Дело Игаля Амира и Ицхака Рабина

Глава 10. Слово Рабина

Обвинение, ради которого оправдывают выстрел в спину, звучит так: Рабин был готов принести израильтян в жертву палестинцам. Это обвинение обладает странным свойством: оно никогда не цитирует обвиняемого. Оно пересказывает его — через страхи, через листовки, через фотомонтаж в эсэсовской форме. Между тем Рабин — редкий случай политика, чья программа задокументирована до последнего месяца жизни с прокурорской точностью: тексты соглашений, стенограммы Кнессета, публичные речи. Человека, о котором спорят тридцать лет, почти не читают.

Эта статья делает одну вещь: возвращает обвиняемому слово. Она не доказывает, что Рабин был прав, — об этом можно спорить, и история дала для спора материал. Она доказывает более скромное и более важное: его политика была осознанным расчётом человека, знавшего цену безопасности профессиональнее любого из своих обвинителей. Осознанность и правота — разные вещи; убийце и его оправдателям не хватает не второй, а первой.

Прежде чем слушать слово, установим, кто говорит.

1948 год: двадцатишестилетний офицер Пальмаха командует бригадой «Харэль» в боях за дорогу на осаждённый Иерусалим — одни из самых кровавых боёв Войны за независимость. 1964–1967: начальник Генерального штаба. Шестидневная война — молниеносная победа, изменившая карту Ближнего Востока и давшая Израилю те самые территории, о которых пойдёт весь дальнейший спор, — спланирована и проведена армией под его командованием. 1974–1977: первый срок премьерства — промежуточное соглашение с Египтом (Синай-II, 1975): отход с части Синая в обмен на буферные зоны, станции раннего предупреждения и американские гарантии. Поэтапность, территория в обмен на проверяемые механизмы безопасности — это его почерк за двадцать лет до Осло. 1976: его правительство проводит операцию в Энтеббе. 1984–1990: министр обороны. Первая интифада — и жёсткий, на грани и за гранью, силовой ответ, который пресса окрестила «политикой переломанных костей». И уже премьером, в декабре 1992 года, он одним решением выслал в Ливан четыре сотни активистов ХАМАСа и Исламского джихада, а в марте 1993-го закрыл территории после волны терактов — ястребом он оставался не только в биографии, но и в должности, параллельно переговорам.

К началу девяностых Рабин лично исчерпал весь силовой репертуар государства: он воевал в войнах обычных и превентивных, командовал оккупацией, подавлял восстание. Когда такой человек меняет курс — первая гипотеза не «поглупел» и не «продался», а «увидел из своего кресла то, чего не видно с улицы». Проверим эту гипотезу его же словами.

Разворот Рабина не был внезапным озарением — он был ответом на четыре одновременных сдвига, каждый из которых документирован.

Первая интифада (1987–1993). Министр обороны, отвечавший за её подавление, узнал на собственном опыте то, что не узнаешь из идеологии: армия, построенная для разгрома армий, не имеет решения против восстания населения, которым управляешь. Можно ломать кости годами — восстание не кончается, оно воспроизводится. Из речи в Кнессете 5 октября 1995 года: «Сегодня, после бесчисленных войн и кровавых инцидентов, мы правим более чем двумя миллионами палестинцев через ЦАХАЛ и управляем их жизнью через гражданскую администрацию. Это не мирное решение». И далее — фраза, в которой слышен именно военный, а не мечтатель: «Мы можем продолжать воевать. Мы можем продолжать убивать — и продолжать быть убитыми. Но мы можем и попытаться остановить этот нескончаемый круг крови».

Демографическая арифметика. Тот же источник, его последняя большая речь: «Нам пришлось выбирать между целостной Землёй Израиля, что означало двунациональное государство — четыре с половиной миллиона евреев и более трёх миллионов палестинцев... — и государством на меньшей территории, но еврейским. Мы выбрали еврейское государство». Это не лозунг «мира сейчас» — это холодный счёт: аннексия означает либо конец еврейского большинства, либо конец демократии. Обвинение «жертвует израильтянами» переворачивает его расчёт с ног на голову: в его арифметике жертвой израильского будущего была как раз аннексия.

Геополитическое окно. Распад СССР оставил арабские государства без сверхдержавы-патрона. Война в Заливе 1991 года разгромила сильнейшую армию арабского мира и — что важнее для нашего сюжета — политически обанкротила ООП: поддержав Саддама, Арафат потерял финансирование Залива и остался во главе слабейшей ООП за всю её историю. Мадридская конференция 1991 года открыла формат прямых переговоров. Рабин садился за стол не от слабости — он садился в момент максимальной силы Израиля и максимальной слабости противника. Переговоры с позиции силы — классика его школы, а не её отрицание.

Горизонт внешнего круга. Рабин неоднократно формулировал стратегическую очерёдность: замирить «внутренний круг» конфликта (палестинцы, Иордания), пока не созрел «внешний» — прежде всего Иран с его ракетной и, в перспективе, ядерной программой. Окно, в котором можно развязать себе руки на периферии, не бесконечно. Соглашаться с этим прогнозом не обязательно; отказать ему в статусе стратегического расчёта невозможно.

Гонка с исламистами. Был и пятый расчёт, самый недооценённый в спорах, — с кем именно договариваться. Рассекреченная стенограмма заседания правительства 30 августа 1993 года, за две недели до подписания Декларации принципов, фиксирует главную тревогу Рабина: подъём ХАМАСа, выигрывающего выборы в профессиональных и студенческих структурах территорий. Светская национальная ООП была умирающим противником — обанкротившимся после ставки Арафата на Саддама; исламисты — растущим, и договариваться с ними было бы не о чем в принципе. Сделка со слабой ООП была способом успеть закрепить палестинское национальное движение в переговорной рамке, пока улицу не забрал ХАМАС. Там же зафиксирована и проектная посылка, о которой забывают: «Газа — это проверка», соглашение мыслилось обратимым — передача полномочий как функция от поведения другой стороны, не расписание.

Самое запущенное место спора — что именно содержали соглашения: не «дух Осло», а текст.

Декларация принципов (Вашингтон, 13 сентября 1993). Взаимное признание Израиля и ООП; отказ ООП от терроризма, зафиксированный письмом Арафата; создание временной палестинской автономии; все ключевые вопросы — Иерусалим, беженцы, поселения, границы — вынесены в переговоры о постоянном статусе. Подчеркнём: Декларация не создавала палестинского государства и не обещала его. Она создавала процесс с проверяемыми стадиями.

Каирское соглашение (4 мая 1994) — реализация первой стадии: Газа и Иерихон.

Мир с Иорданией (26 октября 1994). Второй в истории мирный договор Израиля с арабским государством — и первый стратегический дивиденд процесса. Слова Рабина в Кнессете: договор с Иорданией «не был бы достигнут без соглашения с палестинцами». Это проверяемое утверждение о причинности: восточный фронт, десятилетиями считавшийся угрозой существованию, закрылся как прямое следствие того курса, за который его убили.

Осло II (28 сентября 1995) — 300 страниц, которые Рабин представил Кнессету 5 октября, за месяц до смерти. Вот механика, изложенная им самим с трибуны:

- Территория делится на зоны. Зона A — шесть городов, гражданская и полицейская ответственность у палестинцев. Зона B — деревни: палестинское самоуправление при том, что «силы ЦАХАЛ и службы безопасности смогут войти в любое место зоны B в любое время». Зона C — «всё остальное»: поселения, военные объекты, граница с Иорданией — под полным израильским контролем. Его итог: «Зоны A и B составляют менее 30% территории Западного берега. Зона C, которая под нашим контролем, — более 70%».

- «Ответственность за внешнюю безопасность вдоль границ с Египтом и Иорданией, как и контроль над воздушным пространством... остаётся в наших руках».

- «Мы взяли на себя обязательство... не выкорчёвывать ни одного поселения в рамках промежуточного соглашения и не препятствовать строительству для естественного роста». Плюс полмиллиарда шекелей на обходные дороги для безопасности поселенцев.

- Освобождение заключённых — с прямым исключением: «убийцы евреев или тяжело ранившие их освобождены не будут», и только под подписку об отказе от террора.

- Изменение Палестинской хартии, отрицавшей право Израиля на существование, назначено «высшим тестом готовности и способности Палестинской автономии» и «важным и серьёзным пробным камнем для продолжения выполнения соглашения в целом».

- Масштабы дальнейших передислокаций «мы на себя не брали — повторяю, не брали» — они предмет переговоров, а не автоматизма.

Это документ капитуляции? Это документ человека, раздающего страну? Каждый пункт устроен как храповик с тормозом: этап — проверка — следующий этап, и на каждом шаге у Израиля остаётся и территория, и армия, и право остановиться.

Самое поразительное в речи 5 октября — раздел о постоянном урегулировании. Человек, застреленный за «сдачу всего», за месяц до смерти публично зафиксировал такие рамки:

«Мы хотели бы, чтобы это было образование меньшее, чем государство» — не палестинское государство, а «entity which is less than a state». «Границы Государства Израиль в период постоянного решения будут за пределами линий, существовавших до Шестидневной войны. Мы не вернёмся к линиям 4 июня 1967 года». «Прежде всего — единый Иерусалим, включающий и Маале-Адумим, и Гиват-Зеэв, как столица Израиля под израильским суверенитетом». «Граница безопасности Государства Израиль будет расположена в долине Иордана — в самом широком смысле этого термина». Плюс Гуш-Эцион, Эфрат, Бейтар и «создание блоков поселений в Иудее и Самарии».

Произнеси эту программу сегодня любой политик — его отнесли бы к правому лагерю. Её автора убили как предателя, отдающего страну. Здесь обвинение не просто ошибается — оно обвиняет человека в противоположном тому, что он публично, письменно, за месяц до смерти обязался делать. Можно возразить: «он бы уступил больше под давлением процесса». Возможно; это гипотеза о будущем, которого не случилось. Но судят — и оправдывают убийство — не за гипотезы обвинителей, а за слова и дела обвиняемого.

О себе — на площади в Тель-Авиве, за минуты до выстрелов, 4 ноября 1995 года: «Я был военным двадцать семь лет. Я воевал, пока не было шанса на мир. Я верю, что теперь шанс есть, большой шанс, и его надо использовать». Это автобиография мотива: не обращение в пацифизм, а смена оценки обстановки тем же офицером.

О рисках — в Кнессете, 5 октября: «Мы знаем шансы. Мы знаем риски. Мы сделаем всё, чтобы расширить шансы и уменьшить риски». Язык управления рисками — не язык жертвоприношения.

О терроре — его рабочая формула тех лет: бороться с террором так, как будто нет мирного процесса, и вести мирный процесс так, как будто нет террора. И в той же речи — трезвое, без иллюзий: террор ХАМАСа и Исламского джихада имеет целью «убийство израильтян... чтобы вызвать прекращение израильско-палестинского мирного процесса», и потому прекращение процесса означало бы выдать террору именно тот результат, ради которого он убивает.

О цене брони — в Нобелевской лекции (декабрь 1994): есть только одно радикальное средство освятить человеческую жизнь — не броня, не танки, не самолёты, не бетонные укрепления, а мир. Это говорит человек, полвека строивший броню и знающий её пределы изнутри.

Самое уязвимое место его политики — теракты 1994–1995 годов, автобусы Афулы, Тель-Авива, Бейт-Лида. Он не отрицал их — он держал два пути одновременно, и его ответ на вопрос «почему не остановить процесс после каждого взрыва» был структурным: право вето на политику Израиля переходит тогда к любому смертнику. С этим ответом можно не соглашаться. Нельзя одно: назвать его бездумным. Это позиция, знающая свою цену и назвавшая её вслух.

Обвинение «готов был принести израильтян в жертву палестинцам» требует, чтобы были верны одновременно четыре утверждения: что Рабин не понимал цену крови; что он отдавал незащищённое; что он делал это вопреки интересам Израиля, как он их понимал; и что остановить его можно было только пулей.

Первое опровергается биографией: цену крови он знал телом — от дороги на Иерусалим до интифады. Второе — текстом Осло II: 70% территории, внешний периметр, воздух, право входа в зону B, ни одного выкорчеванного поселения, поэтапность с правом остановки. Третье — его собственной арифметикой еврейского государства и стратегией кругов: в его расчёте жертвой израильского будущего была аннексия, а не соглашение. Четвёртое — календарём: до выборов оставались месяцы; исправить «ошибку Рабина» избирателю было где — у урны. Убийца выстрелил не потому, что не было другого способа остановить политику, а потому, что не доверял ни избирателю, ни суду, ни, в конечном счёте, тому самому народу, от имени которого стрелял.

Была ли ставка Рабина верной — отдельный, честный вопрос, и у него есть конкретное содержание. Главный просчёт виден в той же стенограмме августа 1993-го: кабинет обсуждал, сможет ли ООП подавить террор, и почти не обсуждал, захочет ли, — ставка на автономию, воюющую с ХАМАСом эффективнее Израиля, разбилась о двойную игру Арафата. Обратимость, заложенная в проект («Газа — это проверка»), оказалась иллюзией первой стадии — к 1995 году Рабин и сам перестал её называть. И его конечная картина — «меньше, чем государство», без Восточного Иерусалима, с израильской долиной Иордана — возможно, была неприемлема для палестинской стороны как финал, и расчёт упёрся бы в эту стену без всяких выстрелов. Но всё это — категория политического провала, в которой народы разбираются выборами. Осознанность ставки — не вопрос. Она задокументирована плотнее, чем почти любой политический курс в истории страны.

Поэтому оправдание убийства — свинство в точном смысле слова: оно требует сначала заглушить слово обвиняемого, потому что при звучащем слове обвинение разваливается на цитатах. Спор об Осло тридцать лет ведётся за Рабина и против Рабина — почти никогда с Рабином. Пока его слово тонет, любой разговор об этом деле — включая самые близкие, семейные — остаётся плоским: две позиции о человеке, которого в комнате нет. Эта статья — попытка впустить его в комнату, потому что без него она пуста.

Глава 11. Слово Амира

Позиция восстановлена по документированным высказываниям — протоколам допросов, заявлениям на суде, поздним интервью из тюрьмы. Изложить её в сильнейшей форме — не значит согласиться с ней: понять — не оправдав.

Игаль Амир родился в 1970 году в Герцлии, в религиозной семье выходцев из Йемена; отец — софер (переписчик свитков), мать — воспитательница. Учился в ешивах, служил в бригаде «Голани»; на момент убийства — 25 лет, студент юридического факультета и участник религиозной программы (колель) университета Бар-Илан. Организатор студенческих акций и «шаббатов солидарности» в поселениях, включая Хеврон после резни, устроенной Барухом Гольдштейном, — среду, в которой доктрина сопротивления Осло вываривалась в самых жёстких формулировках.