Шах и мат: право остаться собой

ПРОЛОГ

Элегантный иссиня-черный костюм, сшитый по индивидуальным лекалам, подчеркивал достоинства и скрывал недостатки немолодого немца.

Он закурил. Сигарета марки «F6» Дрезденской табачной фабрики, выпущенная еще в ГДР, наполняла пространство терпкой горечью настоящего табака.

Качество. Таких больше не делают.

Ностальгия тронула его губы улыбкой.

— Вы не притронулись к чаю, — заметил немец, выпустив бледную струю сизого дыма.

Собеседник молчал в тени напротив. Тусклый свет потолочных светильников мерцал на сером костюме, очерчивая только его силуэт: нога закинута на ногу в позе спокойной готовности.

Его звали Давидом. Немца все называли фон Бисмарк. Но и то, и другое было маской — очередной и, возможно, последней. Они, словно тени, не оставляли следов — ни настоящих имен, ни биографий, — но присутствовали повсюду.

— Евреи пьют только кошерный чай. — Давид пристально взглянул на немца. — Вы же знали, фон Бисмарк, что чай не кошерный.

Тот кивнул.

— Тогда ответьте: почему? Почему вы его пили?

Фон Бисмарк глубоко затянулся, задержал дым, смакуя плотный вкус, — и медленно выдохнул.

Глоток отравленного чая насыщал мир фон Бисмарка свежестью и красками. Даже табак звучал иначе — острее, полновеснее.

— Смерти можно бояться или не бояться — придет неизбежно. — Он стряхнул пепел. — Есть только две вещи, наполняющие душу трепетом: звездное небо над головой и нравственный закон внутри нас.

— Вы вспомнили Канта. — Давид ухмыльнулся. — Вы — истинный немец! Жаль, не истинный ариец.

Он помолчал.

— Мой просчет, фон Бисмарк.

— Вы не виноваты. — Фон Бисмарк потушил сигарету. — Это не ваш просчет. Я вас переиграл.

Немец был прав. И Давид молчал — принять этот факт ему оказалось непросто.

— Ваши попытки анализировать события категориями капиталистического мира сделали вас неспособным... — фон Бисмарк сделал глоток чая, — понять, что произошло.

Давид чуть подался вперед. Свет обнажил худое, вытянутое лицо — немолодое. Аккуратная седая борода и усы обрамляли контуры, скрывая дряблость кожи. Серые глаза сверлили.

— Поделитесь, фон Бисмарк. — Тонкие губы расплылись в хищной улыбке.

Немец закурил новую.

— Эволюция. Рождение Человека Мыслящего, приходящего на смену Человеку Разумному. Я — мессия этого рождения.

— Когда вы умрете, фон Бисмарк, — Давид откинулся в кресле, уйдя в тень, — ваши идеи умрут вместе с вами. Мировой порядок останется таким, каким установлен веками.

Чай остыл. Фон Бисмарк отодвинул чашку и откинулся в кресло.

— Вы глупец, Давид. — Он выпустил дым.

— Простите?

— Предложи вы мне кофе с молоком, отравление выглядело бы не таким очевидным. Вам ли не знать, что немцы не любят чай.

Давид промолчал в ответ на колкость немца.

— Допущенные просчеты — итог вашего представления о мире. Оно линейно и старо: смерть для вас — конец. Однако ни моя смерть, ни ваша жизнь ничего не изменят. В стремлении не допустить событий мы к ним же и придем.

— Не будьте так слепы! — Давид сорвался на крик. Эмоциональный порыв обескуражил фон Бисмарка — впервые он видел его таким. — Думаете, мы столь архаичны и не видим происходящего? — Голос снова стал спокоен. — Тогда вы слепы более моего.

Фон Бисмарк рассмеялся.

— Конечно! Вы все знаете. Вы не охранители. Вы стражники.

Старею! — досада разрасталась в душе немца. — Старый слепец. Так увлекался своим превосходством над ситуацией, что пропустил очевидное.

— Мы не пускаем в мир мудрость, делая ее тайным знанием, потому что человечество не в состоянии ее принять и постичь.

— Вы не можете этого знать наверняка.

Давид поднялся с кресла, давая понять, что их встреча подошла к завершению.

— История красноречива, фон Бисмарк. Людям дали огонь, и половина Европы сгорела на кострах инквизиции.

Немец молчал. Парировать было нечем.

— То, что вы с таким рвением стремились отдать миру, останется под нашим взором. Вы — не мессия, фон Бисмарк. Вы — даже не Прометей.

— Как я и говорил, — развел руками Давид, — итог логичен: Человеку Мыслящему не быть.

Точки расставлены. Давид улыбался.

В возникшей тишине чиркнула спичка. Фон Бисмарк затянулся. Сигарета — третья за встречу и последняя в его жизни.

— Охранительная позиция не спасет вас. Чем больше вы стремитесь к определенности, тем меньше возможностей оставляете себе. И даже если вы не хотите неопределенности, нет гарантий, что вам ее не навяжут.

Давид, собиравшийся покинуть комнату, остановился у дверей.

— Передумали?

Губы фон Бисмарка растянулись в триумфальной улыбке.

— Удерживающие всегда проигрывают. Контроль приносит ложное успокоение и рождает самый жестокий парадокс: иллюзию победы. Как я и говорил: итог логичен. Допущенные просчеты — итог вашего представления о мире.

— Что вы сделали?

Голос Давида звучал буднично, но фон Бисмарк явственно ощутил излучаемый им гнев.

— Я создал неизбежное для вашего мира Зло... — К горлу подступила тошнота, и немец закашлялся на выдохе.

Яд начал свое неотвратимое действие.

— Какое зло? Говорите, фон Бисмарк!

Давид снова взял себя в руки, но теперь время работало против него.

— Неизбежное Зло для вашего мира — это хаос... — Кровавый кашель оборвал фразу.

Фон Бисмарк с тоской посмотрел на недокуренную сигарету. Больше не затянуться.

— Хаос принесет с собой неопределенность. Он разрушит ваш многовековой мировой порядок. Самый дорогостоящий просчет — слепая вера в мир. Поэтому мы оба проиграем, потому что каждый верит в свой мир.

— Что вы сделали?

Фон Бисмарк убрал платком кровь с губ и усмехнулся:

— Вам придется принять неизбежное Зло, несущее с собой хаос.

В угасающем сознании фон Бисмарка промелькнула последняя мысль:

Старею!

Глава 1

В коридоре около больничной палаты стояли двое мужчин. Через большое окно они наблюдали за лежавшим без сознания молодым человеком.

Оба были среднего возраста, но выглядели старше своих лет — каждый по своим причинам. И на этом их сходство заканчивалось. Один — в элегантном иссиня-черном костюме, сшитом на заказ. Другой — в белом халате, накинутом поверх потёртой коричневой водолазки и бесформенных брюк невнятного цвета. Один курил раритетные сигареты «F6» — те самые, еще гэдээровские. Другой забивал самокрутки из обычного табака.

— Каково состояние пациента, доктор? — спросил мужчина в костюме.

Доктор заметно поморщился. Несмотря на давнее знакомство, он никак не мог привыкнуть к его холодной и жесткой манере речи.

— Реабилитация после операции. Состояние стабильное. Медикаментозный сон. Динамика положительная. Наблюдение продолжается.

Мужчина в костюме молча кивнул.

Мы все же говорим о человеке.

Доктор не удержался и добавил:

— Состояние, в котором доставили этого парня, было пограничным. Все решали минуты. Должен отдать вам должное за оперативность, вы спасли ему жизнь.

Доктор заметил, как собеседник недовольно поджал губы.

— Обойдемся без сентиментальных замечаний, доктор. Какое время займет реабилитация?

Доктор непроизвольно хмыкнул.

— Как расценивать вашу реакцию?

Холодный взгляд мужчины в костюме смутил доктора.

— Я не знаю. — Голос его дрогнул.

— Чего вы не знаете? Как расценивать вашу реакцию? Или чего-то иного?

Руки охватил легкий тремор — они похолодели и сделались серыми.

— Я… Я не знаю… сколько времени займет реабилитация. У меня нет… — рваное волнительное дыхание сбило ритм, и доктор осекся. — У меня нет точных сроков.

— Врач не может спрогнозировать лечение и конечный результат? Не ответ профессионала. Не находите?

Что тебе надо от меня, сукин ты сын!

— Что вы хотите от меня? — Доктор развел руками.

Мужчина в костюме молчал, глядя на пациента. Его молчание выводило доктора.

— Профессионализма.

Внутреннее напряжение доктора росло.

— Жизнь — не математическое уравнение! — резко бросил доктор. — А люди — не переменные!

В отчаянии доктор выплеснул накопленные гнев и обиду:

— Рано еще говорить о сроках. Сейчас главное — сохранить стабильно положительную динамику.

— Это не профессионально, доктор.

Холодный ответ отрезвил доктора, и он снова сник.

Где твоя человечность?

— Речь о жизни этого человека…

— … которого уже не существует. — Лаконично закончил мужчина.

Признание обескуражило доктора. Он отступил на полшага назад, ноги подкашивались — доктор прислонился к стенке.

— Но вот же он… — голос его спутался и дрожал от смеси волнения и гнева. — Здесь и сейчас лежит после операции. Он же сотрудник! Я полагал, что мы спасаем ему жизнь…

Ответом стала полная тишина.

Доктор смотрел на мужчину в костюме, которого знал долгое время, но сейчас не узнавал. Невозмутимость и холодный — до зубного скрежета — расчет выглядели бесчеловечными.

Он даже не моргает! — по спине пробежали мурашки.

— Но! — все же продолжил доктор. — Я должен понимать, что происходит?

Мужчина ответил не сразу. На секунду его губы поджались — но лицо снова застыло

— Спасение жизни рядового сотрудника — не уровень моего замысла. Для этого существуют госпитали.

Мужчина в костюме глубоко вздохнул. Повисшая пауза клубилась, словно сигаретный дым, — плотно и осязаемо.

— Вы — дьявол!

— Я не жду от вас понимания. Оно и не нужно.

— Кто этот бедолага? — глухо спросил доктор. — Чью душу вы забрали в свой ад?

— Снова сантименты. Это не профессионально.

Мужчине хотелось курить — и в руках уже появилась пачка сигарет «F6».

— Позволено? — вопрос прозвучал формально.

Он не спрашивал. Он давал понять, что сейчас закурит.

— Кем он был — несущественно. Рядовой сотрудник органов безопасности. Погиб при исполнении. — Долгожданная затяжка принесла облегчение. Мужчина смаковал табачный аромат. Терпкая горечь возбуждала рецепторы и успокаивала.

Таких больше не делают.

— Теперь наш пациент — мистер никто.

— Что вы задумали? — доктор терялся. Нервы сдавали, и он инстинктивно затеребил брючины.

— Вы сказали, что я дьявол. — Секундная улыбка, как мимолетное видение, проскользнула на лице мужчины, но не ускользнула от внимания доктора. Такая реакция смутила его больше прежнего — редкая и неестественная. — Я создам Зло. Неизбежное и неотвратимое.

— Не знаю, что творится у вас в голове...

— И будет лучше, если все так и останется.

— Не буду выпытывать ваши планы...

Мужчина снова перебил доктора.

— Разумный подход...

— Перестаньте меня перебивать! — резкость, с которой доктор оборвал мужчину, стала неожиданной для него самого.

Адреналиновый всплеск словно вывернул доктора наизнанку: на висках проступили вены, бешено пульсируя в такт участившемуся дыханию. Взгляд прямой и уверенный.

— Наконец-то. — Мужчина оставался спокойным.

И только?

Доктор ждал явного проявления недовольства, а в ответ услышал просто «наконец-то».

— Что это было?

— Вас отпустили эмоции. Это позволяет продолжить конструктивный диалог.

Доктор выпрямился. От дрожи в теле не осталось и следа.

— Провокация. — Голос звучал ровно.

— Я должен быть уверен, что каждый в моей команде профессионал.

Губы доктора непроизвольно поджались.

Я же профессионал…

Слова мужчины в костюме укололи обидой.

— Я — профессионал!

— Поэтому отбросьте сомнения, патриотические и религиозные убеждения. Сейчас это лишнее. Мне необходимы весь ваш профессионализм и опыт.

Доктор достал плотный холщовый кисет с табаком.

— Я задам вопрос, а вы ответите. Честно.

Отсыпал на сигаретную бумагу.

— Потенциал пациента достаточен для форсированной реабилитации?

Облизнул и скрутил самокрутку.

— Мы знакомы давно. Ответ честный: я не знаю. — Самокрутка чадила, перебивая грубым запахом тонкий аромат немецкой сигареты. — Как врач, я отрицаю чудо, но для этого нам нужно именно оно.

— Как удачно, что оно у нас есть. — Мужчина в костюме обернулся к доктору.

Доктор увидел в его руках небольшой металлический пенал.

В похожих в Союзе держали многоразовые шприцы.

— Вот... — Мужчина протянул ему пенал.

— Препарат! — Голос доктора волнительно дрогнул.

Мужчина в костюме кивнул.

— Одному богу известно, где вы это достали…

Доктор взял пенал слегка дрожащими руками.

— Только не уроните, пожалуйста.

Лаконичный ответ мужчины привел доктора в чувство.

Доктор вертел в руках пенал, одновременно желая и боясь его открыть.

— Этого препарата не должно существовать, и...

Человек в костюме перебил:

— Вопреки здравому смыслу он существует.

Мужчина затянулся и выдохнул тонкую струю дыма. Следом выдохнул и доктор. Плотный дым самокрутки перебил вкус сигареты.

— Как вы курите этот ужасный табак?

Доктор сделал очередную затяжку и выдохнул в сторону мужчины.

— За неимением другого.

Интересно, этот ханжа понимает намеки?

— Две последние ампулы препарата...

Если и понимает, то не показывает этого.

— … Как вы знаете, основная задача препарата — ускорять процессы регенерации тканей…

За годы знакомства ни разу не угостил.

— Оценив риски, я прихожу к неизбежному выводу: его необходимо использовать.

Доктор вертел пенал в руках, борясь с желанием открыть.

— Каково ваше профессиональное мнение?

— Вас действительно интересует мое мнение?

Мужчина в костюме кивнул.

Доктор внутренне выдохнул, когда пенал исчез в кармане его халата. Он чувствовал, как препарат, словно запретный плод, возбуждал и провоцировал его. Без сомнения, и мужчина этого хорошо понимал.

— Мы оба принимали участие в единственном испытании на человеке. — Доктор смаковал самокрутку — это удерживало от эмоциональных порывов. — Знаем причины отмены дальнейших испытаний, а также... — Он запнулся. — ... почему уже произведенные образцы препарата подлежали уничтожению.

— Оставьте мораль для идеалистов, доктор. И вернемся к нашему пациенту.

— Теоретическая модель усваивается человеком даже в критических состояниях. Положительный потенциал высок. Но риски тоже серьезные. Как и единственный испытуемый, он может просто сгореть изнутри. Мы говорим об эксперименте с препаратом, которого не существует, на человеке... — доктор сам же себя одернул и недовольно поморщился.

… которого уже не существует.

Доктор понял — мужчина в костюме прочел его невысказанную мысль.

— Я ежедневно принимаю не самые гуманные решения. Это не моя блажь, а необходимость. Для ускорения процесса у вас есть препарат. Я полагаюсь на ваш профессионализм.

Он подвел итог и, не оборачиваясь, ушел.

— В кого же ты превратился, Дитрих?..

Доктор смаковал потухшую самокрутку, ощущая на губах горечь табака. В этот момент замигали цветовые индикаторы медицинских аппаратов — молодой мужчина пришел в сознание после наркоза.

Доктор вошел в палату в тот момент, когда его сведенное судорогой тело конвульсивно подергивалось.

— Тихо. — Доктор положил руки ему на плечи.

Он не знал, как еще отвести сознание пациента от этой боли.

— Тихо...

Глава 2

Грудь мужчины сдавливает острая, колющая боль. Глубокий вдох — и пропитанный спиртом воздух палаты обжигает легкие. Их сводит спазмом — очередная попытка вдохнуть обрывается, и мужчина начинает задыхаться. Ослабевшими руками он пытается за что-то ухватиться, но конвульсивные пальцы цепляют пустоту. Боль пронизывает каждый нерв. Она рождается в груди и волнами — раз за разом — проносится по всему телу. А может, все тело — один бесконечный источник боли.

— Тихо.

Словно сквозь сизую туманную пелену доносится незнакомый глухой голос. Он отдает хрипотцой.

— Тихо.

Открыть глаза не получается — свет моментально резью разрывает сознание.

Яркие и разноцветные блики в глубине его разума пульсируют горошинками в такт биению сердца. С каждой секундой чаще и интенсивнее, переливаясь, отпечатываясь одна в другой. Постепенно они разрастаются и хаотично расползаются подобно кругам на воде. Начинается безумная карусель кислотных красок, вызывающая тошнотворные позывы.

Желудок скручивает спазмом, и внутри поднимается рвотная волна. Она подкатывает ко рту, и мужчина, не в силах сдержаться, выплевывает теплую массу. Едкий запах ударяет в нос и отдается в голове. Подкатывает новым позывом очередная волна — вырвавшись наружу, она растекается по его подбородку, сползая по щекам к шее.

В тщетной попытке закричать и дать выход боли, мужчина только вяло шевелит губами — вырывается лишь сдавленный стон, который мгновенно растворяется.

— Тихо. — словно издалека слышит он.

Голос не может заглушить его боль. Да и сам говоривший не знал, как ее унять — только и мог, что повторять «тихо».

Тихо... Тихо... Тихий!

Едва уловимая мысль пробивает разум молодого мужчины и не позволяет сгореть в опутавшей тело огненной боли. Пробивая ее раскаленные преграды, мысль пульсирует в висках, не позволяя мужчине обмякнуть в вертеле боли. Мысль скачет, выискивая пути телесного успокоения.

Тихо, — подсказывает разум, — тихо.

Мысль замирает. Вмиг увеличивается до масштаба Вселенной и разрывается, окутывая разум мужчины молочно-матовым облаком, где он и замирает в абсолютной тишине.

Ему снится сон настолько яркий и живой, что сном он совершенно не кажется.

Я не знаю, где нахожусь. Понимаю, что окружен плотным туманом, вставшим непроходимой стеной. Туман пульсирует красными огнями. Он, словно живое существо, чувствует мое присутствие — приходит в движение, сжимаясь вокруг меня.

Туман — угроза. Неотвратимо наступающая и смертельная. Он излучает жар, как тысяча солнц, и тело охватывает всеобъемлющая боль. Кожа плавится, словно свеча. Кровь вскипает и подступает ко рту солоноватым привкусом. Из носа потекла тонкая красная струйка.

Судорога сводит тело и резко отдается в голове.

«Это конец!» — руки опускаются.

«Это конец…» — я смиренно принимаю неизбежность смерти.

«Это ли конец?!»

Вот так уйти из жизни — тихо и незаметно — не для меня.

Неожиданно, из ниоткуда рядом со мной появляется одноэтажный деревянный дом. Резные наличники, на крыше флюгер-петушок, готовый возвестить рассвет. Мой дед жил в таком.

Дверь открыта. В проеме стоит мужская фигура, в которой улавливаю черты деда. Он машет рукой, приглашая в дом.

«Обещаешь?» — в голове отдается вопрос. И я отчетливо понимаю: это дед.

Я направляюсь к дому. Но чем быстрее иду, тем дальше он отступает.

«Обещаешь?»

Я бегу — дом начинает расплываться в жарком мареве окружающей нас красной стены.

«Обещаешь?» — вопрос прозвучал настойчивее.

«Да! — кричу я. — Обещаю!»

В ту же секунду дом замирает, и я проскальзываю в темноту открытой двери. Меня окружает матово-белое марево. Оно не пульсирует, как красный туман, а расширяет пространство.

Марево веет тишиной.

Когда мужчина снова пришел в себя, боль отступила — она уже не сдавливала тело так, как раньше, но и полностью не прошла.

Ему удалось открыть глаза, но свет все еще резал, разбиваясь на блики. В глубинах разума продолжали свой танец безумные маски и тени. Они пугали. Хотелось спрятаться, свернуться, словно младенец, или забиться в самый дальний темный угол. Мысли больше не путались и не давили гулким эхом, но разум все еще плыл в тумане, двоился. И молодой мужчина с пугающей отчетливостью словно мог рассмотреть себя со стороны.

Тело бледное, с истощенной кожей, через которую проглядывают взбухшие черные вены и капиллярные сосуды, спутавшиеся в причудливую паутину. К исхудавшим рукам подходят тонкие матово-белые трубки. Другим концом они примыкают к приборам — терминалы мигают разноцветными лампочками, а на мониторе по синусоиде скачут волны. Лицо осунулось, под глазами, словно разводы красок, легли темно-серые круги.

Он казался скорее мертвым, чем живым.

Над мужчиной навис доктор, закрыв собой рассеянный холодный свет потолочной лампы.

— Как самочувствие? — В нос ударила горечь махорки.

Яркие вспышки болезненно отозвались в голове — доктор проверял реакцию зрачков.

— Что? — губы болели и не слушались.

— Помнишь, как тебя зовут?

Говорить было тяжело. Требовалось колоссальное усилие, отчего голос звучал сипло и тихо.

— Где я?

— Ты помнишь свое имя? — снова спросил доктор.

— Сергей...

Доктор достал первый флакон препарата, встряхнул и вставил в капельницу.

— Что ж, Сергей, — и доктор положил руки на его плечи, — будет больно.

"Где я?!" — успела промелькнуть мысль, прежде чем жгучая боль пронзила тело, а разум снова провалился в молочно-матовый, казавшийся осязаемым туман.

А потом появился женский голос: мелодичный и успокаивающий.

— ... что ты ощущаешь? — спросил женский голос.

Мне не удавалось рассмотреть лица женщины. Она представлялась мне только в плывущих чертах, словно нарисованная красками, — телесная и воздушная одновременно. Я улавливал плавность ее движений и, как мне казалось, цветочный аромат парфюма.

— Одиночество. Оно разъедает меня, лишает воли. Боюсь потерять себя, но и не знаю, кто я. Не помню себя и не могу понять свое место здесь.

— Ты скуп на детали. Только общие слова об одиночестве. Попробуем еще раз?

Я отвечаю: «Да, конечно», — но ответ звучит вынужденно, а голос сбивается.

— Каков характер твоего одиночества?

— Одиночество… не когда ты один, а когда вокруг никого нет.

— Хорошо. — Ее размытые движения подсказывают мне, что он записывает.

«Она психолог?»

— Кроме одиночества, что тебя тревожит?

— Кто вы?!

Женский силуэт расплывается, пока не становится похож на светящийся шар. Вспышка яркого света ослепляет, и я закрываюсь рукой.

Женский голос звучит мелодично:

— Слушай только меня.

Он объемный и громкий.

— Кто ты?

И снова свет — сноп искр — разрывает пространство вокруг меня.

— Только меня. — Повторяет женский голос.

Ощущение сна проваливается. В голове нарастает тревога, а затем откликается напряжением. Границы сна и реальности кажутся размытыми, и я перестаю понимать происходящее. Если теперь такова моя реальность, то она пугает. Если это сон — он пугающе реален.

А потом, как по щелчку пальцев, все возвращается обратно: я вижу плывущий женский силуэт.

— Я сплю?

— Скорее нет, чем да. Пока тело ждет сигнала: бороться ему или нет, ты блуждаешь между реальностью и беспамятством. И там фантомы твоего разума определят, хочешь ты жить или хочешь умереть.

Я понимал, что размытый женский силуэт — фантом моего разума, как и образ деда в доме. Меня беспокоила ее нечеткость, словно она, как и я, была в пограничном состоянии — между памятью и забвением.

— Скажи мне, кто ты?

— Я — твоя супруга...

А потом все прошло так же резко, как и накрыло: молодой мужчина вырвался из сна. В широко открытых глазах блестели увеличенные зрачки.

Голос его звучал слабо и сипел:

— У меня есть супруга… — он попробовал подняться, но движение отдалось болью в груди.

— Дурной сон? — отозвался знакомый хриплый голос. — Обычное явление после операции. Разум пытается нащупать привычную реальность.

— Где я? — он силился понять происходящее, собирая свою реальность после произошедшего. — Что со мной?

— Тихо. — Спичка чиркнула о коробок. — Тихо.

Спичка вспыхнула. В секунду воздух наполнился запахом сгоревшей серы, и уже скоро в легкие пациента ударил горький аромат махорки. Мужчина не переносил запах табака. Он вызывал неприятное раздражение в носу, отчего сильно хотелось чихать.

— Ты помнишь, что произошло?

В груди выстрелила острая боль, и он выгнулся.

Монитор тревожно пискнул и умолк.

— НЕТ! — чей-то крик ударил ему по вискам и исчез в голове.