- -
- 100%
- +
Максим устало повернулся к старушке:
— Вы что, подслушивали?
— В этом доме даже стены мне обо всём докладывают. Смирись.
Влада обернулась.
— Ярна.
Старая лекарка пожала плечами.
— А что? Он всё равно унюхает ложь. Ты думаешь, я не заметила? Зрачки у твоей пары утром расширялись на мясной запах. Козу за стеной услышал. Твою тревогу считал. Пора уже перестать пеленать правду.
Максим сел чуть повыше, несмотря на боль.
— Повторите.
Ярна подошла к Ветрову, взяла его подбородок сухими сморщенными пальцами и повернула лицо к свету. Он хотел было отстраниться, но сил на борьбу с этой ведьмой не осталось ни капли.
— Посмотри на меня.
Он посмотрел. Ярна прищурилась. Затем достала из кармана небольшое полированное зеркальце с тёмной рамкой и поднесла к его лицу. Максим едва смог себя узнать. Худой. Осунувшийся. Щетина на скулах, впалые щёки, губы разбиты. Взгляд усталый и злой. Но главное отличие было в глазах. Зрачки в полутени помещения вытянулись, став тоньше обычного. Ещё не совсем как у зверя, но достаточно, чтобы ледяная мысль понимания пронеслась вдоль всего позвоночника.
— Что… это?
Влада стояла рядом не отвечая. Ярна убрала зеркальце в карман.
— Твоё тело в данный момент решает, как именно ему жить. Человеческий путь после перехода между мирами обычно заканчивается могилой. Влада смогла тебя удержать. По-своему.
— И что… я теперь стану оборотнем?
Тишина в избе стала плотнее. Влада сделала шаг:
— Макс… это ещё не ясно.
— Я спрашиваю не для протокола.
Ярна посмотрела на Ветрова почти с уважением.
— Можно и так сказать. Ты меняешься. Полноценным волком тебя назвать ещё нельзя, но и человеком в прежнем смысле — тоже. Твой След переписан через укус, метку и переход. Если выживешь, ответы появятся. Если не сдюжишь — ответ уже не будет тебя интересовать.
Максим усмехнулся. На этот раз почти получилось.
— Поддержка у вас здесь… на уровне.
— Правда экономит всем время.
Ветров откинулся на подушку. В голове шумело. «Человек в прежнем смысле». Это словосочетание хотелось разбить об деревянную стену, и он снова вспомнил Алису. Её лицо в машине, страх, упрямый подбородок и глаза подростка, в которых было слишком много взрослой боли. Что скажет дочь, если увидит его таким? Обрадуется? Испугается? Пошутит? Спросит, можно ли теперь прогуливать биологию, потому что дома есть наглядный материал?
От этой мысли Макс улыбнулся.
— Мне надо выйти наружу, — сказал он.
Влада открыла рот, готовясь спорить, но Ярна вдруг согласилась.
— Пусть выйдет. Волку полезно убедиться, что земля бывает куда ближе к морде, чем гордость.
***
На место преступления Савельев прибыл после начальства. Пашка выбрался из машины и почувствовал, как в животе стало подозрительно тяжело от поганых предчувствий. У ворот автосервиса маячил Лебедев. Пальто застёгнуто, лицо серое, глаза злые. Шеф курил, хотя пытался избавиться от этой привычки третий год. Когда капитан подошёл, Лебедев взглянул на подчинённого так, что патрульный, маячивший неподалёку, внезапно заинтересовался дыркой в заборе и поспешил улизнуть.
— Ты не торопился, — сказал майор.
— На другом вызове был. Что тут у вас?
Лебедев поморщился, затянулся и бросил окурок в лужу.
— То, чего не должно было быть. Официально — нападение неизвестного или группы лиц с применением режущего инструмента.
Пашка подозрительно посмотрел за ленту:
— Кто жертва?
— Местный сторож. Транспортники запчасти привезли, а тот не открыл. Экспедитор пролез через стенку и обнаружил у будки труп.
Полицейские прошли за ленту. Знакомый запах ударил в нос Пашки ещё до места преступления. Кровь. Савельев, словно оступившись, замер. Сердце в груди бухнуло, а повреждённая нога напомнила о себе болезненным спазмом. Официально Пашке закрыли больничный две недели назад, велев ещё три месяца использовать трость при ходьбе. Однако образ доктора Хауса капитану решительно не подходил, и он, попробовав раз, послал на три буквы все врачебные предписания.
Сторож лежал в трёх метрах от входа в «Зону для посетителей» автосервиса, возле перевёрнутого пластикового стула. Точнее, человеческим, тело жертвы оставалось только по документам. Грудная клетка раскрыта, живот вспорот, правая рука вывернута — словно тот пытался закрыться от косилки работающего комбайна. На шее глубокие рваные раны. Пашка, кряхтя, присел рядом и почувствовал под лопатками ледяной холод. Он уже видел такое. И даже не раз. Не это конкретное тело, а почерк. Слишком большая сила. Слишком близкий контакт и никакой аккуратности. Звериная ярость безжалостного хищника во всей красе.
Молодой капитан с надписью «Следственный Комитет» на форменной куртке крутился возле эксперта:
— Может, это снова стая бродячих собак?
Сашок, заканчивая осмотр, ничего не ответил и устало посмотрел в сторону Пашки. У криминалиста хватило ума промолчать. Савельев поднялся.
— Собаки не способны отбросить тело на пять метров. Судя по луже крови, сторожа вскрыли у будки. Тело сейчас далеко от неё, а следов волочения я не вижу.
Капитан из СК повернулся:
— А вы, простите кто?
Лебедев ответил за подчинённого:
— Человек, который будет знакомиться со всеми материалами по этому делу.
— Но… у меня есть постановление…
— А у меня звание и дерьмовое настроение. Продолжим мериться письками или займёмся делом?
Капитан закрыл рот.
Пашка медленно обошёл будку. На двери — глубокие царапины. Точно не от ножа или арматуры. На металле блестели четыре глубокие борозды со рваными краями. Ниже — бурое пятно. Он наклонился. Запах крови смешивался с другим — слабым, но до боли знакомым. Горелая шерсть? Гниль? Мокрый зверь после подвала? Пашка не обладал острым нюхом, но память сработала. Она безжалостно подсовывала картинки: клетка, тени в промзоне, крики, Влада, Макс, Берсерк, тело которого так и не обнаружили.
— Оружие у него было? — спросил он.
Криминалист кивнул на будку.
— Старый травмат. Сделал два выстрела. Один в стену, второй, возможно, попал. Кровь у забора другая. Я взял образец.
— Тело к тебе повезут?
— Ага.
Лебедев подошёл к подчинённым и встал сбоку. Убедившись, что следак не слышит, зашептал:
— Савельев, если это оно…
— Это оно, шеф.
— Может, не сто́ит спешить с выводами?
Пашка показал пальцем на борозды.
— Николай Степанович, я был бы рад ошибиться. Даже не против выставить себя идиотом перед нашим отделом. Но это — оно.
Лебедев промолчал несколько секунд.
— Доклад наверх я сам напишу.
— А правда?
— Правда пойдёт туда, где от неё будет польза.
— Вы после прошлого раза стали философом.
— После прошлого раза я стал человеком, который видел останки неизвестной науке херни, но подписывал бумаги про террористов. Философия тут сама заводится, словно плесень.
Пашка снова посмотрел на тело. В голове внезапно всплыл образ Алисы. Дочь друга с рождения называла его дядей Пашей с такой смесью доверия, что каждый раз хотелось выпрямиться и перестать быть раздолбаем хотя бы на десять минут. Она потеряла отца. Точнее, её заставили поверить, что потеряла. А теперь… всё это вернулось?
— Ветровым пока что ни слова, — словно прочитав мысли капитана, велел Лебедев.
Пашка обиженно посмотрел на майора:
— Я же не идиот.
— Знаю. Потому и предупреждаю заранее. Умные часто делают глупости из самых лучших побуждений. — Майор вытащил новую сигарету из пачки, повертел в пальцах, потом убрал обратно. — Оформляйте здесь всё. Я в отдел — придумывать версию для начальства.
Пашка на это ничего не ответил.
***
Выход на улицу отнял у Макса больше сил, чем посадка картофеля на двенадцати сотках у тёщи. Влада поддерживала мужчину под левую руку и почти что несла. Ярна шла сзади и командовала, словно Суворов на марше:
— Правую ногу ровнее держи! Ты же не раненный в задницу жураве́ль. И не наваливайся на Владану всем весом — у моей девочки плечо не казённое. Дыши через нос! Хотя нет, через нос тебе пока лучше вообще не дышать, а то свихнёшься от запахов! Дыши… как получится.
— Она всегда такая? — процедил Ветров сквозь зубы.
— Сегодня она ещё добрая, — тихо ответила Влада.
— Вам не по пять лет, чтобы мне лебезить! — Ярна тут же дала понять, что всё слышит. — Можно и правду сказать. Это бывает полезно для крови.
Дверной порог оказался высоким, и Максим зацепился за него носком. Влада удержала мужчину, а Ярна язвительно фыркнула. Выйдя на улицу, Ветров окончательно осознал, что он и в самом деле находится в чужом мире. Воздух вокруг был словно плотнее. Максим не мог объяснить это словами так, чтобы поверил прежний он. Вроде обычный: сырой, прохладный, с запахом земли после ночного дождя. Но даже в лёгкие он входил как-то иначе. В нём был заключён запах трав,дым, зверь, мокрая кора, кислая глина, птичий помёт и старая древесина. И под всем этим — глубокий слой инородности, который тело чувствовало раньше разума.
Выйдя на крыльцо, Максим огляделся. Изба Ярны стояла на краю заброшенной деревеньки вдоль единственной улицы с десятком домов. Бо́льшая часть с провалами в крышах и все без исключения с заколоченными окнами. Крыльцо у дома напротив заросло крапивой выше пояса. У следующего на жерди висели глиняные горшки, треснувшие от времени. Между избами тянулся грязный тракт, густо заросший травой. Сразу за домами начинался лес — тёмный, высокий, северный, с влажными стволами и огромными каменюками у корней. Над головой по бледному небу плыли перистые облака. Никаких проводов. Никаких машин. Никакого гула современного города.
Но местная тишина давила на уши хуже шума. Хотя тишины тут особо и не было. Максим слышал не меньше, чем чувствовал носом: возню кур у навеса, скрип верёвки, на которой покачивались травы, шуршание мыши в поленнице, стук собственного сердца, дыхание Влады. Из-под навеса несло мятой, зверобоем, грибами, дымом и шерстью. У забора щипала траву тощая коза с наглой мордой. Она, не переставая жевать, посмотрела на Макса и презрительно отвернулась, решив, что тот ей неинтересен.
— А вот и твоя коза!
— Она не моя, — ответила Ярна. — Сама пришла полгода назад. Съела половину огорода и осталась.
Максим сделал ещё шаг и спустился со ступеньки. Земля под босыми ступнями была холодной, влажной и мягкой. Ноги дрожали, спина покрылась потом, но капитан выстоял. Мир качался, но Ветров не падал. Это была победа, пусть и весьма жалкая для окружающих. Влада смотрела на мужчину так внимательно, что Максу захотелось привычно съязвить.
— Что? — спросил он.
— При дневном свете ты смотришься куда лучше.
— Это был комплимент?
— Почти.
— Беру всё равно. У меня сейчас заниженные стандарты.
Влада улыбнулась и сразу же стала словно моложе. Усталость с лица никуда не ушла, но перед Ветровым предстала та самая девушка, которую он запомнил: дерзкая, опасная и упрямая. С внутренним пламенем, которое плохо скрывалось даже под страхом. Метка на плече тут же потянула теплом. Макс почувствовал это так явственно, что сжались зубы. Связь — тонкая, живая и раздражающе настоящая. Её тревога о нём шевелилась под его кожей. Женская усталость отзывалась тяжестью в мужской груди. Маленькая осторожная радость Влады дрогнула в Максиме ответом.
Вместе с этим чувством пришло и другое: он здесь чужой. В этом месте свои права и обязанности. Земля, лес, изба, коза, ветер, Влада, Ярна… Даже пустые дома удерживали память о людях, которые рождались под двумя лунами и умирали по местным законам. В чужой рубахе, с телом, разорванным хищником, и привычками опера, Ветров оказался в месте, где следовало сначала узнать, кто или что в этом мире имеет право тебя убивать.
— Что это за место?
— Западная окраина Серых земель, — ответила Ярна. Она подошла к навесу и начала перебирать травы. — Деревня называется Кривые Сосны. Судя по названию, до нас здесь жили люди с фантазией уровня старой телеги.
— А куда все ушли?
— Кто-то умер, кто-то переселился к центральным трактам, кто-то не пережил лунный срыв. Обычная история для захолустья.
— Лунный срыв?
Влада осторожно сжала его ладонь:
— Потом…
— Это слово мне уже начинает не нравиться.
— Привыкай, — проворчала Ярна. — В нашем мире «потом» означает «когда станешь достаточно крепким, чтобы выжить после объяснения».
Максим посмотрел на лес. Там между стволами, что-то мелькнуло. Не близко. Скорее ощущение, чем взгляд. Ветров напрягся.
— Там кто-то есть.
Влада повернулась стремительно. Ноздри девушки едва заметно дрогнули. Несколько секунд ничего не происходило. Потом из кустов вышел мальчишка лет двенадцати в коротком овчинном тулупе и с корзиной в руке. Посмотрев на Макса, он стремительно побледнел и замер.
— Спокойно, — сказала Влада. — Это не то, что ты…
Пацан, бросив корзину, сорвался с места и растворился между деревьями.
— Кто-то из местных? — спросил Максим.
— Из дальнего хутора, — ответила Ярна. — Носит мне утиные яйца. Теперь неделю будет трепаться, что видел покойника с волчьим взглядом.
Максим медленно повернулся к старухе:
— Ну спасибо… Очень бодрит.
Влада подошла и подобрала корзину. Внутри лежали крупные яйца, завёрнутые в тряпицу, и небольшой кусок сыра. Максим почувствовал его запах так отчётливо, что желудок болезненно сжался. Следом, под молочным ароматом, обоняние уловило другое — кровь от царапины на пальце мальчишки, оставленную на ручке корзины. И тут Ветрова повело физически. Голова сама собой задралась вверх, а ноздри глубоко втянули воздух. Мир сузился до этой маленькой, почти незаметной кровяной точки. Не голод. Призыв. Узнать. Найти. Лизнуть? Нет… Чёрт. Максим отступил на шаг, споткнулся и едва не рухнул. Влада вовремя подхватила его.
— Максим?
Он стиснул её плечо.
— Уведи меня внутрь.
Ярна посмотрела на Ветрова очень внимательно. Насмешки на лице старой женщины больше не было.
— Кровь?
Максим промолчал. Он боялся открыть рот, потому что не знал, какой именно звук выйдет оттуда. Влада обняла мужчину крепче, стараясь закрыть собой от корзины, хотя это не помогло. Запах всё равно добирался до чего-то, что пряталось в глубине.
— Дыши вместе со мной, — велела она тихо. — И смотри на меня.
Он посмотрел. Глаза, губы, тонкий шрам у виска. Живое лицо женщины, ради которой он перешёл в чужой мир. Её запах перебил кровь. Метка вспыхнула, потом выровнялась. Максим заставил себя вдохнуть через рот.
— Вот вам и погуляли, — сказала Ярна. — Воздухом подышал, козу увидел, ребёнка до чёртиков напугал, кровь учуял. Для начала… более чем достаточно.
Максим хотел огрызнуться, но сил уже не было. У порога он снова обернулся к лесу. Между стволами никого не было, но теперь Ветров знал: местный лес тоже умеет смотреть.
***
Сашок встретил Пашку у секционной. Тридцатилетний гений криминалистики, как называли парня в отделе, обладал лицом усталого интеллигента и привычкой разговаривать с трупами ласковее, чем с живыми. На эксперте были серый халат, перчатки и выражение человека, которому напомнили про старый карточный долг.
— Я надеялся, ты ещё на больничном, — сказал Сашок.
— Был. Не помогло.
Неподалёку в коридоре Лебедев беседовал с кем-то по телефону. Тихо, зло, короткими фразами. Пашка уловил обрывки: «не нагнетать», «будет вам экспертиза», «никаких журналистов», «да, помню я прошлую квалификацию». Потом дверь закрылась. Сашок подвёл Пашку к столу. Тело сторожа под качественным освещением выглядело ещё хуже. На месте происшествия кровь, грязь и сумрак частично скрывали детали. Сейчас же останки были вымыты и разложены в физиологическом порядке. От этого зрелище казалось ещё страшнее. Криминалист, не дожидаясь начальства, начал:
— Начать с плохого или с очень плохого?
— Сашок, в твоей профессии не бывает хорошего!
— Бывает. Когда клиент умирает от инфаркта в постели и начальство не просит написать в заключении «упал на топор не менее семи раз».
Пашка кивнул на тело:
— Радуй.
Криминалист взял свою любимую указку, хотя мог бы показывать пальцем. У Сашка были свои ритуалы:
— Смерть от массивной кровопотери и травматического шока. Основные повреждения — шея, грудь, брюшная полость. Сила воздействия огромная. Рёбра сломаны внутрь, грудина фактически вскрыта. Следы клыков… вот здесь, здесь и здесь.
Пашка склонился над телом. На краях ран отпечатались чёткие дуги. Слишком крупные для логических объяснений.
— Сто пудов, не собака, — сказал Сашок.
Пашка пристально посмотрел на эксперта, и тот поморщился.
— Да знаю я, Сава, что ты хочешь услышать. И оба мы знаем, что потом придётся писать в отчёте. Так вот: на бумаге это «крупное животное неустановленного вида». В нашем с тобой разговоре — один в один головная боль Макса.
— Берсерк.
Сашок снял очки, протёр их краем халата и снова надел.
— Не нравится мне, когда ты называешь вещи именами из ночных кошмаров. Но… да.
— Он же должен был сдохнуть.
— Паш, ты же в курсе, что я видел достаточно мёртвых? Так вот, у них есть объединяющая привычка — лежать на месте и не перемещаться. Твой покойничек, судя по этим останкам, об этой привычке не ведает.
Савельев провёл ладонями по лицу. Внутри капитана поднималась злость человека, который снова оказался в той же яме с дерьмом.
— Может… это действительно зверь какой?
Сашок пожал плечами.
— Теоретически может быть всё. Медведь, тигр, лев, инопланетяне. На практике… почерк совпадает по силе, направлению атак, глубине разрывов, остаткам ткани под ногтями жертвы с тем трупом из парка, что расследовал Ветров. Царствие ему небесное.
— Ты вроде говорил, что сторож отстреливался.
— На месте нашли кровь у забора. Если сторож попал в напавшего, я исследую образец. Но я бы не радовался. Судя по всему, даже ранение эту тварь не остановило. Скорее, только сильней разозлило.
Пашка сжал кулаки.
— Получается, он просто пришёл к будке, выломал дверь, вытащил сторожа, порвал и ушёл несмотря на ранение?
— Ага. Вот ещё интересный факт. Вокруг тела повсюду следы крупных лап, похожих на собачьи, но часть отпечатков смазана, а часть смахивает на человеческие ступни. Очень хотелось бы списать это на автомехаников. Но вряд ли они работают босыми.
— Он менялся.
— Или был в промежуточной форме. Ты же любишь такие формулировки?
— Ненавижу.
— Я тоже. Но они гораздо честнее, чем «гражданин неизвестной наружности с когтями размером с садовый секатор».
Пашка задумчиво обошёл стол. В левом кулаке сторожа застрял клок тёмной шерсти. Сашок уже упаковал часть в пакет.
— Анализ?
— Сделаю. Но официально сравнивать будет не с чем.
— А неофициально?
Сашок посмотрел на дверь.
— Неофициально у меня остались материалы с прошлого дела. Лебедь не в курсе. Я их не должен был оставлять.
— Ты святой человек.
— Я трус с хорошей памятью. Ещё с прошлого раза решил, что если мир снова решит сойти с ума, то мне пригодятся старые пробы.
Дверь открылась, и зашёл Лебедев. Телефон шеф сжимал так, словно хотел его раздавить.
— Ну?
Сашок снял перчатки.
— Либо кто-то из оборотней действительно выжил, товарищ майор, либо у нас на районе орудует его близкий родственник с такими же вредными вкусовыми привычками.
Лебедев закрыл глаза и нервно начал чесать затылок:
— Твою ж мать. Вот же дерьмо! В общем так... Все материалы мне на стол. Официально — ты знаешь, что делать.
— Снова нарушать инструкции во имя здравого смысла?
— Заткнись Сашок… После дела Ветрова весь отдел живёт только в рамках здравого смысла. — Лебедев повернулся к Пашке. — Что думаешь?
— Думаю, эта тварь ещё не закончила.
— С кем?
Пашка не хотел произносить имя друга. Но имя уже стояло между ними.
— С Ветровыми.
Лебедев так витиевато выругался, что Сашок уважительно поднял бровь.
— Может, Алису поместить под охрану? — спросил криминалист.
— Официально — оснований нет.
Пашка усмехнулся.
— Оснований у нас целый разделочный стол. Просто в них… клыки.
Майор тяжело посмотрел на Савельева.
— Паш… Мне нужно подумать. Не геройствуй.
***
К вечеру Максим вырубился. Сон был тяжёлый и рваный. Его бросало между мирами — в места, где не было ни пола, ни потолка. Только боль и голос Влады. Несколько раз он просыпался от собственного дыхания. Один раз — оттого, что рука сама потянулась к плечу, к метке.
В избе было тихо. Влада сидела за столом и чинила рубаху Максима. Клетчатую, земную. Ту самую, в которой он пересёк портал. Ткань была капитально потрёпана: кровь, разрывы, следы грязи и запах дыма. Практического смысла чинить её не было. Но девушка всё равно держала рубаху на коленях, выводя иглой мелкие злые стежки.
Ярна у печи растирала что-то в ступке.
— Ты слишком часто на него смотришь, — произнесла старая лекарка.
— Он умирал целый месяц. Имею право.
— Смотреть — имеешь. Растворяться в нём — глупо.
Влада не подняла глаз.
— Я не растворяюсь.
— Ага. А я девственница с косою до пят.
— Ярна.
— Я уже семьдесят лет как Ярна. Ты вернулась в наш мир с истинной парой из другого! Древняя кровь в твоих венах шумит, как ураган! Чёрные Скалы наверняка ищут твой след. Серые до сих пор не знают, что ты жива, а ты сидишь и чинишь тряпку из мёртвого мира?
Влада натянула нитку слишком сильно, и ткань хрустнула.
— В этом… мёртвом мире… осталась его дочь.
Ярна промолчала. В печи громко хрустнула и осела крупная головня.
— Девочка же жива? — спросила лекарка уже мягче.
— Я должна верить, что да.
— Странный ответ.
— Другого у меня нет.
Ярна подошла поближе и села на табурет. Старая, жёсткая, с сухими руками — она выглядела очень усталой.
— Связь пары между мирами тянется плохо. Связь крови — ещё хуже, если граница закрыта. Но если девочку задело твоим даром…
Влада подняла голову.
— Ты думаешь, её могло задеть?
— Я думаю, что после подобного перехода могло задеть всех, кто был близко к межмировой ране. Если она дочь мужчины, которого ты удержала зубами и кровью, если она была рядом с оборотнями, если её уже кусали или царапали — миры вполне могли решить, что девочка теперь тоже часть вашего узла.
Влада побледнела.
— Она же… ребёнок.
— Мирам всё равно. Они стары, глухи и плохо воспитаны.
Максим во сне застонал. Влада сразу же отложила рубаху, подошла и наклонилась к нему. Коснулась лба, проверила жар, потом рану на животе. Мужчина успокоился, когда её ладонь легла на метку.
— Ему придётся сказать, — тихо произнесла Ярна.
— Я знаю.
— Не тяни с этим. Мужчины плохо переносят правду, которую от них прячут ради их же спокойствия. Сначала орут, потом делают глупости, потом снова орут, потому что глупости не помогли.
Влада смотрела на Ветрова. У него заострились скулы, под кожей у виска билась жилка. Мужчина выглядел измученным, чужим и почти сломанным. И всё равно в нём чувствовалось то самое упрямое ядро, из-за которого она тогда, в его мире, впервые подумала: этот ни за что от своего не отступит.
— Он захочет вернуться к ней, — сказала Влада.
— Конечно.
— Даже если умрёт по пути.
— Конечно.
— Но я… пойду за ним.
Ярна вздохнула.
— Вот почему я не люблю истинные пары. Сначала найдут друг друга, потом вдвоём бегут делать то, от чего разумный человек отказался бы у порога.
Влада едва улыбнулась.
— Ты же когда-то была молодой.
— Была. Потом выжила несколько раз и поумнела.
За окном окончательно стемнело. Где-то в лесу резко вскрикнула птица и смолкла. Влада напряжённо подняла голову принюхиваясь. Ярна тоже прислушалась.
— Волки? — спросила старушка.
— Да, но далеко.
— Серые?
— Не знаю.
Максим внезапно открыл глаза.
— Я слышу.
Голос у мужчины был сиплым, но прозвучал гораздо яснее, чем утром. Влада наклонилась к нему.
— Что именно?
Ветров посмотрел в темноту окна.
— Лес. Птицу. Ветер. И… что-то ещё.
Ярна медленно встала. Сначала снаружи доносились только ночные звуки. Потом издалека накатил вой — долгий, низкий, протяжный. Он словно поднялся из леса, прокатился над пустыми избами, задел мокрую землю и ворвался в дом через щели между брёвнами. Не простой волчий вой. В нём слышались право на территорию, зов, предупреждение и вопрос. Максим не понял смысла, но тело само поняло. Рёбра непроизвольно расширились, а горло сжалось. Влада решительно положила ладонь ему на грудь.
— Макс, нет.
Поздно. Изнутри сам собой поднялся ответ. Нечеловеческий. Слишком низкий, хриплый и рваный. Он прошёл через грудь, горло, зубы и метку. Максим, услышав себя со стороны, похолодел. Это был даже не крик. Это был почти… вой.