда первый советский фотоаппарат «ФЭД».

Впрочем, всё это лирика.

Я приготовил аппарат, чтобы сделать пару снимков, но вдруг почувствовал, как справа, сквозь листву на меня кто-то пристально смотрит. Я мигом покрылся холодным потом и весь внутренне сжался.

Медленно, очень медленно повернул голову. И наткнулся взглядом на испуганные глаза того рыжего сержантика, исчезнувшего напарника лейтенанта. Увидев, что обнаружен, он ползком подобрался ко мне. Сейчас он напоминал побитую собаку, которая ластится к своему хозяину, лижет пыль на его ботинках и отчаянно работает хвостом в надежде заслужить его прощение.

– Я тут рядом, л-ладно?.. – попросил он виновато.

Он был бледен, губы тряслись, крупная дрожь била его с головы до пят. В мальчишеских глазах застыл страх. Фуражку он где-то потерял. И правильно сделал: столь яркий предмет униформы с дороги мог быть хорошо заметен.

Мне стало его жаль. Того и гляди, пацан в штаны наложит, если уже не наложил. Хотя, по совести, жалеть мне его не следовало. Ни его, ни того наглеца лейтенанта, по чьей милости я сейчас сижу чёрте где и понятия не имею, чем для меня кончится вся эта кутерьма. Ведь запросто могут и пристрелить.

– Да сиди уж, – махнул я рукой. Не гнать же мне отсюда этого сосунка!

Я сделал несколько снимков, потом спрятал фотоаппарат.

– Что тут у вас произошло? – прошептал я.

Рыжий замялся.

– Да говори уж! – внезапно разозлился я. – Втравили меня в эту историю, так уж будь добр выкладывай всё начистоту. Как ты в кустах-то оказался?

– Живот у меня схватило, вот я и попросил Валерку остановиться. Терпел-терпел, а как повернули, вон там, на углу, совсем невтерпёж стало. Ну я и выскочил в лесок. А тут вдруг слышу – выстрелы. Я и…

– Ага. Штаны-то снять успел?

– Вам смешно, а мне каково было… – обиделся рыжий.

– Во-во, обхохотался прямо, – зло ответил я. – «Камеди Клаб», да и только. Смеху полные штаны. Ты хоть понимаешь, что вы с этим козлом лейтенантом наделали, а?

– Иван Петрович, ну простите пожалуйста, не знал, что всё так обернётся…

У меня челюсть, видно, до самой груди отвисла.

– А откуда, чёрт тебя побери, ты знаешь, как меня…

5.

Я не успел договорить. Моё внимание привлекло движение на дороге возле «уазика». Кто-то отдавал отрывистые команды. Люди в камуфляже сгруппировались на обочине и гуськом потянулись в лес – слава Богу, в другую сторону от шоссе! Лейтенанта они повели с собой. Двинули прикладом в спину и повели. Через минуту они растворились в лесной чаще – словно их не было вовсе.

Я резко повернулся к рыжему и схватил его за грудки.

– А ну выкладывай, сволочь, всё, что знаешь! Откуда тебе известно, как меня зовут? Ну!

– Это всё Валерка… – прохрипел рыжий, извиваясь в моих руках словно пиявка в сачке Дуремара. – Это его идея. Да отпустите же вы меня!..

Я ослабил хватку, но совсем выпускать этого сопляка не стал. Силёнкой-то Бог меня не обидел, так что держал я его надёжно. Не вырвется, гадёныш.

– Ну! Говори!

– Вы – Рукавицын Иван Петрович, тысяча девятьсот семидесятого года рождения, проживаете в Москве. Направлялись в село Куролесово по приглашению родственников вашего умершего отца. По вопросу наследства. Так?

Я смог только кивнуть. Слова застряли у меня в глотке. Это что же, заговор?! Против кого – против меня, что ли?!

– Так меня здесь ждали! – выпалил я, справившись наконец с приступом немоты. – Вы всё это подстроили, мерзавцы! Ты с этим твоим дружком! Подстроили, а?!

Он отчаянно закивал и зажмурился, ожидая, наверное, что вот сейчас я съезжу его по роже. Не съездил. А ведь надо было, надо!

– Дальше, сопляк!

– Валерка тоже Рукавицын. Брат он вам, по отцу.

Я присвистнул.

– Хорош родственничек, мать его!

– Это он украл ваши документы, ещё там, в поезде, когда вы спали.

– Тот тип в капюшоне? Которого ко мне в купе подселили?

– Да. Мы сели на поезд ночью, с проводником договорились, чтобы всё тип-топ было. Проводник – Валеркин старый знакомый.

– За сколько сторговались? Надеюсь, этот жирный боров не в накладе остался?

– Не знаю. С ним Валерка рассчитывался. А утром мы разыграли спектакль с проверкой документов.

– Спектакль? Так вы не менты?

– Я бухгалтером на ферме работаю. А вот Валерка настоящий милиционер. Он у нас на селе в отделении милиции самый главный.

У меня голова кругом шла. Такую операцию разработали – куда там ФСБ! ФСБ отдыхает. Но зачем, зачем?!

– Какого хрена вам от меня нужно? Причём тут милиция?

– Валерке важно было, чтобы вы не доехали до Куролесово. Всё из-за отцовского наследства. Дом после отца остался. Не хотел он, чтобы вы в доле были, вот и устроил этот спектакль. Расчёт был прост: ссадить вас на глухой станции, отвезти вас куда-нибудь подальше в лес и оставить одного. Без денег, без документов. Пока-то вы доберётесь до нашего села – глядишь, и сроки все пройдут.

– Какие ещё сроки?

– Полгода. У вас было полгода, чтобы заявить о своём праве на наследство. По закону.

Ах, ну да, полгода… Двенадцатого июля истекает шестимесячный срок со дня смерти того типа, который числился моим отцом. А сегодня… сегодня уже десятое. Иначе говоря, послезавтра я лишусь наследства, если не успею заявить о своих правах.

Да пропади оно пропадом, это дурацкое наследство! Пусть подавятся им! Мне оно даром не нужно, я с самого начала, с той самой телеграммы, не собирался претендовать на него. А поехал… поехал просто так, сам не знаю зачем… Чтобы развеяться, наверное, отвлечься от рутины повседневности, от работы. Перемен захотелось. Чем не повод сорваться с наезженной орбиты? Да и для Буркова, главного редактора, хорошая отмазка, иначе бы не отпустил.

Сорвался с орбиты, называется. Так сорвался, что не уверен, вернусь ли на неё обратно. Очень мне казалось сейчас это проблематичным. Без документов, без гроша в кармане.

И тут меня осенило.

– А паспорт мой, паспорт где? Наверняка у твоего кореша остался, а? И деньги, семь штукарей там было, в бумажнике, все мои сбережения на дорогу.

Рыжий кивнул.

– У него. В кармане кителя. Сам видел, как он их туда сунул.

– Значит, и сейчас они с ним, так?

– Ну… наверное.

– Тогда чего же ты тут торчишь! Живо за ним. Дорогу мне покажешь.

Он испуганно затряс головой.

– Не, я не пойду… Там же эти…

– Кто – эти? Боевики, что ли?

– Они разве боевики? – Глаза его полезли из орбит, словного у больного щитовидкой. Я чувствовал: ещё одно моё слово, и он точно обделается от страха.

– А я почём знаю? Это твоя территория, не я, а ты здесь местный житель. Тебе видней, кто тут у вас по лесам бродит – боевики, партизаны или переодетые марсиане. Так что давай, веди.

– Да я здесь впервые, – всё ещё сопротивлялся рыжий. – До Куролесово, поди, вёрст двести.

– А до Москвы – все две тысячи. Так что не тяни резину. Может, и не боевики это вовсе, а солдатики наши российские. Может, часть у них где-то рядом стоит.

Он всё ещё сомневался.

– Слушай, ты, бухгалтер! – взорвался я. – По твоей вине я сейчас здесь торчу, так что будь любезен, достань мне мой бумажник. Без денег и документов я отсюда вовек не выберусь. А вместе со мной и ты, это я тебе обещаю. Закопаю, ни одна живая душа не найдёт. Тайга, сам понимаешь.

Зря я это сказал. Он весь вдруг как-то скуксился, сморщился, съёжился – и заплакал. Совсем как ребёнок, навзрыд.

– Говорил я ему… говорил… а он своё… всё, мол, шито-крыто будет… Поможешь, говорит, забуду о том случае… А я что ж… я и пошёл…

Мне почему-то стало стыдно.

– Так, ладно, хватит тут сопли на рукав наматывать. Мы с тобой сейчас в одной упряжке. И делать будешь то, что я скажу. Понял? – Он шмыгнул носом и кивнул. – А раз понял, то вперёд. Главное – не упустить этих твоих партизан. – Я ухмыльнулся. – А ведь они в ваши расчёты не входили, так ведь? Спесь-то с твоего Валерки, братца моего то есть, сбили. Вместе с фуражкой.

6.

За свою богатую репортёрскую жизнь я поколесил по стране немало, премудрости кочевой жизни усвоил хорошо. В разных побывал передрягах – и под пулями боевиков, и на лесных пожарах, и на обломках жилых домов, взорванных террористами.

А по молодости успел и интернациональный долг исполнить, в Афгане послужить: в восемьдесят восьмом был призван, а уже в восемьдесят девятом вместе с генералом Громовым выходил из этой страшной страны. Помните ту знаменитую фотографию, которая обошла страницы всех центральных советских газет? «Генерал-лейтенанта Громова на границе встретил его сын». Там, на фото, ещё пограничный столб есть, если помните, с гербом Советского Союза. Так вот я на этой фотографии как раз за этим столбом и стою. Не верите?

Потом военное училище, в девяносто пятом – Чечня, ранение, госпиталь… На этом моя военная карьера закончилась – списан подчистую, в звании старшего лейтенанта. Уже на гражданке – работа в такси, неудачная женитьба и, как следствие, развод, затем приглашение в газету… Но даже после всего, что я пережил, перенёс, перепробовал, не думал я и не гадал, что буду сейчас плутать по лесу в поисках приключений на свою задницу, где-то у чёрта на рогах, аж в самой Сибири, и искать свой бумажник с документами…