Счастливая Жизнь Филиппа Сэндмена

Глава 19. Подальше от мирской суеты

Словно подстегиваемые кем-то, студенты форсировали постановку в течение следующих двух недель. Их уже не надо было мотивировать – они сами помогали друг другу нащупывать правильную игру. Предыдущие уроки усваивались быстро, так что Филиппу оставалось лишь подавать им новые идеи и указывать на те или иные нюансы игры.

– Вы – музыканты, выходцы из народа. В какой ситуации находитесь вы, когда вы приходите на свадьбу…

– …а оказываемся на поминках? – ехидно перебивая Филиппа, вставил Аарон, и Дэйвид с Сюзанной немедленно подхватили:

– Поглазеем, сыграем че надо и свалим.

– Лишь бы только бабки дали, а то возьмем да так запоем!

– Ага, шоб нам заплатили за то, шоб ушли. Гы-гы!

– А ну их на фиг!

– Вот если вы еще и вместо «бабок» скажете «серебро» или там «золотишко» – цены вам не будет! – поддерживал их Филипп, довольно улыбаясь.

Его тщеславие начинало опасно разбухать, но он все же давал себе отчет в том, что работают над собой ребята уже сами. Да, его роль в том, что они ощутили сцену ногами, нельзя было не заметить, но все же это была группа, прошедшая вместе все курсы обучения театральному мастерству, и если бы вдруг сегодня Аарон заявил ему, что он помог им создать театр, Филипп бы однозначно попросил его убавить свой пыл.

Все в группе оказывали Филиппу должное уважение и не стеснялись задавать вопросы.

– Повел бы Ромео себя так же, если бы он был, скажем, Ульфом из Норвегии или Сабуро из Японии? – спросила его как-то раз Я'эль.

– Однозначно сказать трудно, но, я думаю, Шекспир неспроста поместил события Ромео и Джульетты в Северную Италию, а Гамлета – в хмурую Данию. Неспроста.

Вопрос был далеко не из простых, и Филипп был польщен тем, что Я'эль и все остальные настолько глубоко погрузились в эту драму, пусть даже у него и не было точного ответа. Дэйвид одарил своего Меркуцио неким жестом руки, который очень соответствовал его образу и поведению. Аарон пробовал бровями подчеркивать перемены внутреннего состояния, и это у него получалось довольно неплохо. Агнесса создала противоположные по характеру и темпераменту роли матери Ромео и музыканта, а Ариадна в присутствии Джульетты превращалась в жестокую и решительную мать, смотря на которую действительно можно было засомневаться в подлинности ее материнства. Фред настоял на том, чтобы ему выделили кого-нибудь на роль пажа, что будет сопровождать его до могилы, и настоял на том, чтобы его Парис не был бы настолько сухим и чванливым, каким его обычно представляют.

– Ведь даже Ромео пожалел о содеянном, когда узнал в убитом им человеке меня. А ведь я лишь защищал тело Джульетты от надругательства, – справедливо рассуждал он.

Одним словом, эти две недели стали, наверное, самыми приятными из тех, что Филипп Сэндмен провел в компании выпускников, готовящихся к сдаче своей дипломной работы.

Ближе к концу второй недели Филипп вдруг вспомнил, что собирался съездить на выходные за город.

«Очень кстати. Успею хорошенько отдохнуть от них», – подумал он и позвонил своему знакомому, который в прошлом не раз помогал ему в выборе уютного номера в загородном ресорте, в котором он работал менеджером. На этот раз Филипп попросил комнату с видом на горный склон, покрытый хвойным лесом, и в предвкушении созерцания пятничного заката стал собирать вещи. Брал он с собой, как всегда, самое необходимое: предметы личной гигиены, пару сорочек с майками, одну книгу и блокнот с ручкой. Это был тот самый, рабочий блокнот, в котором он делал пометки во время репетиций, и с которым работал дома, однако Филипп никоим образом не хотел заниматься театром во время отдыха. Он принципиально не брал с собой лэптоп в поездку, предпочитая работать с бумагой, пусть даже после ему все равно пришлось бы забивать текст в память машины.

И вот, к полудню пятничного утра семнадцатого мая Филипп уже был за сто миль к северу от своего уже теплого к тому времени года города. Это еще больше бодрило и без того воспрявшего духом Филиппа. Вот он, волшебный склон горы, каждый раз разный и такой знакомый. Огромный лохматый пес Алфи, здешний старожил, снова и снова встречает очередного визитера. Пес здесь – значит все в порядке. Вслед ему выходит высоченный Томас и, широко улыбаясь, басом приветствует гостя.

– Самый добрый день, Сэндмен! – Томас редко кого называл по имени. – Приятно тебя вновь здесь видеть! Алфи, Алфи, отстань от него, – без капли угрозы говорил он псу, который, прижимаясь боком к ноге Филиппа, довел его до входа в приемную.

– И я рад тебя видеть.

Филипп оказал Алфи должное внимание и зашел внутрь. Все здесь было как раньше: отделанные деревом стены, три уютных дивана под стильными картинами, легкие шторы на окнах и большие горшки с высоко растущими растениями. Новой была лишь девушка за стойкой, к которой Филипп подошел чтобы завершить оформление, частично сделанное Томасом.

– Ну как, ты у нас – как обычно, до воскресенья? – уточнил тот.

– Нет, я решил на этот раз остаться аж до вторника. Пардон, я забыл оговорить это раньше, но почему-то уверен, что, если нашлась комната до воскресенья, ее никто не будет у меня отнимать в понедельник, – подмигнул Филипп.

– Проблем не будет, – улыбнулся Томас. – Сюзанна, чекаут будет во вторник в полдень.

«Ух ты!»

Это имя вдруг напомнило Филиппу о том, что он уже почти день как живет, не думая о театре вообще. Неужели возможно вот так вот разом обрезать все связи с тем, чем ты был одержим еще сутки назад?

Девушка протянула ему карту-ключ, и он проследовал за Томасом вверх по деревянным ступеням на второй этаж в комнату, которую Филипп сразу вспомнил: один раз он уже останавливался в ней.

– Располагайтесь, Сэндмен. Если что нужно – звоните. Завтрак, как и раньше – от семи тридцати до десяти.

Томас закрыл за собой дверь.

Филипп положил свою сумку на кровать, подошел к окну и открыл его. Прохладный горный воздух заполнял комнату, пока он наслаждался чарующим видом. Где-то вдалеке он заметил большую птицу, парящую над склоном горы и, быть может, высматривающую зорким оком свою жертву где-то далеко внизу. Очень скоро Филипп потерял счет времени, но тут во двор выбежали играть две девочки, тоже, видимо, отдыхавшие в ресорте. Филипп набрал полные легкие этого свежего воздуха, закрыл окно и принялся разбирать вещи. Одежду он аккуратно сложил на полке, книгу и блокнот положил на стол, потом только стащил с себя куртку и, сев на кровать, разулся.

В этот момент ему захотелось спать. Его не сразила усталость, ему не было не по себе, и сегодня ему вполне хватило ночного сна. Просто-напросто Филипп начал отдыхать, а когда он отдыхал приоритеты его могли меняться кардинально. Если ему хотелось спать, он немедленно ложился там, где ему хотелось и выключался настолько, насколько этого желал его организм. Час, два, четыре, полчаса – не важно сколько он спал. Важно было то, что, проснувшись, он был полон сил и всегда находил себе занятие по душе, которое, бывало, ждало его месяцами.

Закат солнца должен был быть где-то после восьми вечера. Сейчас же была лишь середина первого часа. «Восемь часов-то я точно не продрыхну. Ставить будильник не буду», – только и смог подумать Филипп, прежде чем откинул одеяло и растянулся на белоснежной простыне. Лишь натянув на себя прохладное, пахнущее свежестью одеяло, Филипп глубоко уснул.

Глава 20. Звонок

Во сне он оказался в лесу, а может быть это был какой-то сад, в котором было очень много высоких деревьев. Многие из них были семейства ивовых и своими плачущими кронами придавали этому месту печальное очарование. Филипп вышел на поляну, хорошо освещенную чем-то сверху, но солнца в небе не было, и само оно было ночным и беззвездным. В воздухе была слышна какая-то дивная музыка, которую, как Филиппу показалось, играли на каких-то неведомых ему инструментах. Он не мог ни распознать ее, ни отличить один звук от другого, но явно ощущал присутствие самой музыки. В моменты, когда он все же пытался прочувствовать мелодию, налетал легкий ветерок, и шелест веток деревьев прерывал его мысленные усилия прочитать невидимую партитуру.

С очередным дуновением ветерка на поляне откуда ни возьмись появились дети лет шести-семи – все в одинаковой школьной форме, кто с шариками, кто с игрушками, а кто без ничего. Побегав перед Филиппом какое-то время, дети собрались в кучку, из которой вышел лидер – мальчик в синей кепке и с лопаткой в руке. Он что-то объявил на непонятном языке, и дети выстроились перед ним в шеренгу. Лопатка вдруг превратилась в синий флажок, которым он начал отмахивать такт, а после развернулся и повел шеренгу за собой строевым шагом. Они ходили вокруг Филиппа, а ведущий время от времени поворачивал в его сторону голову и смотрел на него. В эти моменты лицо ребенка вдруг превращалось в белый овал с бездонными черными глазницами и леденящим кровь монохромным пилообразным оскалом. Злоба, с которой это создание скалилось и сжимало пилы своих зубов, заставляла его трястись от напряжения. Филипп сам до хруста в зубах сжимал свои челюсти, он не мог пошевелиться и дрожал, готовясь к нападению всякий раз, когда существо обращало на него пару черных дыр своих глазниц, словно пытаясь утопить его в них.

Вдруг прозвенел звонок, и с первыми его звуками дети бросились врассыпную. Их звали какие-то женские голоса, а ведущий подбежал к Филиппу и с необычайно милым выражением лица то ли просился на руки, то ли просил прощения. Какая-то женщина в одежде эпохи 60-х подошла к Филиппу, взяла ребенка на руки и пошла вслед за детьми, которые убегали куда-то вдаль. Она шла за ними и все еще звала кого-то по имени: «Гера! Лера!», а звонок продолжал объявлять конец уроков… или конец перемены… или момент пробуждения?

Сочный женский голос все еще продолжал звать Геру с Лерой, когда замолк звонок. Филипп продолжал лежать с закрытыми глазами, до конца осознавая все, что сейчас произошло. Кто-то из отдыхавших звал девочек, которые, видимо, ушли куда-то и забыли об обещании сразу отзываться на зов. А звонок – неужели то был его телефон? «Я же не ставил будильник… А который час?» – поинтересовался Филипп и заставил себя открыть глаза и приподняться в постели. Телефон лежал на столе, и ему пришлось встать и подойти к нему неуверенными шагами.

«Четвертый час», – уточнил Филипп и увидел пропущенный звонок. В тишине комнаты он буквально слышал удары своего сердца, которое почувствовало некую тревогу, и какое-то время не мог выйти из ступора. А потом вдруг что-то подтолкнуло его, и он решил ответить на пропущенный звонок от Аарона, но опоздал: Аарон уже сам ему звонил. Филипп ответил.

– Привет, Аарон, как дела? – спросил он, пытаясь скрыть беспокойство.

– Привет, дядя Филипп, – ответил тот на другом конце линии. Могло показаться, будто он не спешил продолжать разговор. На самом деле же он пытался подобрать слова, чтобы начать говорить. Когда несколько минут тому назад он звонил Филиппу, он был готов к диалогу, пусть даже и сомневался в том, что начинать его нужно было именно так, а не иначе. Сейчас же он вновь пытался собрать разлетевшиеся слова. Филипп помог ему, начав первым.

– Что-то произошло? У вас что-то не так? – спросил он, но в ответ услышал лишь глубокое дыхание.

– Тут… тут неприятность одна произошла, – начал Аарон. – Сегодня утром у нас была очередная встреча с нашим режиссером. Мы работали, все шло своим обычным ходом, но в какой-то момент Ариадна стала с ним спорить на тему ее характера. Ариадна говорила очень уверенно, как-то даже напирала на него, отстаивая свою точку зрения. Да, она была права в своем отношении к своему образу, но в какой-то момент она взяла и открытым текстом сказала ему, что, мол, все равно играть мы будем так, как хотим…

Филиппу казалось, что его пульс перебивал голос в трубке. Он готовился к самому неприятному.

– …и, казалось бы, все могло обойтись, но она зачем-то обмолвилась о наших репетициях. Она сказала примерно следующее: «Есть люди поспособнее, чем вы, которые чувствуют все ногами и ощущают на пальцах. У них мы учимся, а не у вас».

Филипп, который все это время старался его не перебивать, все же спросил:

– Она так и сказала? В принципе, так можно сказать о любом более-менее знаменитом театральном деятеле… Подожди… Нет – она что, назвала мое имя?!

– К счастью, обошлось без имени. Но вот Пан…

– Что – Пан?

– Он ляпнул что-то вроде «Мы консультируемся с одним толковым режиссером, который нам здорово помог».

Филипп молчал. Ему показалось, что сказка очень скоро закончится, но главным ее героям не суждено будет жить долго и счастливо.

– Ты скажи: там был скандал или что?

– Не совсем. Режиссер вдруг замолчал, потом начал задыхаться, вспотел, принялся менять позу, а потом схватил свои бумаги и чуть ли не выбежал из зала. Мы не то, чтобы испугались… хотя нет, мы испугались. Мы немного посидели в зале, после вышли. Проходя мимо кафедры, мы увидели, что он развалился в кресле, а вокруг него суетились все, кто в тот момент там оказался.

Филипп чувствовал напряжение и тревогу в голосе Аарона и понимал, что это было не все, о чем он хотел рассказать.

– Давай же, успокойся, скажи все, что хочешь сказать, – в свою очередь пытался он успокоить его.

– Жопа в том, что мы знали о его астме, но не знали, что ее может усугубить нервный стресс. А режиссеру стрессов и так хватает. Он живет вместе со своей престарелой матерью, с которой проводит практически все свое время, не считая наших занятий. Он может и хороший человек, но слабый педагог. Из-за этого все предпочитают не иметь с ним дело, вследствие чего он берет все, что только сможет ухватить, как, например, наш курс. Ну а как за ним что-то закрепляется, так он и забывает об этом… Да, видимо материальные заботы его совсем поглотили. А мы, фактически, напомнили ему о его несостоятельности…

– А мы, фактически, захотели его лишить последней уверенности в этой жизни! – вдруг вспылил Филипп и машинально дал отбой.

Он захотел было разбить телефон об стену, но сдержался и, сжав телефон в кулаке, через пару секунд выплеснул энергию громко рявкнув, словно зверь. Он опустился на кровать, оперся локтями в колени и закрыл лицо руками. В темноте его сознания то всплывал Аарон с просьбой создать театр, то пилами зубов скалился и трясся от злобы маленький черно-белый мальчик с бездонными глазами, то медленно открывалась дверь, обнажая черную глубину его ванной комнаты, и через все это он слышал звонкие голоса только что вернувшихся Геры и Леры, которые прекрасно дополняли эту абсурдную картину. В его сознании возник и снова погас лик отца, и в эту самую секунду раздался звонок телефона в его номере. Звонил лично Томас и интересовался все ли в порядке и не нужно ли ему чего.

– Нет-нет, все в порядке. Что, крик? Нет-нет, дорогой, это я чихнул так громко, – оправдывался он. – Да-да, я не против пообедать в районе шести.

Он положил трубку и решил снова перезвонить, но не Томасу, а Аарону. Когда тот ответил, Филипп извинился за то, что вспылил.

– Да нет, все в порядке. Мы заслужили.

«Мы». Он говорит от имени коллектива, он болеет за него, но есть ли на самом деле этот коллектив, на который они оба возложили надежды, или же это лишь случайная группа людей, которым по воле случая пришлось работать вместе и которые ждут не дождутся сдачи изрядно поднадоевшего всем спектакля?

– Ты так считаешь?

– Да. Мы так считаем. Мы сегодня решили, во-первых, обо всем известить вас, во-вторых – поговорить с режиссером и попросить прощения, постараться уладить конфликт как с ним, так и в группе, потому что некоторые и на Ариадну с Паном шикать начали.

– А как ты думаешь, они специально это сделали или сдуру? Хотя зачем им это могло понадобиться?

Думая о Пане, Филипп вдруг вспомнил, что он поменял Ариадне роль в своей версии постановки. В голове его возник новый вопрос: «Если она назло мне и группе подняла тему, то зачем вылила свою злость на этого несчастного режиссера?».

– Не знаю, не могу сказать, – отвечал тем временем Аарон, – они сами переживали.

Немного помолчав, Филипп сказал:

– Да, я думаю вам стоит извиниться перед режиссером и друг перед другом. И мне надо попросить у вас прощения за то, что где-то что-то не доглядел. Теперь об этом будут говорить и на вас пальцем показывать. Вы-то что – сейчас закончите и разбежитесь, а вот ему там работать. Давай сделаем так: подойдите к нему, когда почувствуете, что сможете достойно извиниться, и постарайтесь не сплоховать на репетиции в понедельник. А мы в «Кинопусе» встречаемся во вторник. Там и пообщаемся.

– Ладно, сделаем. Спасибо, дядя Филипп, и простите, что так получилось.

– Адье.

Филипп положил телефон на стол и снова лег в постель на спину. Спазм в желудке и ком в груди начинали душить его. Ему казалось, что кровать его намного ниже в головной части, и что он скатывается с нее, хотя это была сделанная на заказ и идеально собранная новая кровать с таким же новым матрацем. Он нашел в себе силы подняться и стал ходить по комнате. Ему становилось труднее дышать, и он открыл окно. И хоть свежий горный воздух обдал его успокаивающей прохладой, противное чувство внутри не отпускало. Зная, что где-то там из-за его амбиций совершенно незнакомому человеку сейчас очень плохо, а полторы дюжины молодых душ сами пытаются выбраться из нелепой ситуации, ему хотелось то забиться в угол, никого не видеть и ни с кем не говорить, то убежать отсюда. Он хладнокровно посоветовал близкому человеку передать указание группе собраться и всем вместе попросить прощения, хотя, наверное, должен был быть первым среди них.

«Во что я влип? Как теперь из этого мне выбраться и не подвести других?»

Формально ему ничего не стоило просто исчезнуть, но Филипп не был подонком. Он вполне мог допускать – и допускал – вероятность совершения ошибок, которые бы приводили к нехорошим последствиям. Когда же дрова были наломаны, включались определенные внутренние протоколы, следуя которым он начинал исправлять ситуацию или хотя бы пытался ее облегчить. Варианта исчезнуть у него не было на повестке. Он не мог оставить людей, к которым он не был равнодушен, и он начал готовить себя к тяжелому началу следующей недели.

Да, он решил пробыть здесь «как обычно, до воскресенья», надеясь, что изоляция и чистый воздух все же повлияют на него благоприятно: у него будет время все обдумать и принять правильное решение, и он в конце концов отдохнет. Ком в груди продолжал ныть, напомнив Филиппу о том, что он проголодался. Одевшись, он спустился в приемную и подошел к девушке, которая, закончив говорить с одним из отдыхающих, только что вернулась к стойке. Филипп попросил прощения за свою просьбу обновить регистрацию, она же заверила его в том, что он этим самым не создает им никаких проблем. Еще раз уточнив, что обед будет в шесть, он решил, что лучше ему будет провести эти два часа на свежем воздухе. Взяв из корзины с фруктами два больших яблока, Филипп вышел из гостиницы и неторопливо зашагал вниз по дороге. Несколько минут его сопровождал старик Алфи.

Глава 21. Камень на плечах

Вам ведь тоже знакомо то ощущение, когда вы томитесь от того, что знаете, что есть какое-то дело, которое никогда само по себе не будет сделано, и только вы можете взять и сделать его, хотя каждый раз, как назло, оказывается, что вы либо чем-то заняты, либо уже вечер и вы устали и обязуетесь взяться за дело с завтрашнего утра, либо находите еще какое-нибудь оправдание вашей нерешительности. Хорошо еще, если дело само по себе приближается к вам по законам течения времени, а иначе вы рискуете опоздать или никогда его не начать.

Филипп был коллекционером. Самым настоящим коллекционером, с определенными критериями, упорядочивающими его страсть. С ранних лет он очень увлекался кино и даже составлял список фильмов, которые успел посмотреть. Он сразу отсек целую категорию фильмов: «те, что показывают по телевидению» – и не заносил их в список. Видеокассеты, пусть даже на них была записана какая-то муть, получали приоритет. Однако, увидев в телерубрике «Классика мирового кино» несколько впечатливших его фильмов, он скорректировал критерии, и теперь записывал в тетрадку все просмотренные им зарубежные фильмы.

Годов эдак через три он уже не стеснялся добавлять названия фильмов, произведенных в его стране, однако коллекционирование перешло на новый уровень – материальный. Как-то раз Филиппу захотелось посмотреть один из увиденных им ранее фильмов, и чем дольше он хотел его увидеть, тем тревожнее становилось у него на душе. «А вдруг его больше никогда не покажут?» – подумал он и начал собирать фильмы на видеокассетах. Благо пиратские студии работали на полную катушку, он быстро находил интересующие его записи и нередко удивлялся, почему это фильмы стали снимать в зелено-серых тонах.

Год-полтора – и он научился видеть разницу между копиями с оригиналов и зелено-серыми так называемыми экранками, снятыми на бытовые камеры в кинотеатрах на оставлявшую желать лучшего бытовую технику, и тогда он начал планомерно заменять все свои зеленые экранки на чистые, как он тогда думал, оригиналы. Это уже после он понял, что бывают пираты нерадивые, а бывают и такие, что сделают копию так, что не отличишь от оригинала – и упаковку тебе дадут с тиснением и позолотой, и голограммы налепят, а вот запись в лучшем случае будет опять-таки копией с оригинала. В его мозг забралась мысль о том, что нужно все-таки приобретать лицензированный товар, а не дешевые копии, но озвучить эту мысль он не решился. Тем временем список в тетрадке частично материализовался в ряд любимых кассет на столе, после – в полку на стене, а потом его книги в стеллажах заменились на кассеты.

Настал век цифровых технологий. Сначала это были видеодиски со смешным на сегодня, но максимальным на то время разрешением 352×240 пикселей на дюйм. Что это означает он тогда не знал, но свои деньги он теперь тратил на пахнущие будущим видеодиски. По большей части пиратские. Других не было. Картинка, однако, на них была стабильной, и теперь уже огрехи записей на его видеокассетах заставили Филиппа относиться к ним скептически. Привычная ситуация, когда сначала плыла картинка, а потом звук, а потом все приходило в норму, перестала быть нормой, и кассеты стали хладнокровно перемещаться с полок в коробки, и в них уже – на чердак. Диски и места меньше занимали, и копировать их было намного проще и быстрее.

Информация стала поступать во все больших и больших количествах. Ее можно было покупать, брать в аренду, занимать у друзей и копировать, а уже лет через десять-двенадцать – просто закачивать к себе на компьютер. Кстати, именно тогда Филипп наконец-таки нашел тот самый фильм, который много лет назад он просто захотел пересмотреть. Скачал, посмотрел, успел подумать: «Надо же! Сколько я этот фильм искал, хотя в нем ничего особенного и нет» – и машинально скопировал его на жесткий диск.

Жесткие диски (их у Филиппа к тому времени было уже четыре) были во времена их появления недешевым удовольствием. И очередная мысль, хоть и не была озвучена, также забралась в его мозг: «Мне очень нужен такой диск!»

«Это сколько же я туда фильмов смогу загнать!» – думал он через пару дней, распечатывая коробку своей первой покупки.

Согласно результатам эмпирических наблюдений, американский инженер Гордон Мур вывел закономерность, согласно которой количество транзисторов, размещаемых на кристалле интегральной схемы, удваивается через каждые два года4. Прошло лет семь, и вот уже его жесткие диски начинают устаревать, не говоря о сотнях DVD-дисков, которые Филипп в свое время только и успевал, что покупать и загонять на них информацию. С какого-то момента он даже перестал называть фильм «фильмом», а лишь «датой» или «файлом». Информация измерялась терабайтами, рядом с коробками с видеокассетами на чердаке теперь лежали коробки с видеодисками. Казалось, скоро к ним присоединятся и новые коробки с DVD-дисками, но по воле случая этот момент оттянулся на неопределенный срок.