Достаточно хорошая сепарация. Книга для тех, кто учится отпускать

Первое занятие курса. Семьдесят человек из разных городов — Москва, Петербург, Хельсинки, Батуми, Тель-Авив, Барселона, Лиссабон — собираются в одной виртуальной комнате. Я прошу их написать в чат свои ассоциации со словом «сепарация». Чат начинает заполняться быстро, и довольно скоро рядом в нём оказываются слова, иногда противоположные по смыслу:

Свобода. Предательство. Облегчение. Смерть. Тишина. Освобождение. Одиночество. Выдох. Боль. Рождение.

Я смотрю на это разнообразие и думаю: похоже, они правы. Все они. И те, для кого сепарация — это освобождение, и те, для кого она — предательство, пишут именно о своём опыте. Они не противоречат друг другу — просто каждое слово описывает один из возможных входов в один и тот же процесс.

Эта глава — о том, почему внутри одного слова живут такие разные переживания, и о том, что важно различить, прежде чем заниматься собственной сепарацией всерьёз: сепарация и расставание — не одно и то же. Их часто путают. Но пока они путаются, внутренняя работа может не идти — или идти куда-то не туда.

Два слова, которые кажутся синонимами

Когда человек говорит: «Я не могу сепарироваться от него/нее», он почти всегда имеет в виду: «Я не могу его/ее отпустить». Но если прислушаться, становится видно, что иногда речь идёт не только о нынешнем партнёре, а о чём-то еще. О том, как когда-то не удалось отделиться от мамы. О том, как подросток внутри до сих пор ждёт разрешения уйти. О том, как что-то внутри помнит: отделяться опасно.

Именно поэтому различение этих двух слов — не терминологическое занудство, а практический вопрос. От того, что мы на самом деле делаем — сепарируемся или расстаёмся, — зависит, какая нам нужна поддержка, какие практики подходят, куда уходит энергия.

Сепарация — это психологический процесс отделения от родительских фигур и формирования автономной личности. Он начинается в младенчестве и длится всю жизнь. У него нет одного момента завершения — есть только разные степени завершённости в разных областях.

Расставание — это завершение отношений между равными. Между партнёрами, друзьями, коллегами. Это событие или период, у него есть начало и, чаще всего, конец.

Сепарация происходит внутри отношений, а её результат — то, что я могу быть в отношениях и оставаться собой. Расставание происходит с отношениями, и его результат — то, что отношений больше нет в прежней форме.

Можно сказать и так: сепарация — это про «стать собой», а расставание — про «отпустить другого». Оба процесса могут быть болезненными. Оба требуют мужества. Они пересекаются, но не взаимозаменяемы, и путать их — значит пытаться решить одну задачу инструментами, предназначенными для другой.

Четыре стороны сепарации

Джеймс Хоффман в 1984 году описал сепарацию как процесс с четырьмя измерениями. Это не единственная модель, но мне она кажется удобной — именно потому, что она не редуцирует сепарацию к одному условию. Можно быть сепарированным в чём-то одном и при этом не отделиться в другом. Часто так и бывает.

Первое измерение — функциональная независимость. Это способность самому обеспечивать свою жизнь: деньги, бытовые дела, решения о том, что есть на завтрак и где жить. Кажется простым и почти техническим, но здесь многие процессы застревают. Если я финансово завишу от партнёра или от родителей, мои возможности сепарации ограничены — не потому, что я слаб, а потому, что у сепарации есть определённая последовательность. Без функциональной базы сложно двигаться дальше.

Второе — эмоциональная автономия. Это способность быть со своими чувствами, когда у другого человека — его чувства. Когда у мамы плохое настроение, мне не обязательно должно быть плохо. Когда партнёру больно, я могу сочувствовать, не растворяясь в его боли. Это одна из самых тонких сторон отделения. В ранней жизни мы были настроены на эмоциональное резонирование с близкими — для ребёнка это вопрос выживания. Эмоциональная сепарация — это не отключение резонанса, а появление различения: вот твоё, вот моё, и это разное.

Третье — ценностная самостоятельность. Я знаю, что для меня важно. Не потому, что так считали родители, или так принято в моём окружении, или так говорят в книгах, — а потому, что я это проверил на себе. В каком-то смысле это равнозначно вопросу «кто я?» через то «что для меня важно?». И отвечать на него приходится не один раз.

Четвёртое — конфликтная независимость. Название может немного сбить с толку. Оно не про отсутствие конфликтов — конфликты в близких отношениях неизбежны. Оно про способность не разрушаться в конфликте и не разрушать связь. Я могу не соглашаться с мамой и при этом любить её. Я могу сказать партнёру «нет» и знать, что это не конец отношений.

Четыре измерения — не ступени, которые нужно пройти по порядку. Это скорее четыре плоскости, по которым сепарация может идти с разной скоростью. Бывает, что человек финансово независим от родителей лет двадцать, а эмоционально всё ещё ждёт их одобрения для любого значимого решения. Или наоборот — эмоционально свободен, но функционально зависим. Второй вариант, впрочем, встречается реже: функциональная зависимость обычно тянет за собой и остальные.

Почему они путаются

Если сепарация — это про родительские фигуры, а расставание — про партнёров, почему эти процессы так тесно переплетены? Почему, когда заканчиваются отношения со взрослым партнёром, внутри часто активируется переживание брошенного ребёнка?

Здесь нам не обойтись без того, чтобы сказать пару слов о теории привязанности. Это сейчас одна из самых популярных психологических концепций — настолько, что слова «тревожный тип», «избегающий», «надёжная привязанность» вошли в обыденный язык, и в Инстаграме (запрещен в РФ) людей оценивают по этим четырём ярлыкам. Эта популярность создаёт две опасные тенденции. С одной стороны — упрощение и наклеивание этикеток. С другой — обоснованная усталость от того, как теория используется, и желание её отбросить. Я бы хотел не делать ни того, ни другого, и сказать о привязанности так, как она существует в исследованиях, — со всей обоснованностью и со всей аккуратностью.

Базовое наблюдение здесь достаточно старое и довольно понятное. Джон Боулби в середине прошлого века, а затем Мэри Эйнсворт в шестидесятых годах показали, что у младенцев существует встроенная система связи со взрослым, и качество этой связи в первые годы жизни влияет на то, как человек потом строит близкие отношения. Это многократно воспроизведённое наблюдение, подкреплённое за пятьдесят с лишним лет десятками тысяч исследований. Базовая идея остается устойчивой: у нас есть система привязанности, она формируется рано, и она проявляется во взрослых отношениях.

Дальше, однако, начинается территория, где надо быть аккуратнее. Распределение типов привязанности у взрослых выглядит примерно так: чуть больше половины — около 55—65% — относятся к надёжному типу, 20—25% — к избегающему, 10—15% — к тревожному, 5—10% — к так называемому дезорганизованному. Это средние цифры по разным исследованиям, и в группах риска (с опытом серьёзной травмы) они смещаются сильно. Уже здесь видно: типы — это не четыре аккуратные коробки, а скорее центры тяжести в континууме, и большинство людей где-то между.

Передача паттернов от родителя к ребёнку существует, но она не такая жёсткая, как иногда подаётся. Самый крупный мета-анализ — Верхаге с коллегами, 2016 год, почти четыре с половиной тысячи пар родитель-ребёнок — показал общий размер эффекта r=0.31. Для социальных наук это заметная связь, но это не предопределённость. Любопытно, что в более ранних оценках, в девяностые, эффект был сильнее — около 0.50, — и за двадцать лет он уменьшился. Что это значит, до конца не ясно: возможно, методы стали точнее, возможно, что-то изменилось в самой социальной ткани. В любом случае, это означает, что привязанность ребёнка не предсказывается привязанностью родителя автоматически.

Ещё несколько ограничений, о которых стоит помнить. Концепция привязанности возникла в западной, преимущественно англоязычной психологии — на материале нуклеарных семей среднего класса. Когда её начали применять в других культурах, обнаружилось, что нормы того, что считать «надёжным» поведением, заметно различаются. В коллективистских культурах высокая взаимозависимость взрослых детей с родителями — это не признак незавершённой сепарации, а культурно нормативная и здоровая форма связи. Финансовая поддержка родителей в зрелом возрасте может быть маркером не несепарированности, а зрелой ответственности. Если применять «западные» критерии буквально, можно поставить «диагноз» половине человечества.

Дальше — измерение. Есть два главных способа определить тип привязанности. Один — Adult Attachment Interview, длинное полуструктурированное интервью, которое анализирует не столько что человек говорит о детстве, сколько как он это говорит — насколько связно, насколько может удерживать сложные чувства одновременно. Это инструмент, который требует серьёзного обучения и долго применяется. Другой — короткие самоопросники, которыми наводнён интернет. Между ними — пропасть. Самоопросники меряют что-то полезное, но не то же самое, что AAI. Когда вы пройдёте онлайн-тест и получите «у вас тревожно-избегающий тип», это говорит о вашей привязанности примерно столько же, сколько ответы про любимый цвет — о вашем характере. Что-то — но немного.

И последнее, для меня важное. Тип привязанности — не диагноз, не приговор и не личная характеристика, которая будет с вами навсегда. Это динамическое состояние в отношениях, которое может меняться в течение жизни — и в худшую, и в лучшую сторону. Существует целое направление исследований так называемой earned security — приобретённой надёжной привязанности. Это люди, у которых в детстве привязанность была ненадёжной, а во взрослом возрасте они через терапию, через значимые отношения, через осознанную работу пришли к надёжной. Их 8—20% среди тех, кого исследовали. Это не редкость. Это означает, что привязанность пластична. Не легко, не быстро, не само собой — но изменение возможно.

Зачем я говорю об этом так подробно? Потому что в популярном изложении теория привязанности часто превращается в успокаивающую классификацию: «у меня тревожный тип, поэтому я так себя веду, и ничего не поделаешь». Это удобно. Это даёт объяснение, и с этим объяснением можно сидеть годами. Но всё это неточно — и, что важнее, это не помогает. Сепарация не происходит благодаря знанию своего «типа привязанности». Она рождается в живой работе — телесной, эмоциональной, реляционной.

Поэтому в этой книге теория привязанности будет присутствовать в качестве концептуальной рамки, но не в качестве инструмента самодиагностики. Будет важно знать, что у нас есть система ранней связи, что она проявляется во взрослых отношениях, что её паттерны можно менять. Но не будет важно определять, какой именно у вас тип. Если вам это интересно — это можно сделать с обученным специалистом, и тогда это что-то даст. В одиночку и по чек-листам — почти ничего.

И всё же возвращаюсь к исходному вопросу: почему сепарация и расставание так переплетены. Потому что взрослые близкие отношения активируют ранние паттерны связи. Это достаточно хорошо задокументировано и не зависит от того, к какому именно типу мы относим человека. Когда заканчиваются значимые отношения, разрывается не только то, что было между двумя нынешними людьми, — активируется и то, что лежит глубже, в том слое, где жили самые первые опыты разделения.

Именно поэтому люди так часто удивляются своей интенсивности при расставании. «Это ведь были обычные отношения, я знала, что они не очень — почему же теперь я не могу встать с кровати?» А потому что встал кто-то другой. Тот, кто давно лежал там внутри и ждал, когда наступит момент быть замеченным.

Это не патология и не слабость. Так мы устроены в отношениях.

Когда сепарация не завершена

У сепарации нет идеальной завершённости — у живого человека всегда остаются зоны, где процесс продолжается. Но есть разница между сепарацией, которая идёт, и сепарацией, которая застряла. Застревание проявляется в определённых паттернах — и, что важно, проявляется оно не в отношениях с родителями (там всё может выглядеть внешне благополучно), а в отношениях с партнёрами.

Человек с незавершённой сепарацией часто ищет в партнёре фигуру родителя. Неосознанно, но он ищет человека, рядом с которым будет чувствовать себя дома. Но «дом» оказывается именно тем местом, откуда нужно было уйти. Так воспроизводятся истории: похожие партнёры, похожие конфликты, похожие финалы.

Страх одиночества у него/нее может оказаться непропорциональным большим, не соответствовать взрослым возможностям выстраивать свою жизнь. Это не экзистенциальный страх, с которым сталкивается каждый думающий и чувствующий человек, а детский ужас брошенности, который встаёт в полный рост при любой угрозе разрушения связи. Из этого ужаса трудно принимать решения, поэтому зависимость от партнёра становится самоподдерживающейся: я не могу уйти, потому что боюсь быть один, и я не могу быть один, потому что не отделился.

Расставания у человека с этой незавершенностью могут быть драматичны и долги. Не потому, что ему больнее, чем другим, — а потому, что внутри каждого расставания прячутся ещё несколько. И пока они не разделены, они все переживаются одновременно.

И ещё одно — ответственность. При незавершённой сепарации ответственность за собственное состояние часто переадресуется партнёру. «Это он меня сделал такой». «Если бы она меня по-другому любила, я бы не страдал так». В этих фразах может быть правда, но в них редко есть полная правда. Ответственность за себя, за свое состояние, за свое движение — это одна из тех вещей, к которыи и приводит сепарация.

При более завершённой сепарации картина другая. Не идиллическая — человек тоже страдает, тоже растерян, тоже не знает, как жить дальше. Но у него есть доступ к собственным потребностям. Он знает, что для него важно, и может это отстаивать. Он может завершить отношения без разрушительной драмы — не потому, что ему всё равно, а потому, что он умеет горевать, не разрушаясь. Он принимает ответственность за свой выбор: «Я выбрал эти отношения, я выбираю их заканчивать, и это моё». И что, может быть, главное — он сохраняет самоуважение после разрыва. Разрыв не делает его ничтожным.

Это не портрет идеального человека. Это описание того, как работает более завершённая сепарация — в любой отдельно взятой области и в любой отдельно взятый момент.

Карта одной женщины

Я расскажу одну историю — собранную из нескольких похожих случаев, узнаваемую для тех, кто работает с этой темой. Назову женщину Верой; имя, биографические детали и родственные конфигурации изменены так, чтобы за этой Верой не стоял ни один конкретный человек. Это собирательный образ, в котором соединены черты разных женщин, проходивших через похожий путь.

Вера пришла на курс с очень определённым запросом. Около полутора лет назад она ушла от мужа, с которым прожила много лет. Уход был её решением, выстраданным и медленным; объективно — правильным. Вера это понимает. Все вокруг тоже понимают. И всё же, по её словам, она не может его отпустить. Каждый разговор с подругами рано или поздно выходит на него. Время от времени она проверяет его страницу в соцсетях, потом ругает себя за это. Несколько раз пыталась начать новые отношения — каждый раз быстро понимала, что не может. Что-то застряло, и она не понимает, что именно.