Небесный Технарь 3

— Берем, что есть. Мимо ворот ничего не пропускать, хоть ржавый гвоздь несут. Двор стоять не будет.

Заказов было немного: кирки с рудных складов, блоки от желобов, к консолям не относившиеся. Приносили насосы с малых судов у нижних балок, куда Гильдия пока не добралась, и ржавые цепи. Доковые сдавали их на правку, чтобы потом сдать на лом. Двор работал, жаровня горела, но без причальной работы стало тихо, будто в мастерской, где сняли половину станков.

* * *

На четвертый день после нашей встречи с громилой во двор пришел Игнат за козлами.

Повязки с рук он уже снял. Ладони блестели новой розовой кожей, такой же, как у меня под тряпкой на правой. Он по-прежнему берег их и осторожничал, когда нужно было что-нибудь взять. Значок на связанной цепочке оставался у него на груди. Игнат дождался у ворот, пока Кош откроет. Ург вышел к нему сам, что делал редко.

Игнат кивнул ему вместо приветствия.

— Мне нужны козлы, мастер. Пара, и такие, чтобы не разъезжались под весом. И дверь, если найдется лишняя.

— А дверь тебе на что? Ворота нечем закрыть?

— На верстак. Положу ее на козлы, и будет на чем работать, пока не заведу лучше. А заведу, боюсь, не скоро.

Ург оглядел его розовые ладони и значок на связанной цепочке.

— Причалы, значит, закрыли? Быстро у них бумага ходит, быстрее «Шустрого».

— Все до единого. Шнур мне на ворота повесили. Я его сорвал, другого ответа у меня для них не нашлось.

Сказал он это тем же ровным голосом, что и про дверь.

— За то, что со «Шустрым» вышло, тебе причалы закрыли?

— За то, что стоял с грязью. Именно так и написали, этим словом все объяснили.

Ург хмыкнул. Слово «грязь» он слышал от Игната еще в трюме. Теперь оно вернулось к Игнату с верхней линии, уже написанное на бумаге. Игнат это, видимо, тоже понимал. Он не улыбнулся.

Ург дал ему козлы и тяжелую дубовую дверь, снятую с какой-то кладовки, со следом от замка. Денег не взял, Игнат их не предлагал. Оба, судя по лицам, сочли это справедливым расчетом, хотя за что именно рассчитывались, я не понял. Затем Ург повернулся ко мне.

— Отнеси с ним. Одному ему не дотащить, а ты все равно без дела стоишь.

Двора Игната я до этого не видел и не знал, где он. Он оказался на нижнем уступе, в самом низу, где причалов уже не было, а были только балки для малых судов, лотки с жареной крупой и ряды лавок. Сверху на лавки стекала вода с желобов, так что под ногами здесь всегда стояла лужа.

Игнат шел впереди с дверью на плече, придерживая ее локтем, а не ладонью, я нес козлы. Дорога вниз заняла столько, что я успел пожалеть о каждой ступени на обратный путь.

Ворота собрали из двух листов разного железа, старого и поновее, неровно склепанных между собой. На правом листе, у самой петли, темнела свежая короткая полоса от привязанного, а потом сорванного шнура. Игнат толкнул ворота плечом. Двор за ними был вдвое меньше Ургова и пуст; только ветер гонял по земле стружку чужой работы.

Козлы мы поставили у стены, Игнат уложил на них дверь. Теперь у него был верстак. Он провел по дубовой поверхности ладонью с новой розовой кожей и, кажется, остался доволен: рука выдержала.

— Слышишь? Погоди, не шевелись, сейчас сам поймешь.

Я прислушался. Из-за ворот, мимо лужи, доносились крики с лотков. Под ними различался другой звук: внизу, под утоптанной землей и досками в углу у верстака, ровно текла вода. Так негромко шумит труба за стеной цеха. Отдельных капель я не слышал.

— Вода. Под тобой целая речка, Игнат.

— Хозяин говорит, старая галерея под уступами. Все, что сверху стекает, сходится сюда. Он подал это как главное достоинство двора.

— Глубоко там? Сам спускался или хозяину на слово веришь?

— Сам еще не спускался, с такими руками по люкам полазишь. Вон он, в углу. Пока приходится верить хозяину.

В углу был квадратный дощатый люк с кольцом и грязью по краям. Из щелей тянуло сыростью и старым кирпичом. Присмотревшись, я заметил следы прежней работы во дворе: у стены темнела копоть от жаровни, в земле остались ямы от столбов навеса. Возле люка из стены торчали два кованых крюка. Когда-то на них что-то подвешивали над самой водой.

Ворота висели криво, правый лист на палец выше левого. Переставить нижнюю петлю, и створки закрывались бы легко, без ударов плечом. Я уже прикидывал, как взяться, но удержался: двор принадлежал Игнату. Люк тоже оставил в покое. Хозяин, судя по голосу, пока собирался обходиться без него.

Я отвел глаза от петель.

— Что здесь чинить собираешься? За консоли возьмешься или пока за работу попроще?

— Буду брать то, с чем придут. Консоли гильдейские, ко мне их никто не понесет. Придется устраиваться с тем, что достанется.

Он спокойно перечислял доступную работу. Я привык так же обозначать на чертеже границу детали перед резкой: сразу видно, до какого места можно дойти.

— Ург тебя у себя оставил?

— Держит. Койка та же, работа найдется, хоть и без причалов.

— Ну и хорошо, что оставил. У него ты при деле, а мне пока даже предложить тебе нечего.

Он оглядел верстак из двери, козлы под ним, люк в углу. В пустом дворе слышался только шум воды под полом.

— Верстак теперь есть. С водой под полом тоже повезло. На этом мое богатство кончается, Кир. Больше ничего не обещаю, — повторил он свою оговорку, уже второй раз за месяц.

— Я помню. Ты и в первый раз ничего не обещал, а двор вот он.

Обратно я шел без козел. Лестницы оказались длиннее, чем я их помнил.

* * *

Мастер в сером плаще пришел во двор Урга в полдень, когда я шабрил направляющую.

Длинная чугунная направляющая от трубореза Урга служила опорой каретке с резцом. За последние недели ее выбило на волос. На этом месте каретка закусывала, рез уходил в сторону, и Гнат ругался всякий раз, когда брался за труборез. Ург дал мне шабер, плиту и велел не возвращаться, пока каретка не пойдет по всей длине как по маслу.

Шабрение я любил еще на заводе. Результат тут сразу виден по краске. Плиту мажешь тонко, на просвет; у Урга краской служила сажа на масле. Кладешь направляющую, притираешь и снимаешь. Высокие места окрашиваются, по ним проходишь шабером и снова прикладываешь к плите. Проверяешь, снимаешь очередной бугорок, проверяешь заново. Спрятать плохую работу при такой проверке невозможно.

Правая ладонь под рукоятью тянула, новая кожа на ней была тонкая, не толще, чем у Игната. Пальцы гнулись уже все, но держали хуже левой. Я подкладывал под рукоять тряпку. Со стороны это похоже на то, что человек весь день гладит железо тупым ножом, а руками чувствуешь каждый снятый бугорок, потом проверяешь по краске и всякий раз находишь место, где немного ошибся.

Голос я услышал раньше, чем шаги.

— Хорошая работа. Шабрить на просвет в этом порту умеют немногие.

Он стоял у ворот. Кош открыл их ему. Кош был единственным, кому можно было простить такую ошибку, потому что Кош открывал ворота всем, кто стучал, а стучал этот человек, видимо, вежливо.

На нем были все тот же серый плащ и чистые перчатки. По гладкому лицу я опять не смог определить возраст. Пришел он один. Без четверых спутников его появление встревожило нас еще сильнее; во дворе сразу стихли.

Ург вышел из подсобки и молча встал у верстака с молотком в руке. Гнат остановил пилу. Нера у жаровни продолжала смотреть на работу, но замерла со щитом в руках.

Мастер подошел к плите и остановился в шаге от нее. С этого расстояния он мог разглядеть пятна краски на чугуне.

— Направляющая от трубореза, выбита на волос. Каретка на ней закусывала, и рез уходил в сторону.

Он уверенно назвал причину, тем же голосом, каким объявил «износ» у заглохшей консоли. Здесь он был прав. Направляющую от трубореза отличит не всякий, а такую малую выработку заметит человек, который сам работал у плиты с шабером. При всей чистоте его перчаток опыт у него был настоящий. Я вспомнил синюю пыль под ногтем, однако рассматривать его пальцы не стал.

Он перевел взгляд с плиты на меня.

— На Гряде мне написали. Мальчишка Урга лез к зажиму батареи, когда ее ставили в подъемник.

Шабер в моей руке не дрогнул. Это стоило усилия. Мастер дождался, пока я доведу шабер до края плиты.

— И зажим, полагаю, тянули не тем краем?

Вывод о затяжке он, должно быть, сделал сам, узнав из письма про перекос. На Гряде этого так и не поняли бы. Опытному мастеру следа на детали достаточно, чтобы найти причину.

— Сначала взялись за винт без упора. Край батареи сразу поднялся, я им показал.

— С таким умением тебе пора носить значок. Гильдия берет учеников твоих лет. Работу ты уже знаешь, осталось найти ей достойное место.

Он говорил ровно и спокойно, сохраняя серьезное лицо. Я слышал деловое предложение и понимал: повторять его человек в чистых перчатках не станет.

Со значком я получил бы доступ ко всем семи причалам, к консолям, лапам, цепям и желобам. Мы с Лоем сами донесли бы насос хозяину, миновав громилу. Поднимайся на любой уступ, запрет для вольных тебя больше не касается. И все же у заглохшей консоли от меня ждали бы такого же жеста ладонью по кожуху и такого же слова: «износ».

Когда-то на заводе мне тоже предлагали перейти в контору. Сидеть в тепле, подписывать наряды, ходить по цеху с папкой и говорить людям, что они сделали не так. Отказался я тогда по простой причине: с папкой в руках быстро отвыкаешь чувствовать волос на направляющей. Мне это умение было дороже теплого места в конторе, и своим отказом я особенно не гордился.

— Я у Урга работаю. Вот этой направляющей еще заниматься и заниматься, — я оставил шабер на чугуне. — Руки у меня заняты.

Я ответил так же ровно, как он спрашивал. Мастер посмотрел на мои руки, на шабер, на краску на пальцах. Впервые за все наши встречи он улыбнулся, едва заметно, краем рта. При такой сдержанной улыбке перчатки казались еще безупречнее.

— Что ж. Хорошо, когда руки заняты делом.

Он кивнул Ургу и направился к воротам. Кош выпустил его и закрыл створки. Еще мгновение все молчали; затем Гнат снова взялся за пилу, Нера повернула щит. Лой, все это время просидевший в углу с ведром, наконец выдохнул. Так громко, что Кош вздрогнул.

Ург подошел к плите и рассмотрел пятна краски.

— Этот не забудет. Он твой отказ в папку подошьет и на каждом причале ее раскроет.

— Я знаю. Ему про меня даже с Гряды пишут.

— Раз знаешь, шабри. Каретка сама не пойдет, хоть ты тут до ночи гильдейских поминай.

Шабер пошел по чугуну. Под лезвием снимался тонкий слой, и по свежим пятнам краски я видел, где еще немного ошибся. Это успокаивало лучше, чем любой разговор.

* * *

Консоли гильдейские мастера будили руной. Так говорили доковые.

Видел я это один раз, издали, с четвертого нижнего, куда Ург послал меня к шаланде за старым насосом. На четвертом шнура не было и громилы у трапа тоже. Там стоял «Шустрый». Гильдия, видимо, считала, что курьер без груза никому не нужен.

На третьем, над нами, у лапы, бросившей баржу, стояли двое в серых плащах. Один держал открытую сумку. Другой стоял на коленях у кожуха, с рукой внутри, и что-то делал там, долго, с тем сосредоточенным лицом, какое бывает у человека, нащупывающего в темноте нужную гайку.

Наконец он вынул руку. Под кожухом появился ровный гул без провалов, такой же, как на Гряде после установки батареи. Самой работы я с четвертого причала не видел, да и вряд ли сумел бы разобраться, заглянув внутрь. По движениям мастер напоминал человека, заводящего остановившиеся часы.

Старой детали он наружу не вынул, за новой к сумке не потянулся. Судя по движению плеча, повернул что-то внутри, хорошо зная, за что браться. Консоль заработала. Похоже, он знал и то, на сколько хватит такого завода. Доковые закричали от радости. Мастера собрали сумку и ушли к следующей консоли.

Через неделю консоль под лапой снова затихла. Гул прекратился так же тихо, как в первый раз; видимых повреждений я по-прежнему не заметил. На этот раз лапа была пустой. Впрочем, после падения баржи никто больше не ставил сюда суда без трех шлагов на кнехте. Тишко следил за этим, его окрики доносились до лестницы.

— Три шлага! Кто без трех шлагов баржу в лапу заведет, тот у меня сам под ней ночевать будет!

В его крике три шлага звучали как молитва, которую он выучил с одного раза.

Мастера в серых плащах вернулись и снова запустили консоль. Через неделю она опять остановилась.

Тогда на третьем появились ящики. Длинные, узкие, из темного дерева, с медными углами. Их несли по двое, с той осторожностью, с какой на Гряде вынимали из клетки батареи. Несли их к консолям, к трем сразу.

Мастер в чистых перчатках стоял на причале и смотрел. Когда Тишко подошел к нему, я с четвертого слышал каждое слово, потому что говорил мастер ровно, но причал был тих.

— Старшина, Гильдия осмотрела узлы под вашими лапами. Они старые, причина остановок в износе. Будем ставить батареи.

Тишко ответил, стоя ко мне спиной. Голос у него был такой, что я расслышал каждое слово.

— И надолго ваших ящиков хватит, мастер? Говорите как есть, мне людей на лапу ставить.

— На месяц, старшина. Потом привезут новые. Гильдия не оставит причалы без хода.

Тишко отошел, носильщики понесли ящики к кожухам. Один прошел совсем рядом с лестницей, по которой я спускался. На медной окантовке, как раз там, где за угол берутся руками, блестела мелкая синяя пыль, стеклянная на вид. Такую я заметил у мастера под ногтем. В медь она въелась крепко; так забиваются углы ящиков, если годами носить в них одно и то же.

На четвертый меня в тот день снова послали к шаланде, теперь с цепью. Обратно я нес ее старый насос: Ург брал его в перебор. Насос был тяжелый. Думать с тяжелым насосом в руках удобнее, чем без него, потому что ноги заняты и голова свободна.

Батареи носили в ящиках, на ящиках оставалась синяя пыль. Та же пыль была под ногтем у человека в чистых перчатках. Значит, он брал батареи голыми руками и делал это часто. После остановки консоли говорил «износ» и предлагал замену. По его словам, батареи хватит на месяц. Потом весь запас израсходуется, как на Гряде, и он поставит следующую.

Он понимал, что дело тут вовсе не в износе. Эта мысль пришла ко мне на лестнице, и я чуть не оступился с насосом в руках. Мастер, с первого взгляда опознавший направляющую трубореза, должен был расслышать и провалы в гудении. Объяснять их он не собирался. Произносил «износ» и приносил батареи, которые у него всегда находились.

* * *

Пояс я сделал из ремня, снятого с причального механизма.

Когда серые плащи прошли по причалам, во двор Урга потянулось снятое. Доковые сдавали на лом все, что Гильдия вынула из-под лап и бросила на причалах негодным. Ург брал. Железо есть железо. В плохом квартале двор живет на том, что принесли.

Среди ржавых тяг, сорванных штырей и погнутых хомутов попался вал со шкивом от ручного подъема лапы, запасного, на случай, когда консоль встанет. На шкиве остался кожаный приводной ремень. Значит, консоли вставали и раньше. Кто-то это предусмотрел.

Ремень был толстый, из шкуры какой-то небесной твари. За годы под лапой он впитал столько масла, что не гнил. Латунные скобы на сшивке были целы.

Ремень я снял со шкива и обрезал по себе. Промасленная кожа не брала шило, пришлось греть его на жаровне и колоть по горячему, а дратву Нера дала свою, смоленую.

Пряжку я сделал из латунной скобы, развальцевав ее на оправке, а из обрезка той же скобы выгнул язычок. Пояс вышел широкий, тяжелый, с латунью. На нем помещались сумка с инструментом, ключ Мирона и рукавицы. Впервые за все время здесь у меня был собственный ремень, сделанный под себя.

Нера посмотрела на пояс.

— Вылитый доковый, который решил податься в пираты. Серьгу в ухо, и хоть сейчас баржи грабить.

— А мне такой? — Лой потрогал латунь пальцем. — Я себе тоже сделаю, только пряжку двойную. Двойная крепче, это все знают.

Ург даже не поднял головы от верстака.

— Этот ремень из-под лапы. Кто лапу держал, тому и носить, — сказал Ург, продолжая работу.

Больше он ничего не сказал, но я понял, что пояс принят.

На третий день с поясом Ург подозвал меня к верстаку и положил на доску сточенную втулку.

— Нужна такая латунная втулка. Сходи на Базар к скупщику с весами, у него бывают. Да гляди, чтоб не обвесил.

— Какого размера? Вала-то я не видел.

— По этой и смотри, в меньшую сторону не бери. Больше можно, лишнее сточишь, а недостачу не нарастишь.

Он сунул мне в руку медяки, ровно столько, сколько стоила втулка у человека, с которым Ург торговался много лет. С ними я и пошел.

Ржавый Базар к вечеру гудел. Лязг ставен, мокрый дым от жаровен, поденщики у досок с красными нитками, запах кислого травления из подвалов. Лавка скупщика стояла в глубине, под навесом, среди куч снятых труб, обрывков цепей и треснувших оправ. Перед ней на двух бревнах стояли весы. Большие, с коромыслом в мой рост, с медными чашами для всего, что приносили на лом. Коромысло стояло не по уровню даже пустое.

Сам скупщик, тощий человек с лицом, которое, кажется, никогда не удивлялось цене, сидел на табурете за весами и курил трубку.

Перед ним, по другую сторону чаш, стоял старик. Сгорбленный, в куртке из сшитых кож, с широким ремнем на тяжелой пряжке, он кашлял в кулак, долго, с хрипом. После кашля он вытирал кулак о куртку. Скупщик ждал, когда он докашляет. Так ждут, когда знают, что торговаться с кашляющим легче.

На одной чаше лежал мешок.

Мешок был грязный, с мокрым дном, перевязанный бечевкой. Бечевка лопнула, и на чашу высыпались куски латуни: трубки, что-то вроде пластин. Из разорванной горловины торчала круглая голова величиной с кулак, с пластинчатыми щеками и двумя неподвижными глазами.

Стеклянные глаза были разного цвета: зеленый с трещиной и желтый. Голова лежала лицом к небу над Базаром, в стекле отражался фонарь.

Медяки так и остались у меня в кулаке.

Я пришел всего лишь за втулкой. Пора было отмерить нужную, расплатиться и уйти, но теперь разглядывал голову на весах. Ее стеклянные глаза словно встретились с моими. На шее я с трех шагов различил шарниры.

Таких шарниров на лом не сдают.

Глава 4

Весы показывали неверно. Я заметил перекос с трех шагов, пока стоял с медяками в кулаке.

Скупщик снял мешок с чаши и заново завязал горловину, чтобы латунь не сыпалась. Голова с пластинчатыми щеками скрылась внутри. Вернув мешок на весы, он стал класть на другую чашу тяжелые гири с клеймами. Коромысло качнулось вниз, вверх, замерло. Скупщик убрал одну гирю, дождался равновесия и назвал старику цифру.

Старик долго разглядывал стрелку. Проверить цифру он не мог и, похоже, не решался ей поверить. Потом вытер рот тыльной стороной ладони, посмотрел, сколько на ней крови, и промолчал.

Коромысло погнулось примерно на полпальца в том месте, где садилось на ножи. Одно плечо оказалось короче другого. На заводской приемке такие весы отвергли бы в первый же день: на них нельзя было принять ни одной плавки. Здесь ими взвешивали латунь человека, который кашлял кровью.

Подойдя, я разглядел старика: куртка из сшитых кож, широкий ремень на тяжелой пряжке, веревочные рубцы на ладонях. Такие остаются у людей, годами поднимающихся по канату на руках. Под ногтями белела сухая соль. Позже я узнаю такую же на лапах твари из мешка. Сыростью от старика пахло иначе, чем в порту, кисло. Этот запах я тоже запомнил, еще не понимая зачем.

— Втулка нужна латунная, вот такая, — сказал я и положил на прилавок сточенную. — Не меньше этой. Ург прислал, говорит, у вас такие бывают.

Скупщик оглядел втулку, меня и медяки в моей руке. Достал из-под прилавка ящик, порылся и выложил подходящую втулку, чуть больше образца. Лишнее можно сточить. Я отсчитал медяки на прилавок; он забрал их без проверки. С Ургом он торговался много лет и хорошо знал, сколько тот дает.

Уходить я не стал.

— Весы у вас гнутые. Коромысло на полпальца повело.

Скупщик вынул трубку изо рта.

— Втулку ты купил, ее и неси. А весы мои.

Он обвел трубкой прилавок и чаши весов, затем показал на остальную лавку. Всем этим распоряжался он.

— Когда принимаете, перекос вам на руку. А литейщику вы на этих же весах сдаете? Или на других?

Он не ответил сразу. Трубка вернулась в рот. Он посмотрел на коромысло, как на жену, про которую сосед сказал что-то неприятное и, возможно, правдивое.

— На этих, на каких же еще. Других не держу.

— Тогда литейщик у вас каждый мешок на полпальца коромысла забирает даром. Старику недодали, а ему передали. Так на так по весу. Только берете вы дешево, а сдаете дорого, вот и выходит вам хуже.

Старик повернулся ко мне всем телом, медленно и осторожно. Шея у него, похоже, отдельно уже не поворачивалась.

Скупщик долго молчал. Потом вынул трубку и ткнул ею в коромысло.

— Возьмешься коромысло выправить? Даром не прошу, сочтемся.

— Инструмент какой есть? Без плиты я его только хуже согну.

— Молоток есть, плита тоже найдется. Больше не проси, у меня лавка, а не кузня.

Он ткнул трубкой в угол, где у стены лежала плита.

— Хватит. Тут больше ничего и не нужно, кроме терпения.

Скупщик сам снял коромысло с ножей, придерживая двумя руками, и бережно уложил на плиту у стены, словно горячий котел. Старик остался ждать. Мешок лежал на чаше; сквозь кое-как завязанную горловину снова высунулась голова. Скупщик торопился с узлом, содержимое мешка его не занимало.

Править коромысло пришлось долго. Чтобы выпрямить гнутое железо, вместо одного сильного удара наносят десяток легких. После каждого прикладывают к плите, смотрят на просвет, затем бьют снова. Плита у скупщика была с выбоиной, но ровный край на ней нашелся.

Ладонь под тряпкой ныла от молотка. Правая кисть еще не разгибалась до конца и молоток держала плохо. Я взял его левой, что на заводе стоило бы мне пары шуток от бригадира, а здесь никто не смотрел на мою левую руку, потому что все смотрели на коромысло.

Потом я занялся ножами. Призму под коромыслом когда-то сбили ударом вбок, и в гнезде она стояла криво. Я выбил ее, очистил посадку от окалины и установил по центру, проверив линейкой от обоих концов. Вернул на место коромысло и подвесил пустые чаши.

Коромысло легло ровно.

Скупщик перестал курить, однако хвалить меня не собирался. Я и не ждал. Выбрал из его набора две одинаковые гири с одним клеймом и положил по одной на каждую чашу. Коромысло остановилось. Тогда я снял гири, поменял их местами и снова проверил положение: оно осталось прежним.

Скупщик подался к чашам.

— Это ты что сейчас делал?

— Поменял гири местами. При равных плечах чаши и так и так стоят одинаково. А при перекосе одна сторона ушла бы ниже.

Он оглядел гири, коромысло, затем посмотрел на меня. Впервые на его лице появилось хоть какое-то выражение. Вернув мешок на чашу, скупщик стал добавлять гири. Для равновесия понадобилась еще одна сверх тех, что он клал в первый раз.

Старик смотрел на стрелку.

— Полпальца, выходит. Ладно, что весы показали, то и плачу, — сказал скупщик и отсчитал старику монеты. Больше, чем называл.

Старик забрал монеты и пересчитал их. Снова вытер рот, посмотрел на ладонь: крови стало больше. Поблагодарить нас он, видно, не собирался. Сунул деньги за пазуху и уже хотел уйти, но между ним и латунью стоял я.

Скупщик постучал трубкой по прилавку.

— Работа есть работа. Что берешь? Говори, только по совести.

За втулку я уже расплатился. Теперь скупщик должен был вознаградить меня за коромысло. Мы оба это понимали, и он ждал цены, которую потом сможет сбавить вдвое.

На мешок я показал сразу.

— Вот это возьму. То, что из мешка выглядывает.

Скупщик посмотрел на мешок с торчащей из горловины головой, затем перевел взгляд на старика.

— Это лом. Старик его на переплавку сдал, на вес, и цену свою уже получил.