Красный ЛМ

Пролог

Шелгинск. Апрель 1994 года.

Туман с реки Шелги стелился по рынку «Меркурий» сизым, продымленным одеялом. Он впитывал запахи — кисловатый душок подпорченных овощей, едкую гарь сгоревшего дизеля из автобусного парка и, перебивая все, — густой, манящий аромат баранины с углей из шашлычной дяди Жоры.

Рынок просыпался. Скрипели ржавые ставки, с матом разгружались машины, повсюду перекрикивались магнитофоны, с натугой кашляли и запускались генераторы. Золотая лихорадка девяностых начинала новый день.

Аделина Маратовна Галимзянова, для своих — просто Аделька, протирала витрину с дешёвой косметикой. Польские духи «Быть может» и "Пани Валевска", помады, подводки, тени, тональные кремы — весь этот парад пластика и стекла она раскладывала вслепую, на автомате. Руки работали. Глаза — жили отдельно, скользили по рядам, считывая, кто с кем, кто как дышит.

«“Союзпечать” — платит исправно, Диклофоса боится до дрожи в коленках. “Ташкент” — фрукты, опять в долг взял, сегодня к вечеру у них разговор будет. Пара патрульных у входа обсуждают, как “Спартак” вчера слил, к ним уже подъехала белая “шестёрка” — посланец Тамахина за пайком. Ничего нового. В этом болоте даже мухи по часам гадят».

Мысли сбились, когда у ларька остановилась молодая женщина с коляской.

— Девушка, посоветуйте дезодорант мужу… — неуверенно произнесла она.

Аделина натянула дежурную улыбку, взяла с полки «Fa», что подороже. Объясняла разницу между запахами, кивала, улыбалась. А взгляд то и дело возвращался к коляске. Пухлые щёчки, любопытные глазки. Обтянутые колготками ножки, брыкающиеся в такт музыки из магнитофона.

Где‑то под грудной клеткой, под маской «успешной челночницы», шевельнулось что‑то острое, горячее и чёрное. Она дернулась, резко отвернулась к полке, делая вид, что поправляет витрину.

«Где‑то так же сопит сейчас внук Серёгина. Два года. Ему два. Моему… четыре было тогда…»

Она не договорила даже внутри себя. Просто сильнее потерла стекло, пока до блеска не стерла собственное отражение.

Первый раз Василия она заметила недели три назад.

Тогда всё началось непринужденно.

Новенький ярко‑красный ларёк, вылизанный до блеска, с самодельной вывеской «Элитная бытовая техника из Европы». Хозяин — высокий, крепкий, с короткой стрижкой, в пиджаке «под бизнесмена», золотая цепь поверх водолазки. Он сам разгружал с ЗИЛа коробки с видеомагнитофонами и микроволновками, не забывая кидать взгляды по сторонам.

Аделина тогда ещё подумала: «Дурень. Так открыто светить товаром — это как голой жопой к забору. Долго не проживёт».

На третий день к нему подошли Диклофос и Михундей.

Она всё видела.

Две девятки «Жигулей» вкатилась во двор рынка, разбрызгивая мартовскую снежную грязь. Из первой вышел низкорослый, щеголеватый, в куртке-пилоте и туфлях с тупыми носами, с крысиными глазками — Диклофос. Из второй — широкоплечий шкаф в кислотном спортивном костюме и грубой кожанке — Михундей.

Они обходили ряды, словно акулы медленный косяк селёдки. Смеялись, хлопали по плечу, брали «на пробу» колбасу, сигареты, семечки. Деньги текли к ним, как ручьи к реке.

У красного ларька притормозили.

— О, новичок! — Диклофос расплылся в улыбке. — Здорово. Меня Димон зовут, это Мишган. Живём тут, так сказать, по соседству.

— Василий, — буркнул тот, не прекращая таскать коробки. — Ну, живите, мне-то что?

Тогда разговором и обошлось. Диклофос по‑дружески поинтересовался торговлей, «намекнул» на крышу. Вася, ещё не поняв, куда влез, в ответ ляпнул:

— Да у меня свои ребята, охрана. Разберёмся.

На соседних рядах тогда повисла тишина. Все делали вид, что не слышат, но каждый запомнил: этот парень либо очень смелый, либо очень тупой.

Диклофос не стал давить. Улыбнулся, сказал: «Подумай до завтра», хлопнул по плечу. Ушёл.

Это «завтра» затянулось на три недели.

Васю откровенно жалели только две категории: те, кто сам когда‑то пытался бодаться, и те, кто просто не любил Диклофоса. Остальные смотрели, как на мишень в тире. Кто‑то шепнул, что у Василия за спиной «какие‑то менты», кто‑то — что он племянник чиновника из области.

Диклофос с Михундеем поначалу будто проморгали.

Каждый обход — мимо, с показным равнодушием.

Аделина знала: если акулы пока не кусают — это не милость, это интерес. Жертву откармливают.

И вот сегодня утром всё сдвинулось.

Девятые жигули въехали на рынок, как обычно. Разбрызгали грязь, заорали моторами. Рынок чуть притих, приготовился к ритуалу.

Аделина автоматически отметила: «Диклофос свежий, не с похмела. Михундей в новом спортивном костюме. Значит, сегодня кому‑то точно не повезёт».

Они шли по ряду, раздавая хлопки, шуточки, «как жизнь, братан», мандарины в карман. Сбор дани напоминал странный парад: все знали сценарий, но каждый раз надеялись на импровизацию.

У красного ларька Аделина невольно задержала взгляд.

Василий, нахмурившись, что‑то записывал в тетрадку, пересчитывая коробки. Лицо у него было усталое, но по‑прежнему упрямое.

Диклофос к нему сегодня даже не подошёл.

Двое крепких парней в кожанках появились как будто из ниоткуда. Не из девяток — со стороны автопарка, через задний проход, где мусорка и сараи.

Они встали по обе стороны прилавка.

— Слышь, — спокойно сказал один. — Пойдём, побазарим.

Без криков, без демонстраций. Просто взяли под локти и повели прочь, мимо соседних рядов.

Никто не смотрел им вслед. Но Аделина краем глаза отметила: с десяток голов синхронно чуть опустились.

И тут же в памяти всплыло, как это начиналось три недели назад:

улыбка Диклофоса, фраза про «свои ребята», моргающий Василий, который не понял, что ему показали красную карточку.

Сейчас — его просто вынули из кадра.

Меньше чем через пять минут у красного ларька остановился голубой «Газон» с будкой. Дверцы хлопнули, вывалились ребята — молча, без суеты.

Аделина, делая вид, что поправляет флакончики на витрине, смотрела, не моргая.

Лузган даже не удостоил ларёк взглядом. Шёл чуть в стороне, что‑то весело рассказывая своему ближайшему про то, как «В Дубоссарах верхом на корове катался». Ржал, коверкал слова.

Парни тем временем открывали, ломали, выдёргивали панели, слаженно грузили всё это в кузов. Стекло, панели, железо — красная коробка разбиралась до костей.

Через полчаса от «элитной техники» не осталось и следа. Грязь, следы от ботинок да скомканная газета у колеса.

Ближе к полудню на том же месте уже стоял скромный прилавок с пуховыми платками и вязанными носками. За ним — пожилая женщина в платке. Она держала руки перед собой, как на молитве, и каждый раз, когда мимо проходил Лузган, судорожно кивала.

— Не трусь, бабуль, — погладил он её по переднику, нарочито гнусавя. — Наши не обидят. Плати, главное. И все.

Рынок вздохнул — и пошёл дальше.

Никто не спросил, где Василий.

Беспредела не было.

Был порядок. Жёсткий, понятный, записанный не в законах, а в мышечной памяти.

Аделина холодно отметила про себя:

«Три недели ему дали. По местным меркам — невидимая гуманность. Значит, сверху позволили поиграть. А сегодня просто закрыли вопрос».

Воздух в маленькой задней комнатке шашлычной у дяди Жоры был густой, как накуренный вагон. Маринованный лук, горелый жир, уголь, лаваш, дорогой коньяк, сигареты в пепельнице.

Карим сидел за квадратным столом, медленно разламывал горячую лепёшку, макал в аджику, не спеша жевал.

Напротив Виталик‑хохол вертел в пальцах папиросу, к еде почти не прикасался. Перед ним потел стакан «Арарата».

— Зима, наконец, отвалила, — пробурчал Карим, вытирая пальцы белой, когда‑то, салфеткой. — Задрали эти морозы... Старость… кости ныли.

— Не старость, Карим Мухамедович, — хохол выдавил окурок в гильзовую пепельницу. — Бездействие. От этого всё гниёт. И кости, и люди.

Карим поднял на него тяжёлый, спокойный взгляд. Он не спорил. Он слышал под фразой другое: «пора решать, кто тут хозяин».

— Организация сейчас как корабль без капитана, — продолжал Виталик, наливая себе. — Дядя Ваня на Кипре жопу греет. Нас тут бросил. Кто‑то должен штурвал взять. А то или армяне всё растащат, или свои перегрызутся.

— Корабль плывёт, — равнодушно пожал плечами Карим. — Рынок работает, маршруты крутятся, офисы аренду платят. Деньги идут. Чего ещё надо?

— Порядка, — скривился Виталик. — Твоего порядка, если уж на то пошло. А не этого балагана. Диклофос с Михундеем сегодня новичка выщелкнули — красиво, спору нет. Но вдруг он в ментовку побежит? Паша опять бухой дизелит, шум на всю Рабочку стоял на днях. Ты на сходняк в Москву собрался, а один из твоих бригадиров беспределит по клубам. Это ты называешь «плывёт»? А с банкиром тем? Так ничего и не вытянули мы из него, только запытали просто так...

Пауза повисла тяжёлой дымной тряпкой. За вежливыми словами двух уважаемых людей чётко проступали звериные морды. Оба знали, кто чего стоит.

Карим — рецидивист, отмотавший не одну ходку, для которого убить — это как мешок муки на плечи закинуть: тяжело, но привычно. Главное — отряхнуться вовремя, чтобы домой грязным не идти.

Виталик — бывший стройбатовский командир, теневой хозяйственник, который при Союзе ногой открывал двери райкома. Его жестокость была не горячей — канцелярской, по пунктам.

— Я предлагаю простой, рабочий вариант, — Виталик наклонился вперёд, понизил голос. — Ты остаёшься при своём. Рынок — твой, автобаза — твоя, люди — твои. Уважение — твоё. Только без геморроя. Менты, армяне, завод, мэрия — моя проблема. Я под это заточен. Бумажки, кабинеты — не твоя стихия.

Карим молчал. Снаружи казался ленивым, почти сонным. Внутри прикидывал: если сейчас кивнуть — сколько ему осталось. Полгода? Год?

Такого «первого зама» любой новый пахан рано или поздно пустит в расход.

И если подчинённый сам лезет «решать всё за всех» — это не предложение, это пробный укус за глотку.

Он вдруг усмехнулся. Тихо, по‑стариковски. И тут же поймал в себе картинку — как всплывают пузыри из глубины.

Аэропорт.

Запах кофе и дешёвой парфюмерии.

Дядя Ваня на костылях. Лицо жёлтое, вялое после инсульта, но глаза ещё цепкие. Рядом — молодая грудастая медсестра, суетящаяся как наседка над яйцом.

— Ну что, Ваня, на пенсию, наконец? — тогда спросил Карим, придерживая его под локоть у стойки регистрации.

— На пенсию… — усмехнулся тот, перекатываясь с одной костыли на другую. — На кладбище я лечу, брат. Кипр — это не пенсия. Это санаторий перед моргом.

Медсестра отвлеклась к чемоданам, кто‑то из пограничников застрял с документами. Они остались на минуту вдвоём.

— Слушай сюда, Карим, — дядя Ваня вдруг стал серьёзным. — Я тебя как мужика прошу. По‑честному. У меня… пацан есть. Сын. Гриша. Двадцать с чем‑то сейчас ему… Наверное. Я его в последний раз видел… да чёрт его помнит, в семьдесят каком‑то. Баба у меня в Москве была, я ей... Разведчиком представился. Любовь была... Как прознала, кто я - на порог пускать перестала... Я писал, звонил - тишина... Я побился в закрытую дверь немного, да и перестал — дурак был, работал, «дело делал»…

Он криво усмехнулся, кашлянул. В голосе застряла та самая, стариковская, сухая грусть — без соплей, но с пониманием, что поезд ушёл.

— Короче. Я его не найду уже. Ноги не те, да и жизнь не та. А ты… у тебя народу много, связей до Москвы, до органов, до кого хочешь. Если будет у тебя когда‑нибудь время и возможность — глянь, найдётся ли где‑то по свету Григорий Иванович Ракитин. Она под своей фамилией растила его, меня даже в свидетельство о рождении не вписала... Скажешь, что старый дурак его помнил. Хоть иногда. И что… видеть его я уже, наверное, не увижу.

Карим тогда отмахнулся:

— Да ну тебя, Ваня. Сам ещё приедешь, ещё будешь тут мной управлять, не каркай раньше времени.

Но фамилию — запомнил.

И вот сейчас, глядя на Хохла, вдруг ясно понял: просьба старика — не просто сантимент. Это ход.

«Сын. Чужой, свой — неважно. Главное — кровь Вани. Имя. Легенда. И ноль связей здесь. Чистый лист. Из такого можно сделать кого угодно. И громоотвод, и флаг, и наживку для ментов».

Он вернулся из аэропорта в прокуренную комнату шашлычной. Та же баранина, тот же коньяк, тот же Хохол, бьющий окурки в гильзу.

— Ты знаешь, Виталик, — неожиданно мягко сказал Карим, — ты в одном прав. Штурман нужен. Молодой. Злой. Чтоб дело любил, а не только деньги. Чтобы на него все смотрели. И менты, и армяне, и эти твои директора. А мы — как ты и говоришь — в тени. При своём.

Виталик чуть сузил глаза.

— Молодой? — фыркнул он. — Паша‑фартовый? Диклофос? Они дети. Им бы на дискотеке девок лапать, а не с Тамахиным торговаться.

— Не ищ наших, — отмахнулся Карим. — Есть один… не местный. Чистый. Но — с кровью подходящей.

Виталик напрягся.

— Это как понимать, «с кровью»?

Карим только усмехнулся и не ответил.

В этот момент дверь скрипнула, и в проёме возник Бакинский — невысокий, жилистый, с вечной масляной улыбкой, в чистой рубашке. В руках он держал свою рыжую кожаную куртку.

— Шеф, — чуть кавказским напевом проговорил он, — машина готова. «Мерса» помыл, резина — огонь. В Москву — как на свадьбу. Сходняк к пяти, как вы говорили.

Карим поднялся, отодвинул стул.

— Ну, значит, поехали. А то ещё без нас всё решат, — он похлопал Виталика по плечу, как добрый дядя племянника. — Сиди, братан, отдыхай. Ты мне тут нужен. Я вернусь — поговорим. И про корабль, и про штурманов.

Он ушёл вслед за Бакинским, оставив терпкий дым, недопитый коньяк, недоеденный шашлык, и Виталика, который вдруг почувствовал себя человеком, проигравшим важную партию, даже не поняв, в какой момент.

Аделина закрыла витрину в половине шестого.

Сняла сумму из ящика, пересчитала быстро, привычно. День был средний. Ничего особенного.

Она накинула куртку, выключила свет, опустила жалюзи.

Вышла с рынка просто, без театра. Как женщина, которая отработала своё и идёт домой.

Дошла до остановки, села в «тройку», единственную трамвайную линию, которую мэрия все грозится закрыть в связи с низким пассажиропотоком.

В окне стекло было исчеркано, облеплено афишами. Апрельский дождь оставил на нём мутные дорожки, по которым стекала какая‑то чужая жизнь.

На проспекте Красной Армии она вышла, перешла сквер с облезлым танком на постаменте, дошла до автовокзала. Там уже фыркал «Пазик» на Заречный.

Она села, прошла в середину салона, опустилась на сиденье у окна. План маршрута в голове щёлкал автоматически: «Меркурий — трамвай — “Пазик” — “Родина”».

В «Зарике» она вышла у кинотеатра. Афиша МММ болталась лохмотьями, словно чужой флаг на проигранной войне.

Чуть поодаль, у подъезда девятиэтажки, стояла серая ГАЗ‑24.

Чуть помятая, с ржавчиной на порогах, с облезлой краской. Идеальный фон. Машину такого цвета и состояния глаз не отмечает, память не держит.

Аделина подошла, не оглядываясь. Открыла заднюю дверь, села.

В салоне пахло сигаретами, пылью, старым бензином. На панели — тряпичная собачка с покачивающей головой.

За рулём — невысокий мужчина в помятом пиджаке поверх свитера, с обычным усталым лицом, как у любого учителя труда или завхоза школы.

— Здравствуйте, Александр Палыч, — тихо сказала она, глядя вперёд.

— Здравствуй, Катя, — полковник Серёгин чуть кивнул, завёл двигатель. — Ну, рассказывай. Как день? Что видно с твоей колокольни?

«Катя» откликнулась давно привычно. Настоящее имя растворилось где‑то между больничной палатой и этим двором, не смея проникнуть в жизнь Аделины Галимзяновой.

— Как обычно, — сухо ответила она. — Обход. Диклофос с Михундеем. Ряд прошли, конверты собрали. Сарвару из“Ташкента” опять в долг дали, завтра усердно его трясти будут. Новичка убрали.

— Убрали — как? — Серёгин оторвал взгляд от дороги на секунду.

— По‑тихому. Двое в кожанках вывели с рынка. Через задний проход. Минут через десять подъехал Лузган. Ларёк разобрали, место отдали бабке с платками.

Она рассказывала, как диктовала бы в рапорт: без лишних эмоций, просто факты. Но каждую мелочь — кто откуда вышел, кто кому кивнул, как держал сигарету.

— По крупному что‑нибудь шевелится? — спросил он, сворачивая в тихий переулок и чуть притормаживая. — Про того банкира… из «Ю‑трейда». Того, что пропал.

— Шепчутся, — пожала она плечами. — На рынке говорят: Виталик. Мол, Лысый со своей бригадой работали. Но это всё… — она чуть скривила губы, — пересуды. Никто своими глазами не видел.

— А пересуды — это и есть наше золото, — хмыкнул Серёгин. — Мы потом проверяем, что в них чистое, а что шлак.

Он заглушил мотор, оставив машину в тени домов.

— А наверху у них как? — тихо спросил. — Между Каримом и Хохлом. Чувствуется, что там не всё гладко?

Аделина опустила взгляд на свои руки. Пальцы сжали ремешок сумочки.

— Чувствуется. По рынку говорят… — она чуть замялась, подбирая слова, — что после того, как Иван улетел, у Карима с Виталиком… недосказанности. Вроде бы как Карим нашёл какого‑то «наследника». Только никто точно не понимает, чьего. То ли своего, то ли Ваниного. Одни говорят, что парень вообще не местный. Другие — что какой-то лагерный авторитет. Но пока это всё сплетни. Лиц никто не видел. Фамилий не слышали.

Серёгин смотрел на неё в пол‑профиль. Понравилось, что она не полезла дальше, не стала додумывать за границами реально услышанного.

— Наследника, значит… — протянул он. — Интересно. Если Карим ставит куклу — значит, сам хочет за шторкой стоять. Тихая война — хуже открытой. Когда волки глотки грызут — хоть видно, кто за кем. А когда за спиной шепчутся… — он покачал головой. — Там, Катя, тебе осторожнее надо. Если всплывёт этот «наследник» — входи в доверие. Смотри, кто он. Чей он. Чего боится.

— Поняла, — кивнула она. Голос оставался ровным. Только в глазах промелькнул тот самый холодный огонёк, который появлялся, когда на рынке кто‑то говорил слово «Маратовна». Его здесь не произносили.

Она потянулась к ручке двери.

— Катя, — Серёгин чуть коснулся её локтя. Жест был почти отеческим. — Помни. Месть — плохой советчик. Нам не трупы нужны. Нам нужен приговор. Схема. Фамилии, связи, деньги. Понимаешь?

— Я помню, товарищ полковник, — тихо сказала она, мягко высвобождая руку. — Я свою роль знаю. А вот они — ещё нет.

Она вышла, не хлопая дверью. Серёгин завёл двигатель, и серая «Волга» плавно выехала из двора, растворяясь в вечерних сумерках.

Аделина постояла несколько секунд, вдыхая прохладный воздух. Где‑то вдалеке кричали дети, лаяла собака, рядом гудел старый трансформатор.

Она поправила сумку на плече и пошла к остановке.

Обычная женщина, возвращающаяся с работы.

С лицом, на котором ничего лишнего не прочитаешь.

И с аккуратно спрятанной внутри пустотой, в которую, как в чёрную дыру, всё время падала одна и та же мысль:

«Это только начало. Остальное — впереди».

АКТ 1. СЫН ВАНИ Глава 1. Четыре сигареты

1.1. Коллеги

Григорий очень плохо спал эту ночь. Сон не шёл. Он не просто не шёл — он словно мстил, насылая в темноту липкие, удушливые мысли. Григорий ворочался на скрипучей тахте, слушая, как за тонкой фанерной перегородкой храпит сосед-алкоголик. Да и сам он, положа руку на сердце, трезвенником не был совсем - сегодня, как и всегда, снова нажрался после работы в гараже, закусывая “Пшеничную” немудреной снедью - варёными яйцами и хлебом, обильно намазаным маргарином “Рама”, кто-то из “коллег” принес ещё из дома соевых котлет, но те разлетелись по голодным ртам уже после второй рюмки. “Кто-то из коллег”.

Коллеги. Какое громкое, далёкое, почти чужое слово. Оно пахнет начищенными сапогами и чаем в дежурке, стаканом водки за новые лычки и оружейной смазкой, салоном патрульного “бобика” и мокрой шинелью.

А здесь?

Эти забулдыги-водилы с багровыми от гипертонии рожами, замордованные жизнью и вечными упрёками жён; эти бичи-грузчики, чья жизнь пульсирует от аванса до получки в ритме «выпил — упал — встал», — вот теперь твои коллеги, Григорий Иванович. Радуйся.

“Об этом ты мечтал, когда мать плакала от гордости, глядя на твою присягу?” — ехидно шептал внутренний голос.

Хотя в наше время, а уж в твоём-то положении, и такая работа — счастье, сродни выигрышу в лотерею. Иные, вон, инженеры да кандидаты наук, на заводах горбатятся за “спасибо” или за бартер — мешок муки раз в полгода. Денег не видят месяцами. Да и к тому же, дружище, ты забыл, КТО ты теперь? Сними корону, она заржавела. Бывший сержант милиции Ракитин сдох. А нынче ты — откинувшийся зэк. Волчий билет. Клеймо. Однокашники твои, небось, уже не раз к наградам представлены, звёздочки на погоны ловят, а ты… позорище.

Слава богу, хоть после освобождения не возникло проблем с документами, а то до сих пор бегал бы со справкой об освобождении серии ЖГ. С такой «ксивой» не то что грузчиком — дворником побрезгуют взять. Повезло. С новым паспортом помог капитан-зампотыл, у которого родственник служил в Паспортно-визовой службе. Да и с отбыванием срока повезло - не каждому позволят остаться досиживать срок в следственном изоляторе, будь хоть трижды бывший мент. Вся их “хата” для бывших сотрудников уехала в Нижний Тагил, а его назначили в “хозбанду”.

Завгар автобазы сам оказался из сидевших. Взглянул водянистыми глазами, понял, что к чему. Дал три месяца испытательного срока, сплюнул под ноги и честно предупредил: «Косяк — и вылетишь. Держаться за тебя не буду. Таких как ты за забором — очередь до МКАДа».

Дела, конечно, не так плохи, какими могут быть, но и до «хорошо» им как до Луны пешком. Вспомнились вдруг слова матери, отчего на душе, и без того выжженной, стало совсем черно:

«Эх, мама! Дорогая, любимая! Сколько лет мы не виделись… Ты даже на суде не была. Не то что на свиданку приехать — письма не черкнула. Почему, мама? Неужели забыла, как носила под сердцем? Или мнение соседок на лавочке, что “мента в тюрьму посадили”, важнее собственного ребёнка?»

С этими тяжёлыми, как бетонные глыбы, мыслями Гриша наконец провалился в короткий, тревожный сон, едва рассветные лучи, серые и пыльные, забрезжили через дырявую занавеску.

Проснулся он рывком, от дикого, визгливого крика за стенкой, он был настолько резок, что трудно было даже предположить, из чьей глотки он вырвался- из мужской или женской. В груди колотилось так, словно он снова бежал марш-бросок.

Первый взгляд — на запястье. Часы-подделка Casio, щедро отданные ему хозяином ларька за быструю разгрузку. Экран мёртв. Сдохла батарейка. Будильник не сработал.

Бедность и уныние не просто окружали его. Они сжимали горло, обволакивали, пропитывали насквозь, как тяжёлая мокрая печать казённую бумагу. Запах дешёвой пищи, грязной одежды и сырости въелся в кожу.

За стеной сосед-алкаш и его жена, такая же синяя пьянь, с утра пораньше закатили скандал. Звенела посуда, слышались глухие удары.

«Надо бы успокоить… Развести по углам… Утихомирить...» — мелькнула привычная, профессиональная мысль.

И тут же он осёкся, будто ударившись лбом о стену.

«Ты БОЛЬШЕ не мент, Гриша! Окстись. Сунешься туда — успокоят самого. Шилом в бочину. И ещё тебя крайним сделают».

Нехотя натягивая вытянутые на коленях треники и ежась от холода — батарея в его комнате была чуть теплее трупа, чисто для декорации, — Гриша вышел в коридор коммуналки, чтобы узнать время у настенных часов.

И тут же, нос к носу, столкнулся с хозяйкой, тётей Надей. Грузная женщина в засаленном халате перегородила проход, как баррикада.

— Слышь, сиделец! — её голос резанул слух. — Ты деньги принёс? Вчерась ты синий домой припёрся, сказывал, зарплата у тебя скоро! Я бесплатно жить не дам, ишь тварь! Привык к халяве на нарах, там тебя государство кормило, а тут платить надо!

Скандал нарастал мгновенно, как снежный ком, летящий с горы. Гриша, не дурак, но и за словом в карман уже не лезший, тут же ответил, припоминая и обещанный, но не полученный телевизор, и ледяную батарею, и вечно пропадающую горячую воду.

Хозяйка вспыхнула пуще прежнего, особенно когда он в пылу ссоры назвал её «бабой Надей». Глаза её налились кровью:

— Ах ты зэчара поганый, уголовная рожа! Сегодня денег не будет — с участковым будешь общаться! Он давно с тобой познакомиться желает, всё выспрашивает, кто такой живёт, да я, дура старая, отговаривала! А теперь всё! Сдам!

Угроза была реальной. Голодный, злой, невыспавшийся, Гриша наконец глянул на часы соседей — без двадцати одиннадцать!

Он похолодел. Опоздание было не просто серьезным - оно было катастрофическим. В гараже нужно было быть к восьми утра.