Счастливая Жизнь Филиппа Сэндмена
- -
- 100%
- +
– Ну да, – отвечал Аарон, грызя соленые орешки.
– С другой стороны, она и другие такие же работники могут в один день сговориться и не выйти на работу. Прикинь!
– Сразу все? – усмехнулся Аарон.
– Представь себе – все! И придешь ты в бар, и скажешь «два пива в орешками», а тебе ответят: «бутылки в холодильнике, за орешками сбегай в магазин напротив, а кружки помыть надо – они со вчерашнего вечера в мойке». Твое здоровье! – сказал Филипп, звонко стукнув своей бутылкой по кружке Аарона, и опустошил ее наполовину.
– Ну, если все-все, тогда будем покупать себе в магазине и собираться по домам… – прищурившись и не особо уверенно ответил Аарон и почесал свой бритый затылок, распознав в описываемой ситуации начало чего-то более существенного.
– Вам придется тратить время на многие дела, о которых вы ранее не беспокоились: магазины, транспорт, лифты, туда-сюда, сам себе налил, пожарил, приготовил, убрал… Столько забот только чтобы поесть? Да, конечно, будет в этом элемент романтики, но надолго ли вас хватит? Давай!
И они снова чокнулись своими тарами и выпили. Бутылка Филиппа закончилась, и он знаком показал официантке, чтобы она поднесла еще две.
– Вот видишь, просто щелчок пальцами – и у тебя еще две бутылки… Но нет – это не тот унизительный щелчок, которым сильные мира сего показывают свою власть и требуют немедленного исполнения своего приказания. Это улыбка и информативный знак. И все. Она продолжает свою честную работу, а мы продолжаем свою жизнеспасительную беседу. Мы лишь должны будем потом заплатить ей за труд и заведению за услуги. Кстати, в старой версии этого клуба любой посетитель мог выполнять роль официанта. Пять минут, час, день – сколько душе угодно.
– Что, серьезно? – удивился Аарон.
– Честно! Я сам, бывало, разносил бутылки, – подтвердил Филипп.
– Хм, странно. Так что теперь?
– А теперь давай-ка по-быстрому выпьем за честный труд!
Звон стекла. Большие глотки пива. Горстки соленых орешков.
– Честный труд… – хотел было продолжить Филипп, но задумался, а после заговорил другими словами.
– В чем сходство между официантами и артистами? Вот такой вот вопрос тебе хочу задать. Ты подкинь версию, а я пока в туалет схожу.
Встав из-за стола, Филипп почувствовал, что уже успел захмелеть. Давно он не был в таком состоянии, и перспектива продолжения этого занятия ему была по душе. «Даже в туалете все по-новому», – заключил он, проведя там пару минут.
– Ну? – игриво спросил он юношу, вернувшись к столу.
– Я буду двигаться от официантов, – решил тот. – Они нас обслуживают, а значит и артисты должны в каком-то смысле нас обслуживать.
– А ты сам с этим согласен?
– Ну… нет, – нерешительно ответил Аарон.
– А если заменить неуместное здесь слово «обслуживать» на благозвучное «помогать»? Официанты помогают нам приятно провести время. Они делают все то, от чего мы можем устать, собравшись поесть, попить и посидеть в хорошей компании. И артисты помогают нам, но их сфера деятельности немного иная: они помогают нам понять себя, а уже через это и жизнь…
– Но ес…, – захотел что-то добавить Аарон, но Филипп не остановился, и даже привстал.
– …и если бы кто-либо из актеров смог бы дать нам понять себя и жизнь полностью, то эта профессия была бы уже никому не нужна, – завершил он и, легонько пошатываясь и довольно улыбаясь, снова опустился на стул. – Твое здоровье, принц Датский!
– В принципе, ничего нового я не услышал, – неторопливо сказал юнец, – но звучит это как-то приятно, что ли…
– Что именно? – попросил уточнить Филипп.
– То, что без нас трудно, – улыбнулся Аарон. – Но вот мы хотим стать артистами, я хочу, чтобы у нас был свой театр, скоро мы будем играть Ромео и Джулию… Не скрою, у меня есть амбиции. Но я почему-то смотрю на театр как…
Он ненадолго замолчал, пытаясь в уже немного затуманенном уме сформировать мысль и подобрать правильные слова. Он переводил взгляд то со стоящей перед ним пустой кружки на противоположную стену, потом обратно, потом на Филиппа и снова на кружку. Наконец он сказал:
– Мне театр кажется не таким уж святым местом, каким его нам рисуют. Мы должны в нем работать, на нас должны смотреть, мы будем рассказывать истории, люди будут говорить о нас и наших спектаклях. Это, надеюсь, и гастроли, и кино, и свои студии, но будет ли меняться мир вокруг нас или же мы просто будем шестеренками в общем механизме?
Филипп знаком попросил еще две бутылки пива. «Быстро же я тебя раскрутил», – думал он, внимательно глядя Аарону в глаза.
– Принц, если ты считаешь, что мир есть механизм, а мы в нем лишь детали – покажи это своему зрителю и заставь его задуматься об этом. Сможешь?
Аарон лишь пожал плечами. Сегодня ему уже не хотелось говорить на эту тему.
– Думаю, что смогу, – ответил он, пьяно улыбнувшись.
– Ну и прекрасно, – подхватил его Филипп, и неожиданно заговорил о вчерашней встрече с группой. – Кстати, ты обратил внимание на то, как серьезно подошли к работе некоторые из твоих сокурсников? Я пока не буду называть имена. Мне интересно, почувствовал ли ты то же самое. Мне лично это дало большую уверенность в том, что у нас получится сделать хороший спектакль.
Сказав это, он стал выжидающим взглядом сверлить Аарона. Тот не заставил себя ждать.
– Мне запомнились Саад, Я'эль, Зои и Алекс, – сказал он и как бы сразу протрезвел и обрел силы и интерес к продолжению встречи.
– Да, – согласно закивал Филипп, – они вчера блистали. Ну, Зои-то мы ранее успели помочь, когда обсуждали кормилицу Анжелику, и она впитала эту информацию и стала работать над своим персонажем. Но вот остальные со своими маленькими ролями сделали все самостоятельно. Саад очень убедил меня, рассказав о себе – я имею в виду об отце Ромео – причем не забывая о том, что его могут звать Люченцо. Между нами, мне это очень польстило. Я'эль же придумала своему аптекарю интересное прошлое. Понимаешь, она не будет все это использовать на сцене, она не будет об этом говорить, но она знает, кто она есть… то есть он. Я не сомневаюсь, что, если бы в средние века делали операции по смене пола, она бы использовала и это обстоятельство. И Алексу хватило лишь одной подсказки, чтобы он стал думать и копать. Я бы еще отметил старания Симона. Дэйвид, Роберт и Пан проснутся, скорее всего, вместе. Они хорошие, дружные ребята, как мне кажется, нет?
– Да-да, с первого курса одной компанией.
– Ну и ладно. Я не удивлюсь, если Фред объявится ближе к концу, и не удивлюсь, если узнаю, что он активно работает над собой. Спокоен насчет девочек, за исключением Ариадны, а также Мартин немного беспокоит меня. Мне он кажется немного скрытным. Это так?
– Мартин – сноб. Когда ему с Ариадной дали главные роли я почему-то в первую очередь подумал: «это чужие герои».
– Что значит «чужие герои»? – поинтересовался Филипп.
– Это за которых душа не болит. Ну, не из нашего двора… они чужие, – пытался объяснить ему Аарон.
– Они что, сторонятся вас? Высокомерны?
– Да, что-то в этом роде. У него родители в верхах. Ариадна сама по себе такая.
– И это сказывается на их отношении к учебе и работе?
– Ну, я бы так не сказал.
– Так что же отчуждает тебя от них? – продолжил Филипп.
– Не только меня, – словно оправдываясь, ответил Аарон.
– Я почему-то уверен, что не все так думают. Скажи, Артур тоже так думает? Он же твой друг, ты можешь знать.
– Да, я уверен.
– А я уверен, что Саад так не думает.
– Ну, Саад – другой. Он по-другому вообще на все смотрит. Он вообще ко всему умеет найти подход.
– Да вы все «другие», – улыбнувшись, сказал Филипп. – Давай по последней – и по домам.
Аарон запрокинул кружку, а Филипп сначала знаком попросил официантку принести счет, а после осушил свою предпоследнюю бутылку. Последнюю же он открыта уже дома. Сделал он это машинально после того, как снял с себя куртку, умылся, включил настольную лампу и открыл дверцу холодильника. Пить он на самом деле не хотел, но ему очень захотелось откупорить бутылку и продолжить ощущать себя в атмосфере успокоения и наслаждаться моментом.
Глава 15. Словно испаряясь
В конце вскользь упомянутой пятничной репетиции Филипп составил график их совместной с курсом работы. Первую половину мая курс был занят по три раза в неделю. Сюда входили как часы их официальных репетиций в театре, так и всевозможные личные занятия, которые не представлялось возможным перенести на субботу или воскресенье, которые Филипп также предпочитал оставлять свободными. К некоторому его недовольству оказалось, что в ближайшие три недели выпадало лишь по два свободных дня на репетиции – вторники и четверги, в течение которых он мог делать с курсом все, что хотел. Однако кто-то вовремя напомнил о предстоящих майских праздниках, на что другие ответили улюлюканиями. Филиппу в свою очередь пришлось напомнить о предстоящей сдаче спектакля, и о том, что нужно использовать как можно больше возможностей, чтобы проводить время вместе и репетировать. «Не только работая, но и просто пребывая вместе, вы всегда прогрессируете сообща», – неоднократно повторял он. В конце концов пришли к компромиссу: работать будут три дня подряд, начиная со вторника, тридцатого апреля, а с пятницы у них у всех будет трехдневный уикенд.
– А вы сами никуда не уезжаете на праздники? – спрашивали они его.
– Пока что нет, может быть недельки через две, – неуверенно отвечал Филипп.
Улучив момент, он договорился с Аароном о встрече в субботу вечером в одном из городских баров. Воскресенье же и понедельник пока что оставались свободными.
Однако оба эти дня он провел, не делая абсолютно ничего, кроме того, что входило в категорию «существование»: он просыпался, ел, пил, выходил в магазин, ходил в туалет, спал, снова просыпался, снова ел… Каждый час он решал, что сейчас, что вот-вот начнется его активное воскресенье, что оправдаются часы, потраченные на настрой на работу, что не пропадет понедельник. Но вот уже вечер, завтра у него встреча с его актерами – а он все больше и больше относился к ним уже не иначе как к своим актерам – и что они им даст? У него было в планах пробежаться по книгам, пересмотреть пару-другую фильмов, подумать хотя бы о том, как завтра будет проходить репетиция. Но ступор, в который он попал, не позволял ему дышать полной грудью. И все это время его не покидал ненавязчивый, но смертельный страх.
Чего можно было бояться в такой момент? Казалось бы, тебя никто не трогает, ничто не волнует, ни перед кем нет никакой ответственности и обязательств. У тебя все есть, и если чего-то не хватает, то всегда можно если и не заказать по телефону, то сходить за этим в магазин самому. Если, конечно, надо. У тебя целых два дня полной свободы – сорок восемь с лишним часов! Казалось бы, что еще тебе может быть нужным? Ты ведь свободен, не так ли?
Так мог бы подумать ребенок, или молодая девица, ничем особо не интересующаяся, или же старик, который каждый день как по часам выходит из дома посидеть на лавке и, может быть, иногда и думает о том, будет ли у него завтра такая возможность. Так мог еще подумать любой из студентов Филиппа, но только не он сам.
Не все люди проходят через определенные события в своих жизнях – свои у каждого, – когда они вдруг начинают ощущать время, текущее в своих жилах вместе с кровью. Это ощущение не позволяет им терять это время даром, когда им есть что делать. В конце концов, не все же время должен человек работать до боли в спине, до спазм в горле или до черных кругов под глазами. Такие люди любят то, что они делают, они знают как и когда нужно выполнить то или иное действие, а когда нужно отдыхать, и когда они гармонично достигают желаемого результата, у них всегда остаются силы на новые подвиги.
Пишет, например, музыкант песню и представляет ее слушателям. Его просят рассказать немного о ней, что он и делает, но в мыслях он уже работает над новой песней. Спортсмен ставит рекорд. Момент его славы видят миллиарды людей, но он оборачивается на взятую высоту и думает: «Можно было бы еще немножко добавить…». Строитель, который делает тяжелую физическую работу, по окончании рабочего дня отдыхает по полной. Там тебе и походы в горы, и отдых с футболом и сауной, и холодное пиво, зная, что скоро снова предстоит делать эту работу.
Не стоит объяснять, что все они имеют дело со временем и распределяют во времени всякую свою активность, и каждый из них чувствует ток времени в себе. Но вместе с возможностью ощущать это все эти люди обладают еще одной способностью: они ясно видят, как их силы утекают вместе со временем, если они теряют его впустую. И они познают страх этой потери.
Такой страх трудно описать. Представьте себе, что вы по частичкам растворяетесь в воздухе, словно испаряясь… Нет, не совсем так. Представьте, что испаряется ваша сущность, потому что вы не заполняете ею время, и происходит это медленно, но непрерывно.
Сложно все это объяснить, но вот Филипп чувствовал этот страх превосходно. Он безошибочно отличал его от того страха из черной глубины ванной комнаты, который обездвижил его много лет назад. Этот же страх уже несколько раз успел посетить его, и они словно стали находить общий язык. Но на этот раз Филипп не был с этим согласен: он не хотел убивать время. Ах, как он ждал конец этого пустого понедельника!
И вот, ровно в полночь Филипп как ни в чем не бывало стал готовиться ко вторнику. Почему-то именно сейчас ему было предельно ясно, что завтра… – ах нет, уже сегодня, во вторник они будут пытаться пройти через знаменитую балконную сцену.
«Это же здорово! Полноценная репетиция будет», – подумал он.
Сделав паузу в своих размышлениях, он оглянулся, словно пытаясь увидеть себя вчерашнего, хотя на самом деле то был он всего лишь двухминутной свежести. Конечно же, ничего кроме своей комнаты он не увидел, и решил незамедлительно лечь спать, оставляя, где бы там в прошлом ни было, себя, в бессильном оцепенении упускающего бесценное время своей жизни.
Глава 16. Повторение пройденного
– Итак, – начал Филипп рабочую часть вторничной встречи, – давайте поймем какими временными рамками мы ограничены.
Он раскрыл блокнот на заложенной странице, и начал читать то, что успел набросать за пару дней и слегка подправить утром.
– Сегодня у нас вторник, тридцатое апреля. Сдача «Ромео и Джульетты» назначена на двадцать пятое июня – тоже вторник. Ровно через восемь недель вы будете готовиться к выходу, а зрители будут думать о том, что бы сегодня надеть, – вслух помечтал Филипп, нежно улыбаясь группе.
В этот момент открылась внутренняя дверь «Кинопуса», и вошли Я'эль и Саад.
– Давайте, давайте, побыстрее садитесь, – поторопил их Филипп и, пока они проходили к середине четвертого ряда, быстро повторил то, что несколько секунд назад он успел объявить, но уже без романтического оттенка. – Восемь недель и двадцать четыре сцены в пяти актах трагедии. Грубые подсчеты предписывают нам делать в среднем по три сцены за неделю, но сцены там разной степени тяжести. Есть короткие – на одну страницу, есть и длинные, поэтому я и уточнил, что расчеты усреднены. Но, естественно, мы не можем применять здесь правила арифметики, потому что времени у нас на самом деле еще меньше. Пусть у вас есть еще и с дюжину занятий на сцене театра, где вы будете отрабатывать то, что мы постараемся сделать в «Кинопусе», нам нужно оставить хотя бы одну неделю для прогонов. Мы обязаны уложиться. Кстати, как дела в институте?
– Мы ходим на занятия, продолжаем рутину, – ответила Агнесса. – Режиссер особо не мешает нам, спрашивает, чем помочь, нехотя повторяет какие-то лекции из пройденного материала.
– Лекции? – с явным недопониманием принял эту информацию Филипп, немного поморщившись. – Хорошо! Давайте не будем терять время и возьмемся за читку пьесы. Сегодня у нас будет самая обычная читка, в течение которой я буду сосредотачивать ваше внимание на тех или иных фрагментах, но не буду их разжевывать. Некоторые из них мы разбирали, другие вы сами может быть уже успели прочувствовать, поэтому я надеюсь сегодня уложиться в три часа.
Такая инициатива, как выяснилось потом, не вызвала особого восторга у группы, и лишь некоторые из студентов взялись за это дело с охотой. Филипп это предвидел.
– Так как нас немногим меньше положенного числа действующих лиц – а это порядка двадцати человек, я буду читать текст за пятерых недостающих актеров, а именно за Пьетро, Абрама, Грегори, Самсона и Кузена Капулетти. Эти маленькие роли вы уже во время спектакля, может быть, будете сами замещать. Надо только понять, как это можно сделать технически. Хотя может мы некоторых персонажей все же потеряем. И еще, к моему большому сожалению, нам нужно будет лишиться горожан, музыкантов, стражников – делать тут уж нечего. Ну что ж, приступим!
С этими словами он попросил Аарона помочь ему с содержимым большой непрозрачной сумки, которую он оставил у входа. Из нее они извлекли шестнадцать копий распечатанной пьесы с пометкой на титульном листе кому из них принадлежит тот или иной экземпляр. Еще один экземпляр Филипп взял себе и предложил огласить список действующих лиц, первым начав эту перекличку.
– Самсон, Грегори, Абрам, Пьетро, Кузен Капулетти, – громко произнес он, выпрямившись, после чего сел лицом к залу. Каждый следующий вставал, называл имя своего персонажа и снова опускался в кресло. Сидевшие дальше всех Саад и Я'эль скромно завершили вводную часть, сразу после чего Филипп прочитал пролог и начал читать первый акт первой сцены трагедии «Ромео и Джульетта».
С первых же строк все с удивлением обнаружили, что Филипп схитрил, взяв себе все три первые роли, появляющиеся в пьесе. Он читал и за Самсона с Грегори, слуг Капулетти, и за слугу из дома Монтекки по имени Абрам. Но на этом уловка Филиппа не закончилась. Он не просто читал текст, а играл его, превращая ничего ранее не значивших, сереньких и почти ненужных персонажей в личностей. Причем он вкладывал им в уста неожиданные сальные шутки, а руками их делал самые непристойные жесты какие только мог подобрать. Студенты, немного растерявшись, поначалу даже забывали следить за текстом, после, спохватившись, начинали искать соответствующие места, а найдя их продолжали следить пальцем, снова наблюдая за игрой Филиппа. Перед ними предстала грязная уличная сцена из жизни средневекового европейского города.
За две строчки до появления Бенволио и Тибальта Филипп бросил взгляд на Роберта и Аарона, которые уже были готовы к своим репликам. Артур с Ариадной подхватили игру, прочитав строки, принадлежащие Капулетти, Агнесса с Саадом озвучили Монтекки. У Филиппа же к этому моменту окончательно упал камень с плеч, когда он наблюдал за третьей целью, достигнутой своей хитростью: обе девушки все же приняли смену ролей – смену, которую он захотел сделать, потому что считал это правильным.
Симон помпезно зачитал порицание от имени принца Эскала, после чего Роберт с Саадом монотонно зачитали беседу Бенволио с синьором Монтекки, в середине которого Роберт так же монотонно переговорил с леди Монтекки. А потом появился Ромео.
Мартин и Роберт ровно прочитали эту сцену до конца. Не дав группе расслабиться, Филипп объявил:
– Первый акт, вторая сцена. Входят Капулетти, Парис и слуга.
Ариадна и Фред поддержали темп, и, хотя у последнего во второй сцене всего две строчки текста, не только слушать, но и смотреть на него было приятно. Филипп на момент даже забыл его имя, хотя с самого их знакомства его очки и кудрявая голова почему-то установили с ним однозначное соответствие. Сейчас он был женихом Джульетты по имени Парис.
К удивлению всех присутствующих, в том числе и Филиппа, после слов «Капулетти и Парис уходят» значилось «Слуга:», но он взял ситуацию в свои руки и начал читать текст. Фред при этом отлистал пару страниц назад, что-то проверил и продолжил следить за текстом.
Когда же начали читать третью сцену первого акта Филипп заметил, как все стали внимательно слушать то, как Сюзанна представляет Джульетту и какие отношения складываются у нее с матерью Ариадной. Интригу добавила Зои, впечатляюще игравшая роль взбалмошной дурочки-кормилицы.
Дружба между Дэйвидом и Робертом хорошо сказалась на их совместной игре, и вместе с Мартином они зачитали четвертую сцену этого акта, за чем с некоторой завистью наблюдал Пан, роль у которого была значительнее меньше.
Когда же они дошли до последней сцены первого акта, чтецы сначала переглянулись, а потом вопрошающе посмотрели на Филиппа. Все реплики, принадлежащие трем слугам в доме Капулетти были вычеркнуты, и у аудитории возник безмолвный вопрос: «Почему в первый раз Слуга остался, а сейчас трое из них удалены?». Но Филипп, кивнув, продолжил:
– Первый акт, пятая сцена. Гости входят в зал.
Студенты уже были подготовлены к подводным камням в сцене бала, которая обычно предстает читателям и зрителям такой понятной и прямолинейной, и поэтому они внимательно следили за тем, как Артур с Филиппом раскладывали диалог Капулетти с Кузеном, во время которого появлялся ключ к тайне всего конфликта трагедии. Филипп был уверен: «они верят в то, что делают, и им это интересно».
Перевернув страницу после последней реплики Зои-кормилицы все обнаружили вычеркнутый Хор, который завершал Первый акт, а Филипп, проигнорировав слова «Второй акт, первая сцена», сразу побежал на улицу рядом с домом Капулетти. Трио Дэйвид-Роберт-Мартин мгновенно среагировали и закончили короткую первую сцену, не ощутив даже ее начала. Если бы они могли задать по этому поводу вопрос, Филипп бы несомненно ответил: «так у Шекспира написано», но времени на вопросы сегодня не было, тем более что сейчас им предстояло читать длинную вторую сцену Второго акта.
Сцена с балконом – одна из ключевых сцен в понимании смысла происходящего. Филипп очень хотел, чтобы актеры правильно ее прочувствовали и соответственно зачитали. Все, кто не участвовал в ней, уставились в текст и словно читали про себя реплики параллельно с Мартином и Сюзанной. Зная объем этой сцены и уже поняв, как ее восприняли задействованные в ней артисты, Филипп решил немного отдохнуть. Следованию за текстом он предпочел изучение лиц актеров. За ними было невероятно приятно наблюдать. Филипп видел шестнадцать личностей, которые поверили ему и теперь делали то, что он им говорил. Время от времени кто-то из них хмурился, другой поднимал брови, кто-то улыбался, а другой незаметно для себя теребил волосы. Иногда кто-то вдруг поднимал взгляд на Филиппа. Бывало так, что их взгляды встречались, после чего немедленно разбегались, чтобы случайно не слететь с той волны, на которую они все были настроены и на которую к началу третьей сцены Второго акта самому Филиппу пора уже было вернуться.
Уж очень сильным контрастом стало чтение этой сцены по сравнению с предыдущей. Алекс, вероятно, изучал своего брата Лоренцо все это время, и его игра не только порадовала Филиппа, но и заметно взбодрила всех остальных к концу первого часа читки. Ромео Мартина аж вздохнул с облегчением, когда Алекс-Лоренцо предложил ему выход из сложившейся ситуации.
Довольно длинная четвертая сцена Второго акта оказалась сложной. Дэйвид и Роберт, а затем и присоединившийся к ним Мартин сбивчиво читали текст. То ли они подустали, то ли сцена была недостаточно ими прочувствована, но что-то с ней не ладилось. Зои пришла на подмогу в роли кормилицы, и читка вновь обрела нужный темп. В один момент показалось, что Дэйвид уловил какую-то нить, потому что его Меркуцио вдруг преобразился. Он сидел, но у него изменилась осанка, изменилось и выражение его лица, а вместе с ним трансформировался и сам голос. Нет-нет, голос остался таким же, но теперь в нем звучали какие-то новые нотки. Меркуцио оброс каким-то определенным прошлым, которое для него вытащил из забвения Дэйвид.
Если бы они только знали какие надежды связывал Филипп со следующей, пятой сценой второго акта, Зои и Сюзанна бы прочитали ее повнимательней. Да, это была всего лишь первая с Филиппом читка трагедии. «Но неужели они не видят, как здесь все важно!» – вскипал он внутри. Как ни странно, Сюзанна прочитала свои строки стабильно, а вот Зои не смогла, по мнению Филиппа, раскрыть важность ситуации и проиграла эту сцену. Почти незаметно для него прошла следующая, последняя сцена этого акта.
Третий акт – акт, в котором совершаются первые убийства – был прочтен наспех. Убит Меркуцио, пал Тибальт, разгневан принц, стенают, кричат и противоречат себе самим Джульетта и кормилица, брат Лоренцо вразумляет отчаявшегося Ромео и посылает его на ночь к Джульетте, которую в это время родители пытаются как можно скорее выдать замуж за Париса. Уходя от нее, Ромео бросает ей «Adieu! Adieu!»3, и как будто всего этого было мало, мать с отцом грозят отречься от дочери в случае неповиновения их воле.
За время читки этого долгого Третьего акта Филипп почувствовал, как какая-то тяжелая ноша легла на плечи Сюзанны. Никто из ее окружения не был ей в радость и в помощь, она была одинока в своей безвыходной печали. Видимо, это чувствовали и ее сокурсники, потому как ритм чтения изменился, словно они читали эту пьесу в первый раз. Сюзанна же к этому моменту уже начала чувствовать что-то в своей Джульетте. Она получила ключ к пониманию ее состояния, уже сформировался ее характер, и она решительно вступила в Четвертый акт, дав брату Лоренцо еще одну возможность ловко использовать ситуацию для своей выгоды.