Небесный Технарь 3

С этого начался спор. Длился он, пока Ург не стукнул ладонью по верстаку.

— Тихо! Развели поминки по живому. Кому язык девать некуда, у меня кожухи нечищеные стоят.

Двор затих. Ург посмотрел на меня.

— Койка за тобой, та же самая. Завтра отоспишься, потом за работу.

Кивнув, я снял с плеча жесткую сумку с малым огнерезом и положил на верстак перед ним. Инструмент вернулся целым: сопло я вычистил еще на Гряде, фляги не помял, шланги в оплетке проверил дважды. Новых царапин почти не прибавилось. Была одна, на сопле: в шторм я уронил огнерез в трюме «Шустрого», а потом полчаса искал под водой на ощупь. Ургу про нее знать было не обязательно.

Ург открыл сумку и повернул к фонарю. Долго разглядывал сопло, потом встал и отнес огнерез к стене, где на крюке висели шланги большой горелки. Повесил сумку рядом и молча сел обратно. Вот и вся приемка.

— Игнат звал? Или ты сам к нему напросился? — Ург смотрел на сумку на крюке, а не на меня.

— Он сам заговорил об этом. Сказал, где его искать, когда устроится, а дальше мне решать.

— Пусть сначала двор поставит. Звать к себе без двора всякий умеет.

Больше про Игната он не говорил.

Нера сунула мне миску крупы, еще теплой с жаровни, и ложку.

— Ешь. Ложку, говоришь, удержишь, вот и проверим.

Ел я стоя, у верстака. Крупа была та же, что до рейса, пресная, с дымком. Миска кончилась раньше, чем я это заметил.

Подсобка с узкой доской вместо койки пахла по-прежнему сухими водорослями, хомутами и мышами за стеной. Доска оказалась короче, чем я ее помнил, хотя за рейс я вряд ли вырос. Холодный цилиндр я завернул в рубаху и положил под голову.

Снаружи во дворе Нера гасила жаровню, Лой что-то рассказывал Кошу, а Кош, судя по тишине, спал стоя. Лежать и слушать двор, как слушают цех после смены, оказалось привычнее, чем я ожидал. Уснул я раньше, чем успел решить, рад я этому звуку или нет.

* * *

На третий день Ург послал нас с Гнатом на третий уступ.

Доковые с водяного причала третьего уступа привезли во двор ржавый блок от водяного желоба. Ург за два дня его перебрал и заменил ось.

— Отнесете, поставите, проверите под грузом. При доковых, — велел он утром. — Чтоб потом не пели, что мы им дрянь вернули. — Он перевел глаз на меня. — А ты вперед Гната не лезь. Там своих умников хватает.

Гнат понес блок на плече. Мне достались ведро с инструментом и наказ.

Водяной причал я до этого видел только снизу, с четвертого, когда мы грузили клетку. Теперь мы вышли на него с лестницы. Он открылся весь, широкий, мокрый, заставленный бочками и желобами. По желобам воду с барж гнали к водяным лавкам и цистернам города.

Своей воды у Семи Причалов не было. Ее привозили снизу, с дождевых островов, в тупых пузатых баржах без своего хода. Буксиры приводили их и оставляли у причала в лапе. Камень под днищем удерживал порожнюю баржу; у полной его подъемной силы едва хватало, и оставшуюся нагрузку принимала лапа.

Лапа стояла в дальнем конце. Громадные захваты из темного кованого железа плотно охватывали борт баржи. С внутренней стороны были кожаные накладки. Получалось похоже на человека с тяжелой бочкой: обе руки вокруг, лишь бы не выскользнула.

Из-под нее, из самой стенки причала, выходил низкий гудящий звук. Когда мы подошли ближе, Гнат кивнул на железный кожух в основании лапы, вделанный в камень.

— Консоль. Ты к ней не лезь, гильдейское это. Тронешь, потом не отмоешься.

Слово я уже знал от Игната: так звали узел, что держит лапу. Подходить я не стал, но смотреть мне никто не запрещал. Кожух был старый, с рунными вставками по краю, темными от окислов.

Гудение я узнал: так же низко и ровно гудел подъемник на Гряде. Здесь, однако, в ровном звуке возникали короткие провалы, на полвздоха, будто в мотор попадала вода. Гул проседал и возобновлялся, а люди на причале занимались своими делами. За ежедневной работой они, похоже, привыкли к этому звуку.

От баржи к кнехту на причале тянулась цепь со звеньями в мою ладонь. Она выходила из клюза в борту, провисала до досок и лежала у кнехта кольцами, без единого шлага вокруг тумбы. При работающей лапе доковые обходились без крепления. Цепь оставляли про запас, на время подхода и отхода буксира.

Баржа была полная. Темная тяжелая вода стояла под самые борта, по поверхности от гудения лапы шла мелкая рябь. Человек семь на палубе качали насосы, гнали воду в желоба и перекрикивались с доковыми. Один стоял у самого борта со шлангом в руках.

Мы поставили блок. Гнат надел его на ось желоба, я подал клинья, он вбил, мы вместе пустили первую воду по желобу, проверяя блок под нагрузкой. Вода пошла ровно. Гнат вытер руки о штаны.

— Ось не бьет, клинья сели. Пойдет.

Слово он перенял у Урга. У Гната оно значило почти похвалу.

Гудение под лапой провалилось и не поднялось.

Понял я это раньше, чем увидел. Звук шел все утро и вдруг кончился, весь сразу. Стало тихо. Сразу послышался плеск воды в барже. Кто-то на палубе ругался на шланг.

Потом лапа дрогнула. Темное железо разжалось и пошло от борта в сторону, свободно, как пустая рука. Баржу больше ничто не держало. Она просела на ладонь, на две. Цепь у кнехта зашевелилась.

Цепь побежала.

Кольца у кнехта дернулись, встали и пошли в клюз одно за другим. Такого рева я не слышал со дня, когда на мостовом кране у нас оборвался трос. Баржа сползала бортом вдоль стенки, еще касаясь причала. Под уступом был воздух, между баржей и кнехтом оставалась одна цепь. Ее никто не закрепил: ведь до сих пор держала лапа.

Я кинулся к кнехту, едва успев сообразить, что еще можно сделать. Возле него оставалась слабина. Последнее кольцо, не успевшее уйти в клюз, я подхватил и бросил на тумбу. Один раз вокруг. Цепь рванула за руки так, что я ударился грудью о кнехт, но кольцо село на чугун. Бег цепи на миг замедлился.

Второй раз вокруг. Цепь завизжала по тумбе, с чугуна полетела ржавая пыль, и сквозь рукавицу, ту самую, с заплаткой на разрезе, звенья пошли по ладони, как по терке. Третий раз.

Три шлага.

На заводе это знал каждый, кто хоть раз работал со шпилем или с канатом на барабане. Основную нагрузку принимает тумба благодаря трению. С каждым витком оно растет куда быстрее, чем вдвое. После третьего витка одному человеку хватает силы удержать свободный конец, хотя без витков тот же груз сорвал бы с ног десятерых.

Я помнил это еще с училища, а теперь впервые испытал на собственных руках. После третьего шлага цепь перестала рвать и потянула тяжело, ровно. Я удерживал баржу с водой и семью людьми на ней, сам оставаясь на причале.

— Гнат! Хвост! Навались!

Гнат уже был рядом. Он схватил цепь за мной, за свободный конец, и повис на ней всем весом. За ним наваливались доковые. Они бежали к кнехту со всего причала, бросив ведра и желоба. Цепь дымилась. От чугуна тумбы шел запах горелого железа и паленой кожи. Я не сразу сообразил, что кожа моя.

Баржа не встала. Она продолжала сползать, но медленно, шлаг за шлагом, звено за звеном, с тем скрипом, с каким груз сходит по тормозу. Я травил ей цепь, насколько хватало рук, чтобы она не оборвалась от рывка.

Кормой баржа села на край четвертого причала и накренилась. Вся вода хлынула через борт, темным водопадом накрыв четвертый причал, пятый, шестой, все, что было под нами. Люди на нижних террасах заорали, закрывая головы: на них с неба обрушился дождь из целой баржи.

Семеро на палубе уцепились кто за что. Один повис на шланге. Доковые уже бежали вниз с сетями. Снизу ругались мокро и живо, а значит, никого не убило.

Пальцы я смог разогнуть только левой рукой, по одному, и стянул рукавицу. На правой ладони кожа была содрана полосой от мизинца до запястья, в том самом месте, где ее уже драл канат на «Седой Сети». Левой досталось меньше: ею я держал свободный конец цепи.

Гнат сидел на досках, привалившись к кнехту, смотрел на цепь и головы не поднял.

— Три раза ты ее обмотал. Я думал, утащит тебя в клюз вместе с рукавицей. А она встала.

— На тумбе ее затормозило. Три витка легли, и я смог удержать хвост. Без них меня бы туда и утащило.

— А ты откуда про это знаешь? Я у Урга цепи таскаю давно, он их сроду так не клал.

— С канатами приходилось работать, еще до Урга. Тяжелый груз так и берут: обводишь канат вокруг барабана и держишь конец. Здесь с цепью вышло то же самое.

Он долго молчал, потом потер затылок ладонью, черной от цепи.

— Вот ведь, сколько тут цепей перетаскал, а этого не знал. — Гнат еще раз посмотрел на витки. — Сам руками держал, только тогда и поверил.

Гнат ничего нового не признавал, пока сам не услышит, что пила зазвучала иначе. Признать при мне, что чего-то не знал, стоило для него целой речи. Он поднялся, подошел к цепи, потрогал кольцо на тумбе, горячее, и отдернул руку.

Со второго раза я встал и пошел осматривать лапы. На водяном причале их было четыре, по одной на каждую баржу. Остальные три стояли пустые, с опущенным железом, и гудели. В основании первой находился старый кожух консоли с рунами по краю, такой же, как под заглохшей лапой. Здесь гул оставался ровным, без провалов.

Я снял с пояса ключ Мирона. Он дал мне его под слово; с тех пор этим ключом я делал половину работы. Теперь постучал им по кожуху.

Под ключом раздался звон.

Так звенит труба под напором. У второго кожуха звук оказался таким же. Третий стоял в ближнем конце причала, у лестницы; лапу над ним почему-то давно не занимали. Под ударом он звучал глухо, как труба, набитая илом. Гул шел с теми же провалами, что я слышал утром под баржей. Я приложил ладонь к кожуху и почувствовал неровную дрожь. Рукой эти перебои различались еще лучше.

— Эта к вечеру встанет, — сказал я.

Сказал я это себе. Но причал был полон людей. Один из них стоял за моей спиной так близко, что я почувствовал его раньше, чем обернулся.

Передо мной стоял широкий человек с седой щетиной, в кожаном фартуке докового и с медной бляхой на поясе. Глядя на его лицо, я легко представлял, как он двадцать лет перекрикивал цепи. Сейчас он пристально смотрел на кожух.

— Что встанет к вечеру? Ты про какую?

— Про эту, у лестницы. Заглохнет. Послушайте, как она гудит: с провалами. Под баржей с утра гудело точно так же, а потом замолчало совсем.

Он прислушался, затем снял с пояса свой ключ, тяжелее моего, и сам стукнул по кожуху. Получился глухой звук. От соседнего кожуха раздался звон. Старшина медленно ударил по первому еще раз, проверяя разницу.

Он сунул ключ обратно за пояс.

— Тишко меня зовут. Старшиной тут служу, на третьем причале.

Говорил он так, будто цепь все еще гремела и ее надо было перекрикивать.

— Кир. С двора Урга, мы вашим доковым блок для желоба принесли.

— Знаю, что от Урга. Как ты цепь на кнехт клал, весь причал видел.

Он посмотрел на мои руки. Правую я держал ладонью вверх, потому что опускать ее было больно.

— Три шлага положил, один за другим. У нас я такого не видал. Кто тебя учил так цепь держать?

— Здесь никто не учил. Я знал, что так цепь на шпиле держат. Когда лапа отпустила, оставалось только цепь закрепить.

— У нас баржу лапой держат, до такого с цепью не доходило. — Тишко оглянулся на кнехт. — Я и сам на лапу полагался.

В голосе его было удивление. Тишко снова посмотрел на глухо звучавший кожух, потом на заглохшую консоль под пустой лапой в дальнем конце причала. Возле нее двое доковых стояли без дела, избегая прикасаться к железу. Я видел такую растерянность возле станка после несчастного случая. Здесь, к счастью, все остались живы.

Лапа висела раскрытая. Час назад это железо держало полную баржу так, что цепь при нем была лишней. Теперь оно не удержало бы и ведра. А в нем не изменилось ничего, ни одной трещины, ни одного сорванного болта. Железо оставалось целым. Перестало работать то, что под кожухом. Я не знал, что это. Я только слышал его гудение с провалами, прежде чем оно замолчало.

— Давно она так гудит? — Я кивнул на кожух у лестницы. — Лапу над ней, я смотрю, давно не занимают.

Тишко пожал плечами.

— Сколько я тут старшиной, столько этот гул слышу. Привыкли к нему, по работе и слушать некогда. Гудит себе под лапой, да и гудит.

Сказал он это по привычке и сам себя на этом поймал. Посмотрел на кожух у лестницы еще раз, уже по-другому, и ничего не прибавил.

Гильдия пришла на причал через час.

На причал поднялись пятеро. Два мастера в серых плащах бережно несли кожаные сумки с инструментом, придерживая их на ходу. Рядом шли двое широких мужчин без плащей, с тупыми лицами. Дубинки у них висели за поясом на виду. Пятый держался впереди остальных.

Этот был среднего роста, сухой, гладко выбритый. Возраст по лицу определить было трудно. Серый плащ того же покроя, что у остальных, сидел на нем точно по фигуре, словно сшитый на заказ. Тонкие светлые перчатки оставались чистыми до неприличия на причале, где все, что можно было запачкать, уже запачкали.

Он остановился у мертвой лапы, посмотрел на цепь, на шлаги на кнехте, рыжие от сорванной ржавчины, на баржу внизу, на краю четвертого, и сказал негромко, не поворачивая головы.

— Кто трогал консоль?

Он спросил ровно и спокойно, без ругани и нажима, произнеся все три слова на одном вдохе. Люди на причале притихли еще сильнее, чем при реве цепи.

Никто не ответил. Тишко стоял у кнехта и молчал. Доковые, что держали со мной цепь, смотрели в доски.

Мастер двумя пальцами подцепил перчатку за кончик и аккуратно снял. Затем приложил ладонь к кожуху заглохшей консоли, как ко лбу больного.

Он надел перчатку обратно, палец за пальцем.

— Износ. Старые узлы, они стояли здесь задолго до нас с вами и свое отработали. Гильдия поставит батарею.

Только тогда он оглядел людей: Тишко, доковых, Гната. На мне задержался, заметив содранную ладонь. Спрятать руку я не успел.

— Чей это мальчишка, позвольте узнать?

— Урга, с Ржавого Базара, — сказал кто-то из доковых. — Подмастерье его.

— Мальчишка Урга струнил цепь на мертвом узле, — обратился мастер к Тишко, оставив меня стоять рядом. — От цепи рывок передался лапе, от лапы консоли. Узел был изношен и этой нагрузки уже не выдержал. Теперь он мертв, господа. Это порча.

«Порчу» он произнес так же ровно, как «износ». За его спиной стояли двое с дубинками, и смотреть на них было достаточно, чтобы понять, чем нам грозят.

Я открыл рот возразить и заставил себя промолчать.

Консоль умерла раньше, чем я тронул цепь. Гудение кончилось, лапа отпустила, и только потом цепь пошла в клюз. И шла она от баржи к кнехту, мимо лапы, лапы она не касалась вовсе. Это знал я, это знал Гнат, это, наверное, знал Тишко. Он ведь слышал провалы в гудении кожуха.

Но стоял я на чужом причале, с содранными руками, без значка, без клейма, без права трогать гильдейское, а у человека в чистых перчатках было ровно столько слов, сколько нужно, чтобы любой из этих фактов перестал что-то значить.

Ург пришел раньше, чем я придумал первое слово.

Он поднялся по лестнице с четвертого, куда, видимо, сбежал весь Ржавый Базар смотреть на баржу, прошел через причал, не ускоряя шага, и встал между мной и серым плащом. В руке у него, как обычно, был молоток. Ург держал его свободно, никому им не угрожая.

Ург на меня не оглянулся.

— Ты моего ученика в порче обвиняешь. Я правильно тебя услышал?

Мастер был выше Урга и попробовал взглянуть на него свысока. Но, оглядев его широкие плечи, быстро отвел глаза. Ответа мы так и не услышали.

Ургу этого хватило.

— Ты видел кнехт и мальчишку. Ты не видел, как узел сдох. Баржу держал мой ученик, когда твоя консоль ее бросила. Если бы не он, у тебя на четвертом лежала бы баржа, семь человек и баронский иск, а ты бы стоял здесь и говорил «износ» над ними. Хочешь порчу, иди на верхнюю линию и пиши. Здесь причал, а не Палата.

Слов пятьдесят, не меньше. У Урга такое сходило за речь на площади. Во дворе он орал на нас по десять раз на дню. Тут он не повысил голоса ни разу. По этому я и понял, насколько плохо дело. Потом он замолчал. Все, что собирался, он сказал, а прибавлять Ург не любил.

Мастер в перчатках ничего не ответил.

Мастер еще мгновение смотрел на Урга, затем повернулся и пошел вдоль причала к своим мастерам. Те уже раскладывали инструмент у заглохшей консоли. Оба человека с дубинками двинулись следом. На ходу он поднял правую руку поправить перчатку; та на секунду съехала, открыв большой палец.

Под ногтем у него было синее.

Мелкая синяя пыль, стеклянная на вид, была вбита под ноготь, как металл у токаря. Кожа вокруг оставалась обычного цвета, без синяка. Такую пыль никаким мылом не вымыть. Я пока не понимал, откуда она взялась, но запомнил. В чистых перчатках ее никто бы не увидел.

* * *

Третья консоль заглохла на закате.

Мы с Гнатом к тому времени давно ушли: Ург увел нас с причала, не оглянувшись. На чужой территории после такого разговора задерживаться не стоило.

Во дворе Нера посмотрела на мою ладонь и пошла за банкой.

— Держит, говорил. А я тебе в первый же вечер сказала, что рано радоваться. Ложку теперь в левую бери.

Змеиная мазь жгла так, что я на минуту забыл про Гильдию.

Вечером, когда фонари на уступах уже зажглись, с ведрами вернулся Лой. Его посылали за водой.

— На третьем гильдейские опять у лапы возятся! — крикнул он еще от ворот. — В очереди у лавки только про это и говорят. Про баржу, про цепь, кто ее держал…

— У какой лапы? Их там четыре.

— У той, что у лестницы, где пустая стоит. Говорят, сдохла. Сам я не видел, меня ж за водой посылали, а не глазеть.

Ург на мой взгляд не ответил. Он смотрел на жаровню.

Гнат не отрывался от трубы в тисках, только напильник у него пошел медленнее.

— Ты ведь утром сказал, что она к вечеру встанет.

— Сказал. Ошибся бы, было бы спокойнее.

— А старшина слышал. Теперь весь третий будет болтать, что мальчишка Урга знал раньше Гильдии.

Тряпка на ладони сбилась. Я поправил ее зубами, потому что вторая рука держала миску с крупой.

— Пусть болтают. Когда гильдейские в следующий раз скажут «износ», хоть кто-то вспомнит, что узел заранее было слышно.

— Гильдейские тоже вспомнят. — Гнат сдул опилки с трубы. — Только не про узел, а про тебя.

Он помолчал. Напильник пошел прежним ходом. Лой стоял с ведрами и ждал, что ему объяснят, а никто не объяснял. Он ушел ставить воду, обиженный на весь двор сразу.

Ург так ничего и не сказал. Единственный его глаз блестел в свете углей. Тот же взгляд был у него перед грязным резом, когда он решал, давать мне баллон или нет.

Ночью я лежал на доске в подсобке и сопоставлял все, что видел за эти дни.

Подъемник на Гряде расходовал батареи одну за другой, хотя его каменные направляющие были ровными и целыми. Ему не хватало питания. Консоль под баржей гудела с провалами и замолчала. Третья, у лестницы, гудела так же и замолчала тоже, ровно тогда, когда я сказал. Все три узла останавливались при целых наружных частях. Над каждым люди в серых плащах говорили «износ» и ставили батарею.

Удобное слово. Им можно закрыть любую поломку, не открывая кожуха.

На заводе, если три станка в одном пролете встают за неделю с одной и той же жалобой, прежде замены шестерен проверяют общее: подводящую трубу, питание, условия в самом пролете. Что связывало консоли третьего уступа с подъемником на Гряде, я пока не знал. На глаза попадались лишь гильдейские мастера в одинаковых серых плащах возле каждого из них. Но три случая уже стоило рассматривать вместе.

Наутро доковый с третьего уступа принес во двор свой ключ на ремонт. Пока я осматривал инструмент, он буднично рассказывал о вчерашнем, словно речь шла о погоде.

— Вчера на закате гильдейский у той консоли стоял, у лестницы. При нем она и легла. А Тишко рядом был. Тишко ему вслух и говорит: эту, мол, мальчишка Урга еще днем назвал.

Он подождал, пока я подниму глаза.

— После слов Тишко он твоим именем поинтересовался. Спросил, как мальчишку зовут.

— Кто спросил? Тот, что у консоли стоял?

— Он самый, в чистых перчатках. Тишко твое имя назвал, скрывать не стал. Гильдейский кивнул и ушел, больше ничего не спросил.

Я зажал ключ в тисках: у него была согнута ось. Руки болели, правая ладонь под мазью и тряпкой горела, как будто я все еще держал цепь.

Мастер с синей пылью под ногтем знал теперь мое имя.

Имени его я пока не слышал. Зато уже понимал причину отказа консолей: с износом она не связана. Кажется, мастер догадался, что я успел это выяснить.

Глава 3

При мне доковые ни разу не назвали громилу у трапа по имени. Обходились и так.

Он стоял на верхней ступени лестницы, ведущей на пятый причал, широкий, в кожаной безрукавке, с дубинкой за поясом. По тупому, неподвижному лицу трудно было понять, о чем он думает. Мы с Лоем несли наверх перебранный Ургом насос для шаланды у пятого. Насос был тяжелый, лестница длинная. Лой всю дорогу рассказывал про верхние уступы.

— Там воздух другой, — говорил он на каждой площадке. — Я туда однажды поднимусь. Со своим инструментом, а не с чужим насосом. Вот увидишь, Кир, со своим.

Громила выслушал его до конца: Лой договорил уже перед самым трапом. Затем коротко сообщил:

— Вольным мастерам на причал нельзя.

Лой открыл рот. Насос пришлось поставить на ступень.

Я придержал его коленом, чтобы не поехал вниз по лестнице.

— Насос заказан. Для шаланды «Ровная», хозяин Патер. Он его с утра ждет, без насоса шаланда не выйдет.

— Сказано вам, вольным на причал нельзя. И с насосом тоже.

— А насос ему кто понесет? — Лой уже держался за ручку так, будто громила собирался насос отнять.

Громила помедлил, глядя на насос. Лицо у него чуть оживилось, затем снова стало безучастным.

— Тут поставь, у лестницы. Кому надо, сами заберут.

Мы поставили насос у его ног. Я окликнул Патера внизу, на шаланде, и тот махнул с палубы: заберет. Лой собирался добавить что-то еще, но я взял его за локоть и повел вниз. На лестнице он высвободил руку.

— Так нельзя! Ург с нас шкуру снимет. Насос неделю работы стоит, неделю! А хозяин «Ровной», я сам видел, чуть не плакал от счастья, когда Ург за него взялся. И что теперь, он свой насос у громилы из-под ног забирать будет?

Слушал я молча. Лой был прав во всем. От этого не становилось ни на ступень легче. Мы шли вниз, а насос оставался наверху, у ног человека без имени. Кто его заберет, когда и за сколько, знали теперь только серые плащи.

За неделю после баржи это повторилось на всех причалах, где у двора Урга была работа.

После случая с баржей Гильдия постепенно заняла уступы. Прежде черные шнуры висели на трех причалах из семи, возле давно замолчавших консолей. Теперь шнуром перегородили и третий, у лапы, отпустившей баржу. Вслед за этим у трапов встали люди с дубинками, а по причалам прошли мастера в серых плащах с кожаными сумками.

От каждой лапы, от каждого желоба и цепи, хоть краем касавшейся консоли, вольных мастеров вежливо отводили за локоть. Драки не потребовалось. Объяснение у гильдейских было готово: узел принадлежит им, лапа соединена с узлом, к лапе идет цепь, а цепь лежит на причале. Так право чинить на всем причале осталось у людей со значками. Остальные могли ставить свои насосы у ног громилы и ждать.

Ург ругался. Он ругался три дня подряд, с утра до вечера, на весь двор и не останавливаясь, так что к третьему дню Кош засыпал под эту ругань, как под грозу за стеной.

— Значок им подавай! — гремело от верстака. — Я ихним лапам цепи правил, когда ихние мастера еще под стол пешком ходили. А теперь мне на причал нельзя, потому что у меня на груди железки нет!

На четвертый день Ург перестал ругаться. Собрал бригаду у верстака, посмотрел на всех по очереди и сказал то, что в каждый плохой квартал говорил наш начальник цеха.