Под сенью наших берёз

Кире нравилось, что она младшая, – столько внимания, любви и заботы доставалось ей от братьев и сестры. Наташа уже стала незаменимой помощницей маме по дому. На ней были уборка, присмотр за младшими, она умела готовить что-нибудь нехитрое: пожарить яичницу, сварить картошку, построгать салат. Кира помогала чем могла. Они вдвоем готовили ужины маме, которая приходила с работы очень поздно, и сил на готовку у нее почти не оставалось. Мама радовалась немудреным блюдам и даже если приготовленное, мягко говоря, было так себе, съедала все и говорила, что еда ей очень понравилась и какие же молодцы ее девочки. Может быть, она не разбирала вкуса от усталости, или не хотела, скорее всего, отбивать у них желание делать что-то друг для друга. Со временем еще маленькие девчонки научились кухарничать довольно сносно, без изысков, но съедобно. А изысков и не было в их жизни, за исключением праздников.

Иногда и старший брат тоже кашеварил, но продлилось это недолго. Как-то однажды летним днем мама, уходя на работу очень рано, попросила Толю сварить на завтрак мелким манную кашу. Он варил ее и раньше, все этапы приготовления были известны, ничего сложного. Удобств в доме не было никаких – ни водопровода, ни канализации, ни газа. Летом готовили на керосинке. За керосином дети ходили со специальным бидоном сами через две улицы. Кира часто увязывалась за братом. Во-первых, пройти гордо за руку с четырнадцатилетним братом по округе было никогда не лишне, чтобы детвора знала, под какой защитой она находится. Кира вообще любила цепляться к братьям и была готова идти с ним куда угодно. Чаще всего два брата ходили по своим поручениям вместе, и уж когда ей удавалось напроситься с ними, тогда Кира чувствовала себя просто восхитительно, хотелось задирать нос. Во-вторых, нравилось смотреть, как тетя Галя качает керосин, и он льется из огромной бочки тоненькой струйкой в бидон, а запах от керосина такой, что дух перехватывает и щиплет глаза.

Толя зажег фитиль керосинки, поставил на нее кастрюлю с молоком и, как полагается при варке манной каши, не отходил ни на шаг. Наблюдал, как закипает молоко, высыпал тонкой ниточкой манную крупу в кипящий вар, непрестанно помешивая, – все как нужно. Когда желаемая консистенция была достигнута, Толя закрыл вентиль керосинки, фитиль покоптил немного и погас, распространяя по коридору характерный смрад. Мальчик был горд: он справился, сварил младшим кашу! Чтобы снять кастрюлю с керосинки, Толя прихватил ее кухонным полотенцем, но полотенце тут же предательски съехало с гладкой эмалированной ручки. Рука схватила горячее, неприкрытое ушко кастрюли, инстинктивно дернулась и отцепилась. Раскаленная утварь с кипящим варевом выскользнула из рук и грохнулась об пол, расплескивая вокруг огненную густую жижу, щедро окатившую голую ступню брата. Он взвыл от нестерпимой, режущей конечность на сотни кусочков боли. Прибежала сестра, вскрикнула, растерялась, потом рванула за мазью, но поняла, что не знает, что делать, как помочь. Смыла их завтрак с ноги брата холодной водой. Володя побежал к соседу вызвать скорую помощь. К возвращению мамы Толя возлежал на диване с поднятой забинтованной ногой. Шрам от ожога размером с куриное яйцо навсегда остался на правой ступне кашевара.

Младший брат Володя просто обожал Киру. Он любил всех, и очень сильно, но за Киру чувствовал ответственность, потому что был старше аж на целых четыре года и уже ходил в школу. Он очень здорово рисовал, и Кира часто просила его что-нибудь изобразить, могла сидеть не шелохнувшись, наблюдая, как из-под карандаша появлялись то кони, то собаки и кошки, то сказочные персонажи. Сколько ни пробовала она себя в рисовании, ничего не выходило – это было досадно, и хоть она была еще невелика, но понимала, что ей не дано такого дара и умения, что так, как Вовка, она рисовать никогда не сможет. Кира выглядела все более и более расстроенной оттого, что выводила невнятные каракули вместо желаемого, губы ее выгибались в грустную скобочку, потом она закусывала нижнюю губу, и взгляд становился растерянным, удивленным: ну почему же у нее ничего не получается? Тогда Володя купил Кире толстый альбом раскрасок на сэкономленные от школьного буфета деньги.

– На, Кирка, держи и не грусти больше, – улыбался брат.

– Ура!! Спасибо, Вовка! Вот здорово!

Теперь она могла раскрашивать красивые картинки, и всего-то надо было не заползать за границы рисунка и подбирать цвета! Высунув язык от усердия, она могла просидеть над раскрасками и час, и два, если что-то другое, более увлекательное на тот момент не отвлекало и не манило ее на улицу. Она быстро переключалась с одного на другое и делала все с удовольствием и азартом. И на улице было столько всего интересного! Володя кидался как коршун на любого, кто, как ему казалось, намеревался обидеть сестру. Справедливости ради надо заметить, что она и сама за себя прекрасно могла постоять. Да и с таким тылом ни у кого даже в мыслях не возникало обижать или обзывать Киру, хотя поголовно у всех были клички. Одним словом, братья и сестры стояли друг за друга горой.

Еще они любили встречать маму с работы. В те нечастые дни, когда она заканчивала не совсем уж поздно, в шесть или семь, они договаривались о времени и шли к ближайшей заводской проходной минутах в десяти от дома или к дальней, как условятся. Добраться до дальней можно было проехав одну остановку на автобусе или троллейбусе вдоль высокого, длинного, заканчивающегося наверху спиралью колючей проволоки заводского забора, а пешком – минут двадцать. От остановки до проходной метров триста вдоль все того же зеленого забора. Такую огромную территорию занимал машиностроительный завод. Вслед за компанией, весело и счастливо виляя мохнатым хвостом, бежал их любимый пес – очаровательная черная, без единого светлого пятнышка дворняга на коротких лапах с огромными смышлеными черными же глазами по кличке Цыган – наиумнейшая собака.

Около заводских проходных с лотков продавали всякие вкусные разности, и мама покупала детям кто что хочет: кексы, ватрушки, пирожные, булку с котлетой или сосиской Цыгану. Обратно шли все вместе пешком, Толя нес покупки в пакете, Кира забегала вперед, подпрыгивая на ходу то на одной, то на другой ноге, брала поочередно за руку то маму, то Наташу, то братьев, то бежала наперегонки с Цыганом.

В остальные дни Цыган один бегал к ближней проходной, чтобы встретить маму. В течение дня он занимался своими обычными собачьими делами: носился за кошками, ел, дремал во дворе на вытянутых вперед лапах, мечтал о чем-то, играл с детьми, бегал на улицу поздороваться и обсудить дела со своими приятелями и приятельницами из других дворов. Потом, будто точно знал, в какое время ему надо выбегать навстречу хозяйке, исчезал из поля зрения. Не беда, если прибежит пораньше, он готов был ждать ее сколько угодно. Садился в стороне от ворот проходной, похожей на огромный рот живого организма, изрыгающий людские потоки. Пес внимательно всматривался в лица проходящих работяг, высунув от усердия язык. Ангелина, выходя из ворот, сразу же поворачивала голову в ту сторону, где Цыган обычно поджидал ее. Взгляды их встречались, и радости не было предела, когда она шагала к нему, выныривая из людской реки. Цыган уже заходился приветственным подвыванием, полаиванием, поскуливанием, приплясывая на месте, виляя хвостом из стороны строну с такой интенсивностью и силой, что, казалось, хвост вот-вот просто отвалится, или что собака сейчас выпрыгнет из своей собственной густой лоснящейся черной шкуры. Тем не менее, эта живая юла не сходила с места, с нетерпением ожидая, когда хозяйка выберется из толпы, и Цыган сможет подскочить, взгромоздить передние лапы на нее и еще, и еще вилять хвостом, и нюхать, и лизать ее ласковые, теплые руки, гладящие и треплющие его за голову, за уши. Когда церемония встречи заканчивалась, они чинно шагали рядом, поглядывая друг на друга, улыбаясь друг другу. Мамины сослуживцы не переставали удивляться, насколько умен этот преданный черный «дворянин».

Так происходило всегда, много лет подряд, пока пьяный сосед c улицы не забил Цыгана до смерти ломом за то, что пес ненавидел пьяных и всякий раз, завидев любого, еле плетущегося по улице, облаивал его с ног до головы. Когда поздно вечером Ангелина услышала страшный рев любимца и выскочила на улицу, было уже поздно – Цыган лежал неподвижно в канаве около соседского дома. Она не сразу заметила поблескивающую на черной шерсти кровь, стекающую с его головы. Пес тяжело дышал и чуть слышно поскуливал. Урода-соседа рядом не было, уплелся за свои высокие заборы. Ангелина подняла тяжелое, обмякшее тело собаки, принесла в дом, содрала с дивана покрывало, держа пса на коленях, бросила на пол и аккуратно уложила на него Цыгана. Обработала раны, обливая их горькими слезами, но ей было понятно, что пса уже не спасти, у него началась агония.

Проснулась Кира, подбежала к плачущей маме, с ужасом застыла на месте и разрыдалась безутешно. Случилось второе мощное эмоциональное потрясение в ее жизни. Цыган был уже не с ними. Рано утром мама разбудила Толю, они унесли собаку, завернутую в то самое покрывало, на пустырь и похоронили там. Это ужасное событие стало настоящим горем для всей семьи, лица были опухшими от слез, боль долго не отпускала. Ангелина в то же утро пошла к мерзкому живодеру Пахмутову. Но что она могла сделать с ним? Накричала на него, сказала все, что она о нем думает, и только. Он и утром был все еще пьян, плохо помнил, что сделал, а главное, зачем. Он стал для всей семьи врагом, убийцей. Они навсегда перестали здороваться с ним.

Мама, как и прежде, почти все время работала с раннего утра до позднего вечера, денег не хватало. Старшие дети-подростки присматривали за младшими, и все бы ничего, но Толя стал пропадать куда-то вечерами, приходил домой ближе к маминому возвращению, а потом и вовсе позже нее.

Все чаще Кира чувствовала от него запах табака и не только, от него пахло как от всех мужиков на их деревянной улице – в частном секторе. Все курили, да и пили тоже. Частный сектор – потому что все дома были частной собственностью живущих в них людей. И только дом, где жила семья Киры, не принадлежал ей. Квартиру в нем получила мама от завода после смерти отца, вернувшись из Сибири, куда они уезжали всей семьей на целину на заработки.

Дом был бревенчатый, серый, шероховатый от времени, с широкими трещинами в бревнах, с почерневшими следами срезанных сучков, со множеством окон. Он напоминал Кире старого, огромного слона, поджавшего под себя неуклюжие передние ноги, кожа которого была испещрена глубокими темными морщинами, складками. Она видела такого в приезжем зоопарке. Дом был разделен на три небольшие квартиры, в каждую из которых имелся отдельный вход. Одним из трех окон фасада было окно семьи Киры, остальные три располагались с левой стороны дома, они выглядывали в просторный двор, усаженный вдоль забора вишнями и молодыми яблоньками. Из окон был виден соседский дом с огромным огородом. Два других окна фасада принадлежали семье из двух человек: матери и сыну. На улице мать прозвали Синяя Птица потому, что не просыхала от попоек вообще, то есть абсолютно. Утром опохмелялась, шла на работу мести дворы около пятиэтажек, возвращалась с бутылкой и снова с удовольствием употребляла. То и дело хилая стена, разделяющая их жилье и жилплощадь Кириной семьи, содрогалась от глухих ударов. Вероятно, Птицу от потери координации кидало на стенки со всего маха, и вот эти наскоки сопровождались глухими ударами, как если бы кто-то сбрасывал с плеч на пол мешки с картошкой то там, то тут. Потом она падала с ног последний раз, борьба с собственным телом затихала. Забывалась мертвецки пьяным сном. Наступала долгожданная тишина. Ненадолго. К вечеру возвращался сынок Аркашка. Он не отставал от матери: придя из армии, наверстывал упущенное безалкогольное время. Ужинали все громче и громче со звоном стаканов, потом все переходило в крик, битье посуды, визг и апофеозный ор: «Убивают, помогите!». Сотрясающая все пространство вокруг пронзительная «сирена» поначалу была как бы сигналом для соседей: бежать на помощь, разнимать дерущихся родственников, спасать. Подумать только, – сын гонял мать, избивал ее до синяков, до полусмерти. Она то и дело ходила с сизыми фингалами, разметанными по всему лицу, рукам, ногам, что добавляло еще больше синевы к ее прозвищу. По первому времени, когда они только поселились в этом муравейнике, мама Киры, как и люди из соседних домов, прибегала, встревала, прекращала дальнейшее избиение Синей Птицы. Они увещевали, стыдили Аркашку, но таких воспитательных этюдов хватало ненадолго. Глядишь, через пару дней худющая, длинноногая и длиннорукая Птица опять с криком выпархивала из пьяного гнезда, неслась по двору, металась в разные стороны, размахивая руками точь-в-точь как удирающая от преследователей курица. Куриноподобная беготня с растопыренными крыльями закрепила за ней меткое прозвище. Следом, спотыкаясь на поворотах, мчался рыжий, лохматый, с тонкими пучками тусклых волос и редкой щетиной на костлявом лице дохлый мужичонка неопределенного возраста. Ни в какую не верилось, что ему всего слегка за двадцать. Милицию вызывать бесполезно: Птица то сдавала сынка в руки правосудия, то бежала утром в участок писать заявление об отсутствии любых претензий к чаду. Его отпускали, на обратном пути они прихватывали с собой «мировую» бутылешку, и до вечера устанавливалось перемирие, но после все шло своим чередом. Отточенный годами алгоритм был нерушим. Если честно, жизнь округи они отравляли очень сильно. Примирения случались не часто, и то разве что после угроз кого-то из соседских мужчин, кто был покрепче телосложением. Потом народ попривык к их повадкам и спустя какое-то время совсем перестал обращать внимание на семейные передряги, воспринимая их как что-то неизбежное: дождь, снег, ветер.

В задней части дома жили Петровы: Леонид, Валентина и две их дочки. Леонид попивал, но в основном тихо и раза три в неделю, спасибо, не каждый день. Были исключения, когда он тоже срывался в скандал, орал, поднимал руку на жену. Но эти происшествия не имели регулярного характера, заканчивались быстро и не принимали масштабов уличного значения, они были ничто по сравнению с развлечениями Синей Птицы и ее отпрыска.

Пьянство, домашнее насилие не было уделом одной взятой улицы в частном секторе, это была всеобъемлющая проблема микрорайона, города, всей страны. Чем захолустнее место, тем крепче пили и громче скандалили, больше распускали руки.

Не стал исключением и Ромкин отец. Дядя Иван, хоть и был мужчиной красивым, видным и рукастым, и семья их считалась одной из самых зажиточных в округе, и работал он изнурительно и много, тоже любил водочку. И разборки с женой после выпитого иногда устраивал. Дома он появлялся не часто, работал в бригаде шабашников-калымщиков. Строили на заказ дома в районах, коровники и свинарники в колхозах вокруг города. Сделали – сразу получили деньги на руки. Доход не шел ни в какое сравнение с заработками заводских рабочих, инженеров, учителей, врачей и представителей других профессий. Ценным для таких бригад был и другой положительный момент – отсутствие руководителей, подотчетности. Работали на себя, были сами себе начальниками. Богатые хозяйства с удовольствием их нанимали, поскольку государственные строительные организации не торопились выполнять заказ. Хозяйственников удручали бесконечные согласования, ожидания очередности в соответствии с установленным планом. Да и чего уж там, строили некачественно и медленно. Куда им было торопиться? Зарплаты небольшие, стройматериалы быстро заканчивались, неделями и месяцами ждали доставку новых. Председатели колхозов, поднявшие хозяйства на хороший уровень, имевшие деньги в своей казне, не хотели и не могли ждать очереди, когда государство наконец одобрит необходимую колхозу постройку. Калымщики обходились дороже, но плюсов было больше. Они, наоборот, строили быстро и основательно, не желая тратить время впустую. Простои работали против них, и к тому же они дальновидно не хотели портить себе репутацию, чтобы их приглашали на работу и другие колхозы. Старались вовсю, во время работы никто не употреблял – табу. Чем быстрее и лучше строили, тем больше зарабатывали за сезон и легче заручались хорошими рекомендациями. Работали в основном в теплое время года, зимой реже. Зарабатывал дядя Иван очень большие, даже огромные деньги. Их дом, обшитый вагонкой, выгодно выделялся среди низких бревенчатых строений. Он был свежевыкрашен, а палисадник усажен разнообразной растительностью, заботливо ухожен. На окнах висели красивые, узорчатые, дорогие тюлевые занавески. Взглянув на их хоромы, всякий понимал, что люди в нем живут в хорошем достатке. Припаркованный возле собственный автомобиль «Москвич 412», – отдельная гордость мальчишек, довершал картину материального благополучия. Иногда отец разрешал посидеть с ними в машине на мягком кожаном сиденье. А уж прокатиться с ним вокруг улицы – просто мечта, награда.

Но по окончании работы калымщики отрывались по полной. У дяди Ивана случались длительные, тяжелые запои, иногда на несколько недель. В подпитии он гонял и тетю Веру, и мальчишек, устраивал «родительские собрания» на дому, требовал дневник, когда братья уже учились в школе, и ремнем бил, если ему казалось, будто есть за что. Чем больше выпито, тем больше казалось. Надо же было родителю воспитывать детей в свободное от калыма время, когда еще? И матери доставалось по каким-то ему одному понятным причинам.

Пока дети были маленькими, в полной мере не осознавали всю беспросветность, обреченность окружающего их мира. Видели везде одно и то же, так что казалось бы это почти нормой, если бы на улице не жили несколько все же непьющих семей. Глядя на них, ребятня понимала, что все же есть другие люди. Наблюдали, как живут пьющие и непьющие, понимали, что пьянство – это ужасно, стыдно, что без него жить намного лучше и интереснее. Достаток, не достаток – какая разница, если человек живет, практически не приходя в сознание: какая ему радость от того, что стоит под окном новенький желтый «Москвич», или не радость от того, что завтра не окажется денег на еду, если он сегодня спустит все на водку?

В полном отрыве отдыхал от трудной работы и дядя Ваня. Поэтому частенько Ромка и Юрка отсиживались в моменты особых воспитательных наездов отца у Киры дома. Ангелина кормила и их заодно со своими или поила чаем с вареньем и печеньем. Вечером тетя Вера, придя с работы, знала, где найти сыновей. Сложилось так, что росли они вместе, всей гурьбой, почти как родные.

Толя все чаще пропадал неизвестно где. Мама разговаривала с ним, пытаясь выяснить, в чем дело, что с ним происходит, сетовала на то, что он совсем отбился от рук и перестал ее слушаться.

– Мам, я не маленький. Может, хватит уже меня контролировать и отчитывать.

– Ты прекрасно понимаешь, Толя, о чем я говорю. Ты связался с плохой компанией, дерзишь, перестал реагировать на мои просьбы.

– Мам, это мои друзья, и мне интересно проводить с ними время. Я нянька, что ли, всю жизнь должен подтирать сопли младшим? У меня могут быть свои интересы?

Мама, невзирая на его протесты, все равно запрещала приходить домой поздно, на что он огрызался, как обнаживший острые зубы щенок, у которого пытаются забрать любимую игрушку.

– Да стыдно мне бежать домой в девять часов, когда другие пацаны гуляют. Сказать, что мама не разрешает гулять дольше? Засмеют. Я успеваю сделать все, что должен, до того, как ухожу, мам, – аргументировал Толя.

Его доводы ему казались вескими, что еще нужно от него? Маме было неспокойно, еще и Кира как-то ляпнула просто так, не подумав, что от брата все время пахнет табаком. Она не была доносчицей, терпеть этого не могла, как-то нечаянно вырвалось, может быть, интуитивно чувствовала, что надо помочь брату, из намерений защитить от чего-то плохого и сказать маме. Кто еще может помочь, как не она?

Ангелина доверяла своим детям и очень на них надеялась, но также она понимала, в каком гнилом окружении им приходилось жить, она все время тревожилась за них.

Беспокойства оказались не напрасными, Толя влип в историю. Подозрительно тихо он вел себя дня за два до того, как в одно домашнее, вкусно пахнущее блинами воскресное утро в их дом пришел милиционер. Мама похолодела от одного вида милицейской фуражки, плывущей мимо окон двора к входной двери, сердце екнуло и упало прямо в пятки. Дурные предчувствия успели заполонить душу, раздался стук в дверь.

– Что случилось? Толя? Что натворил? – спросила мама.

Толя и сам был напуган, ответить ничего не успел, дверь распахнулась.

Мама указала участковому на стул возле стола. Он открыл свою пухлую синюю папку, уставился немигающим взглядом на мальчишку, выдержал паузу, затем спросил:

– Ну что, сам рассказывать будешь или мне начать?

Мама, как будто ее молодые, крепкие мышцы одрябли в секунду, как ватная кукла, клонясь из стороны в сторону, опустилась на стул напротив и тоже смотрела выжидающе на сына – подростка четырнадцати лет, уже не ребенка, но, несмотря на пробивающуюся над верхней губой поросль, на уже оформляющийся кадык, совсем еще не взрослого старшего сына, хорошего парня, помощника. Он молчал.

– Поступило заявление о краже от гражданки Крапивиной, проживающей по улице Баумана. Украли сто рублей, два серебряных подстаканника, фонарик и бутылку водки.

Чтобы накопить сто рублей с месячной зарплатой в шестьдесят-семьдесят, требовалось немало времени. Почти половина дохода уходила на оплату электричества, газа, воды, продукты, лекарства и еще на кучу статей расходов. На сто рублей можно было купить мужской костюм или меховую шапку, плащ, складной велосипед, фотоаппарат «Зенит-Е», авиабилет на юг туда-обратно. Сумма большая не только для малоимущих.

Толя побледнел, убрал предательски дрожащие руки под стол.

– В рабочее время возле дома гражданки соседями были замечены молодые люди, которые почти все опознаны, – суконным языком, монотонно, как по писаному протоколу продолжал говорить блюститель закона. – Среди прочих видели и вашего сына Анатолия. Ведутся следственные мероприятия.

Лицо мамы вспыхнуло, белая от рождения кожа побагровела, ей было стыдно, обидно, горько, непостижимо. Брат молчал.

– Уже все участники компании, в которой ты в последнее время зависал, опрошены. И Кривулев указал на тебя как на человека, вошедшего в дом и, по сути, совершившего кражу.

Мама сцепила пальцы рук в замок, закрыла глаза на мгновенье и тихо-тихо произнесла:

– Рассказывай.

По телу Толи пронеслись мурашки от этого незнакомого хриплого шепота и застыли все прямо на макушке.

– Ты понимаешь, чем это может для тебя закончиться? Пойдешь по малолетке. Жизнь сломана. Не сбудутся мечты, окружение твое на многие годы будет состоять из преступников, совершивших куда более серьезные, более тяжкие преступления, чем стоять на стреме. В тюрьме свои законы, нравы, не все выдерживают, – изменил свой тон милиционер. – Двое твоих корешей совершеннолетние, а это значит, что они будут всю вину валить на вас – сопливых гавриков, спасая свои шкуры. Подумай, крепко подумай, парень, – продолжил он.

Толя взглянул на участкового, но так ничего и не сказав, опустил глаза.

– Что ты молчишь? – вступила мама.

– Ну что ж, это был просто разговор. В следующий раз, а именно во вторник нам придется встретиться уже в участке для дачи показаний. Маме придется отпрашиваться с работы.

Брат не проронил ни слова.

Милицейская фуражка проплыла мимо окон двора в обратную сторону, к калитке.

– Сядь, – сказала мама. – Рассказывай все как было, не смей мне врать. Виноват – будешь отвечать, воров в нашей семье не было. Добегался… взрослый… засмеют… Теперь кто будет смеяться? Теперь за них всех отвечать будешь? Я правильно понимаю, что ты все же не был в чужом доме. Это так? Ты не воровал? Рассказывай, говорю тебе! – повысила голос мама.

– Нет, не лазил я в дом, стоял на шухере.

Толя был самый младший в этой компании. Сначала они, казалось, ничего дурного не делали. Разве что курили в заброшенном доме на окраине, играли в карты в «дурака», разыгрывали прохожих, выбрасывая на тротуар пустой кошелек с привязанной к нему ниткой, замаскированной в листьях. Когда прохожий, обрадовавшийся крупному своему везению, собирался поднять добычу, озираясь по сторонам, они резко дергали нитку, и кошелек резво выпрыгивал из-под руки несостоявшегося счастливчика. Прохожий, как ошпаренный кидался прочь быстрыми, аршинными шагами, а мальчишки гоготали, как дураки ему вслед. Развлечение, впрочем, быстро наскучило. Старшие стали частенько приносить пиво, когда разживались где-нибудь деньгами, бывало, и водку. Пиво, конечно, Толя потягивал, но от водки отказывался, боясь, что мама унюхает. Сначала над ним подтрунивали, потом отстали, самим больше достанется. Но никто не собирался все время угощать на халяву, от младших тоже требовали вкладываться. Приходилось проявлять изобретательность – то насобирать пустых бутылок и сдать их, то не отдать полностью сдачу от денег на хлеб, молоко, которые оставляли родители.