Счастливая Жизнь Филиппа Сэндмена

Глава 6. Одно маленькое слово

Не придумав ничего получше, Филипп решил сменить тактику «затаиться и наблюдать», принятую три часа назад, на диаметрально противоположную «обнаружить себя и действовать в открытую». Ближе к концу репетиции он покинул свое убежище, быстро спустился к входу, и, дождавшись ухода режиссера, вошел в зал, словно к себе домой. Приветствие Аарона придало этому явлению несколько бытовой оттенок, что и позволило Филиппу войти в жизнь этого коллектива, несмотря на поначалу отталкивающую фамильярность.

– Аарон, дорогой мой, что это было?! – обращался он ко всем, хоть и двигался по направлению к своему давнишнему знакомому. – Привет всем! Меня зовут Филипп.

Аарон, вдруг почувствовав на себе какую-то ответственность за происходящее, поддержал его, и начал представлять своим однокурсникам.

– Мартин, Ариадна, Дэйвид, Роберт… Это друг моего отца, – спохватился он в какой-то момент и попытался дать объяснение столь неожиданному появлению Филиппа в зале.

Тем не менее студенты довольно-таки доброжелательно встретили гостя, после чего продолжили собираться. Филипп почувствовал, что может упустить момент, и продолжил наступление.

– Неужели опять и опять в стенах этого театра собираются эксплуатировать Шекспира, да еще в таком вот виде?

«Грубовато, но что поделать – надо», – подумал он и решил задать следующий вопрос в менее риторической форме.

– Я правильно понял: у вас девушки некоторые мужские роли играть собираются?

– Почему же собираются, – бархатным низким голосом вышла на диалог Я'эль, – уже играют.

Ее красивые раскосые глаза смотрели прямо на него. Казалось, она была несколько ущемлена его замечанием и готова была продолжить, и лишь фактор Аарона сдерживал ее. Несколько студентов вновь обратили свое внимание на «друга его отца».

– Да-да, я вижу. И играют довольно неплохо, – поспешил заметить Филипп, – но зачем было брать «Ромео и Джульетту»? Сделали бы «Двух веронцев» – там всего-навсего семнадцать персонажей, хотя есть еще и собака.

– А наш худрук, скорее всего, кроме Джульетты ничего и не знает, – вдруг поддержал разговор тучный, но дружелюбный Алекс, а кое-кто даже хмыкнул. Подул легкий ветерок облегчения.

– Да и зритель пошел не очень-то требовательный, – заметила Агнесса. Филипп снова вспомнил мотивы своего прихода в Молодежный театр сегодня утром, но сейчас его не совсем устраивал тон, с которым та, которая совсем недавно, сама того не подозревая, придала его существованию некий смысл, говорила эту фразу. Звонкий молодой голос не должен говорить такие слова с чувством обреченности!

– Но вы ведь сами к себе требовательны? Честны? Вы ведь делаете то, что любите, а не наоборот, не так ли? Ведь вы даже костюмы друг другу чинить станете, если надо будет! На таком энтузиазме и основывался этот театр в момент создания.

Он не знал, к чему приведет его монолог, но ему хотелось в очень сжатые сроки войти в доверие. Внимание к своей персоне привлечь он сумел. Его слушали, пытаясь понять мотивацию и предугадать дальнейшие действия.

– А как же! Сами к себе… да, требовательны. Иначе бы сюда не пришли, – несколько неуверенно отвечала Агнесса. Аарон продолжил:

– Худрук худруком, но мы и сами над собой работаем. Да нет, все не так страшно, мне кажется. – После он обратился к своим сокурсникам. – Его папа был одним из создателей этого театра.

С этого момента на Филиппа стали смотреть уже другими глазами. Те, кто уже собрались и готовы были уходить, подтянулись поближе.

– Можно прийти, можно сесть, можно начать слушать и записывать все лекции, можно много репетировать и даже регулярно играть перед зрителем, но при всем при этом не достигнуть того, к чему стремитесь. Отсюда же исходит общее неудовлетворение и пренебрежительное отношение ко времени. Время же беспощадно.

«Чего-то я расфилософствовался. Пора уж переходить к делу», – решил Филипп.

– Я просидел все три часа репетиции. Там, наверху. Признаться, выглядело все это не совсем убедительно, но таков, видимо, замысел режиссера. Меня вот что интересует: как у вас распределялись роли в этом спектакле и как прорабатывались персонажи?

– Худрук распределил, – ответил Артур. – Курс вообще-то не его был, он у нас недавно – с конца прошлого года. Пришел, познакомился, какое-то время успел что-то преподать. Потом сказал, что, мол, дипломной у нас «Джульетта» будет. Смотрел на нас, смотрел, потом начал роли распределять…

Артур замолчал. До Филиппа эхом донеслись нотки сожаления. Чувствовалось, что многие в свое время были чем-то недовольны: самим худруком, его выбором, его методикой или еще чем. Он почувствовал себя неким моряком, оказавшимся в дырявой лодке посреди моря. Лодку предстояло залатать, используя любые подручные средства, но для этого необходимо было приободрить матросов, и только после того, как последняя пробоина будет заделана можно будет брать новый курс.

– Что ж, разрешите и мне познакомиться с персонажами. Ну, с Аароном я, конечно же, знаком – это у нас Тибальт. Знаю еще, что Артур – Капулетти, Джульетта у нас Ариадна, а роль Ромео играет Мартин. А дальше?

Он обратился к стоявшим слева от него «цветным» и, не торопясь, пошел по кругу, знакомясь с актерами и ролями, отведенными им режиссером. Филипп, конечно же, немного слукавил, говоря, что с остальными он не знаком, хотя ему незачем было выделять кого-либо более, чем он уже это сделал. Нехорошо бы это выглядело и по отношению к тем, кого меньше всего вспоминали во время репетиции. Одной из них была девушка по имени Сюзанна, которая играла роль матери Ромео, говорящей в пьесе всего три фразы. Другим был тот самый высокий парень, зашедший в зал с опозданием. Смуглая кожа, короткий и жесткий волос, тонкая стильная борода, окаймляющая подбородок и скулы выдавали в нем иностранца. Глаза же его одновременно и показывали, и скрывали глубокий внутренний мир. Звали его Саад. Ему также досталась малословная роль – Монтекки, отец Ромео. Незаметный и молчаливый во время репетиции, в момент знакомства он оказался довольно дружелюбным, и с неменьшим интересом наблюдал все это время за происходящей дискуссией. Рядом с ним оказалась Я'эль – его коллега по опозданию, девушка с раскосыми глазами, в общении сдержанная, но любезная.

Филипп познакомился и с теми, кто сегодня не выходил на сцену. Девушку звали Зои, она играла роль кормилицы. «Лучшей кандидатуры на эту роль среди них просто не найти!» – подумал Филипп, улыбаясь ей в ответ, хотя выбирать было не из кого: далеко не кормящей комплекции Агнесса, Лаура и Я'эль, немногословная Ариадна и миниатюрная Сюзанна сводили все варианты до минимума. «Почему, интересно, Сюзанне не дали роль Джульетты?» – подумал Филипп. «Хотя все равно Зои была бы лучшей кандидатурой на роль кормилицы», – заключил он.

Самого высокого из всех звали Симон. Густые брови – первое, что Филипп сассоциировал с его именем, но, когда тот заговорил, визитной карточкой незамедлительно стал его зычный голос. Роль герцога вполне подходила ему.

Кудрявый парень в очках, игравший роль Париса, представился как Фред. На первый взгляд Филиппу показалось, что Фред в своих мыслях был где-то далеко отсюда.

«Зря я сказал, что знаю Мартина и Ариадну. Мало ли что они главные персонажи. Зря я так!» – думал Филипп, заканчивая знакомство.

– Мартин, Ариадна, не сочтите за нескромность, скажите, почему вы так напряжены во время бала?

К этому моменту весь курс, за исключением лишь Фреда, был так или иначе втянут в беседу. После того как Филипп задал этот вопрос, их коллективный взгляд сосредоточился на трех персонажах: на Мартине с Ариадной и на самом вопрошавшем. Сюзанна и Роберт неуклюже смотрели куда-то в пол, будто пытаясь вспомнить что-то. Саад интенсивно впитывал происходящее. Я'эль переводила взгляд с Мартина на Ариадну, затем на Филиппа, снова на Мартина, снова на Ариадну. Фред витал в облаках.

«Зря я спросил! Что со мной происходит? Что движет мной? Зачем нужно было задавать…» – только успело стрелой пронестись в голове Филиппа, как спокойный и вполне уверенный ответ Мартина нарушил тишину.

– Каждый из нас в эти минуты испытывает какое-то необъяснимое чувство, которое одновременно делает нас счастливыми – должно делать, как минимум, – и заставляет задуматься о том, к чему все это может привести. Мы втягиваемся в поток событий, которые мы не в силах отвратить…

– Постой, – прервал его Филипп, дав знак рукой, – а ну-ка давай пересмотрим это по-быстрому – и я пойду, – предложил он, подмигнув. – Какое такое чувство напрягает их во время бала?

– Они чувствуют, что ход их жизни изменился, им предстоит переживать что-то к чему они еще не были готовы вчера. Ведь Ромео предчувствовал это еще до визита к Капулетти, – и он бегло процитировал:

Я ж думаю, что рано, и сомнение

терзает душу. Ночи этой продолженья

горечь сокрыта в сладости нас ждущих яств,

и в этих звездах, что сей день рождают

и начинают цепь неведомых нам мук.

Но тот, кому вести ладью мою по ветру,

пускай не выпускает руль из рук.1

– Так, хорошо. Голова у тебя работает. И поэтому давай посмотрим на все это под несколько иным углом. Когда Ромео говорит эти слова, он ведь еще ничего не знает о том, что будет с ним происходить и когда. Так?

Мартин кивнул.

– Да, он чувствовал, что этой ночью что-то должно произойти, но тем не менее он вместе со своими близкими друзьями согласился ввязаться в авантюру, понимая, кто устраивает этот прием, но также и зная, что кроме его дорогой Розалины там будут и другие красотки Вероны. Ряженым идти в неприятельский стан, подумывая о возможности пошалить в таком юном возрасте – тут речь идет скорее не о фатуме, а о самом настоящем адреналине. Да, опасно, но ох как интересно! Разум его затмило желание приключений. И вдруг, посреди всего, он встречает такую милашку, что весь негатив сразу улетучивается. Он охаживает ее, она замечает его внимание. Она тоже не в курсе того, с кем входит в контакт, и еще: она у себя дома, хотя Ромео об этом не догадывается. Так что, в каком-то плане, они оба на равных, и у каждого из них есть своя тайная цель. Оба начинают чувствовать вкус к жизни. Они живут! Живут интригой, а не думают о тяжести грядущих лет или о какой-то там смерти.

Мартин внимательно выслушал размышления Филиппа, который на самом деле обращался ко всей группе, а не к нему одному. Все присутствующие были заинтересованы происходящим, и даже Фред молча участвовал.

– Конечно, вы можете не согласиться со мной, ведь это мое личное видение. Но мне захотелось поделиться им с вами. На то это и пьеса: вам даются лишь тексты, которые, хоть и важны, вполне могут оказаться второстепенными, или же вообще ненужными. Я не говорю о данной пьесе, о Шекспире. Я говорю вообще.

Он еще раз окинул взглядом окруживших его молодых артистов, в каждом из которых он уже нашел по зернышку, из которого может вырасти злачный колос, и улыбнулся.

– Я люблю говорить вообще.

Все вернули ему улыбки разной степени искренности. Мартин все еще хотел дать ответ. Филипп сам ждал этого, и когда их взгляды встретились, он вопросительно приподнял брови.

– Наверное, я вложил в своего Ромео слишком много себя.

– Наверное. Твой Ромео не пошел бы в дом Капулетти. Да и Джульетта наша самая обычная, толпами такие по улицам ходят – что нашего города, что Вероны. Ариадна, верно? – лишний раз уточнил имя актрисы Филипп.

– Да-да, – ожила Ариадна, понимая, что теперь она находится в центре всеобщего внимания. – Я уже говорить ничего не буду – мы вместе наши образы прорабатывали. Я учту ваши замечания.

– Не замечания, а, скорее, точку зрения. Я ведь все-таки не ваш режиссер.

– Увы, – вдруг вставил Саад, малословный обладатель малословной роли Монтекки.

Одного этого маленького слова, этого короткого междометия, этой малой капельки в наполненную до краев чашу ожидания хватило, чтобы жизнь Филиппа Сэндмена вошла в свою новую стадию и стала, наконец, счастливой. Он чего-то стоил, и кто-то только что это признал.

Глава 7. Крекеры и орешки

Пообщавшись еще минут десять, участники предыдущей сцены разошлись по своим делам. Кто-то остался в здании театра, кто-то созвонился с приятелями и назначил скорую встречу в городе, иные направились по домам.

Филипп был в их числе, но прежде ему надо было сделать кое-какие покупки. «Куплю-ка я себе крекеров, ну или там орешков каких… или может быть лучше воздушной кукурузы набрать?» – думал он, следуя возникавшим перед ним на прилавках упаковкам. Он не был голоден. Ему нужно было чем-то занять себя, пока его мозг сконцентрировано работал бы над только что поставленной перед ним задачей. Он мог бы купить пару кокосовых орехов, но их еще нужно было приготовить, к чему он причислял процессы проделывания отверстий, сцеживания кокосового молока, раскалывания ореха, отделения мякоти от скорлупы, маломальской сервировки и зачистки территории от побочных результатов этих манипуляций. Филипп не был ленив, просто он боялся чересчур отвлечься и потерять ту нить, которую ему удалось нащупать и которая должна была привести к осуществлению его бредовой идеи. Поэтому он взял всего понемножку и поспешил к кассе.

Придя домой, Филипп спешно закрыл за собой дверь, словно кто-то преследовал его. Пройдя прямо в комнату, он разложил мешки с продуктами на столе и начал было стягивать с себя куртку, но остановился и задумался. Простояв так с несколько секунд, он решил все же скинуть с себя выходную одежду, благо на сегодня выходов у него уже не намечалось. Стертые домашники и старый поношенный свитер освободили его от лишнего дискомфорта, но Филиппу хотелось чего-то еще. Он подошел к раковине и вымыл руки. Насухо вытерев их полотенцем, он решил, что неплохо было бы обмыть и лицо, а после передумал и шмыгнул под душ.

Филипп не знал сколько времени прошло, прежде чем шум текущей воды не превратился в серебристый звон в его ушах, а закрытые глаза не стали видеть переливающийся свет. Он явно ощущал себя стоящим в каком-то очень светлом лесу, состоящем, как ему показалось, из одних ив. Временами ему казалось, что он – женщина, но как только он пытался сконцентрироваться на этом удивительном ощущении, оно исчезало, а он продолжал стоять в свете чудесного леса. Потом ощущение возвращалось, и снова исчезало, как только он пытался переключиться на него. Наконец, он решил оставить все как есть. Он просто стоял и слушал, и созерцал себя, окруженного светом, звуком и деревьями, стволов которых не было видно.

Вдруг свет стал гаснуть, видение втянулось в какую-то точку впереди, и Филипп вернулся в полумрак душевой. Он перекрыл воду, вышел из кабинки и начал вытираться. Он смотрел в зеркало перед собой, глаза в глаза с тем, кого видел всю свою жизнь. Казалось, будто они сейчас знакомились друг с другом.

Выйдя из ванной, Филипп подошел к столу. Все оставалось лежать на своих местах. В комнате было тихо, но эту тишину нужно было нарушить.

«Бумага, книга, или компьютер? – думал он. – Что я должен делать сейчас?»

Он мог открыть ту страницу, что родилась у него вчера чудесным образом после встречи с незнакомой ему тогда Агнессой, в надежде продолжить писать то, что у него наконец-таки начало получаться. Но сейчас Филипп не помнил, что именно он там вчера написал.

Он мог открыть книгу – одну из тех многих непрочитанных книг, или же уже много раз перечитанных. Первая бы погрузила его в невиданные доселе истории, что поспособствовало бы дальнейшему развитию его внутреннего мира, а последняя могла бы еще раз показать ему те полюбившиеся сцены и озвучить тех дорогих сердцу героев, которые бы гарантировано приподняли его творческий дух сейчас, когда ему предстояло самому создавать что-то новое. Но в данную секунду увлекший его процесс создания чего-то нового не нуждался в этом.

Филипп сел за стол, достал из ящика несколько листов бумаги и ручку с черными чернилами, глубоко вздохнул и принялся смотреть на белый лист. Сосредоточившись, Филипп начал водить ручкой по белизне бумаги, следуя своему взгляду. Через пару минут на бумаге была начерчена какая-то схема, на которой он следом стал рисовать кружки, прямоугольники и новые линии, делая некоторые из них пунктирными. Имея на руках готовый черновик, он взял лист бумаги в руки, изучил его и отложил в сторону. На втором листе он запечатлел ту же графику, но уже с некоторыми уточнениями и дополнениями. Потом он еще раз повторил эту процедуру, после чего открыл пакетик с орешками и быстрым движением запустил маленькую горстку себе в рот. Слушая шум дробящихся орешков, он смотрел на то, что появилось на свет в течение нескольких минут, и как бы сам знакомился с тем, чему предложил быть. Расправившись с первой горсткой, он принялся за вторую, после чего сразу поспешил к книжной полке, с которой снял и перенес на стол толстенный том с тисненным профилем на отделанной кожей обложке и мерцающими потухшим золотом буквами под ним, гласящими: «ШЕКСПИР».

Быстро найдя и перечитав искомое, Филипп начал делать какие-то заметки на нарисованных им схемах, время от времени сверяясь с книгой. Затем он отложил ее в сторону и начал рисовать другую схему. Он вскрыл пакет с крекерами. Хрустя ими, он вынул из ящика толстую тетрадь, в которой лишь на нескольких первых страницах были сделаны какие-то записи. Бегло пройдясь по ним и, может быть, вспомнив историю их происхождения (или же, наоборот, не имея представления о том, откуда они могли взяться и что могли означать), Филипп вырвал эти страницы и начал что-то писать в тетради. К написанному он добавил ранее созданные схемы, сопроводил их комментариями, снова и снова сверяясь с книгой.

В двенадцатом часу Филипп закрыл тетрадь, отодвинул ее от себя, привычно вытянулся в кресле, скрестил ноги и сцепил на животе пальцы рук.

«Хорошо!» – лишь подумал он, потому как сказать это вслух ему мешали орешки, о которых он только сейчас вспомнил и большую горсть которых с наслаждением пережевывал.

Глава 8. Услуга за услугу

Во вторник утром Филипп проснулся от яркого солнечного света, залившего его комнату. Совсем недолго понежившись в постели, он вылез из-под одеяла и подошел к окну. Вместе с ним к окну подошли его Нерешительность, Сомнения и Тревоги. Пока Филипп спал, они, изрядно потрепанные за прошедшие два дня, также пришли в себя, набрались сил, и теперь вместе с ним смотрели в окно. Им было не по себе находиться тут, откуда было видно поле вчерашнего боя. Они делали все возможное, дабы оттащить его вглубь комнаты, направить куда-нибудь на кухню, а если удастся – обратно под одеяло. На помощь уже подоспели Воспоминания, Суетные Мысли, за которыми неотступно следовали Лень, Неверие и, наконец, Спокойствие. Еще немного, еще чуть-чуть…

Ручка окна, установленная каким-то слесарем-недоучкой против общепринятых правил, все эти годы нелепо торчала вверх и немного влево. Внимание Филиппа привлекла изоляционная лента, несколькими слоями которой она была обмотана. Интересно, что он никогда не замечал ее, и никогда ему в голову не приходило сделать того, что ему в эту минуту нашептывал Маленький Риск, откуда ни возьмись выглянувший из-за занавески и сейчас, улыбаясь и подмигивая, подталкивающий свободную от активных действий Нерешительности и Ко руку. Слои изоляции создавали невзрачную фактуру, но в этот момент настолько манившую к себе, что Филипп погладил ее кончиками пальцев, тем самым заставив собравшихся позади него давних спутников и новых гостей замереть в испуге. «Нет! Только не это! Нельзя! Очень опасно!» – шептались они между собой. Шепот быстро перерос в панический крик, которым они отчаянно пытались отвлечь свою жертву, но его перерезал звонкий смех Маленького Риска, видевшего как Филипп, нащупав скрытый от глаз конец ленты, начал ногтем отдирать его. Через несколько секунд изоляция начала быстро худеть, и когда уже удалялся последний ее слой, из-под него показалась чернь металла.

Ничего особенного. Ничего удивительного. Просто черная холодная металлическая оконная ручка, нелепо установленная каким-то слесарем-недоучкой много лет назад вопреки всем правилам установки и эстетики, и может быть даже им же и обмотанная многочисленными слоями изоляционной ленты. Она торчала словно крюк, опять же нелепый в силу своей неприспособленности под функции, обычно наделяемые настоящим крюкам.

«Нет, не крюк. Скорее это жало», – выдал свою версию Маленький Риск. Ну, еще бы! Все обычное и привычное в этом мире порождает в его маленькой голове дерзкие мысли, толкает на авантюрные предприятия и безумные поступки, или хотя бы создает желание пошалить. «Не хочешь попробовать схватить его?» – предложил он, хихикнув.

«Нет! Нельзя! Опасно!» – ревело откуда-то сзади, но Филипп уже поворачивал ручку окна.

Маленький Риск сиганул в открытое окно и исчез, а внезапно опустевшую комнату наполнил свежий воздух весеннего утра. Нарастающий шум городской улицы, заглушавший птичьи голоса, начал отражаться от стен комнаты и исчезать в коридоре. Ничего нового не содержащий в себе вид из окна тем не менее словно в первый раз открылся Филиппу. Он смотрел на ту же самую улицу, на те же деревья, на те же здания вдалеке. Тот же самый город, но Филипп был уже не тот, и поэтому сам город виделся ему несколько иным.

– Ты оставил на моей коже много шрамов, но и сам сломал об меня свои зубы. Давай же теперь примиримся и будем друг другу помогать.

И хотя теперь уже смысл появления на свет нелепой оконной ручки стал более-менее ясен, функции своей она не лишилась, и пренебрегать ею не стоило. Прохладный воздух уже начал остужать комнату, и Филипп закрыл окно. Ободрившись духом, он направился в ванную комнату с целью ободрить теперь и тело в струях контрастного душа. Составляя план на день, он внес в него два обязательных пункта: встреча с Аароном и обзор своих рукописей, накопившихся у него за последние несколько лет. Перво-наперво – Аарон. С чтением можно подождать и до вечера.