Дело Игаля Амира и Ицхака Рабина

Сопоставление квалификаций само по себе есть аргумент, и его не надо прятать: Рабин к моменту своего слова — начальник Генштаба выигранной войны и дважды глава правительства; Амир к моменту своего — студент, чья уверенность в праве решать за государство выросла не из ответственности, а из учёбы и кружка. Но именно поэтому его позицию надо изложить точно: она сильнее, чем карикатура «фанатик услышал голос», и опаснее карикатуры — потому что предлагает логику, а не безумие.

Там, где Рабин видел управляемый процесс с храповиком и тормозами, Амир видел процесс необратимый и оплачиваемый кровью. Его хронология тех же двух лет: соглашение — вооружение палестинской полиции — волна терактов, каких страна не знала: Афула, Хадера, Тель-Авив, Бейт-Лид, десятки убитых в автобусах. В его чтении это не «террор врагов процесса», как формулировал Рабин, а прямой продукт процесса: правительство своими руками создало на земле Израиля вооружённую власть организации, чья хартия отрицает само государство, и продолжало передавать ей территорию под непрекращающиеся взрывы.

Отдельным толчком — по его собственным показаниям комиссии Шамгара — стала для него история Баруха Гольдштейна: в его кругу расстрел молящихся читался как «жертва собой», и этот пример показал ему, что переход от слов к действию возможен.

К этому он добавлял довод о легитимности, широко ходивший в его среде: Осло II прошло через Кнессет 61 голосом против 59, при опоре на голоса арабских депутатов — «без еврейского большинства». В его глазах это лишало правительство права на необратимые уступки земли. И третье: судьба поселенцев — в его чтении их готовили к сдаче, оставляя перед лицом вооружённого противника.

Каждый элемент этого чтения опирался на реальные факты — теракты были, счёт 61:59 был, страх поселений был. Спор с Амиром — не спор о существовании этих фактов, а спор об их интерпретации и о том, что из них следует.

Своё право на выстрел Амир выводил не из политики, а из галахи — и настаивал на этом на всех допросах и в суде. Две категории:

Дин родеф — закон о «преследователе»: того, кто гонится за евреем, чтобы убить его, разрешено остановить, в крайнем случае — убив, если иначе жертву не спасти. На суде: «Я действовал по дин родеф... Это не был личный акт — я лишь хотел, чтобы он был устранён со своего поста». И: «Я знаю еврейский закон, и дин родеф означает: если ты испробовал всё остальное и ничто не работает — ты должен убить его». В его конструкции Рабин, отдающий стратегическую землю вооружающемуся врагу, — «преследователь» всего еврейского населения разом.

Дин мосер — закон о «выдающем»: о еврее, передающем еврея или еврейское имущество власти иноверцев. В среде, где вращался Амир, обсуждалось применение этой категории к передаче земли Автономии.

Третий столп — отказ признать примат государственного суда над этой логикой: «Приговорите меня к пожизненному, но скажите миру правду: я не преступник. Я сделал это из-за своей идеологии». В этом пункте его позиция предельно честна к самой себе: он не оспаривал факты, не просил снисхождения — он оспаривал юрисдикцию. Убийство для него — не преступление, а исполнение закона более высокого, чем закон государства.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.