Переделкино и его обитатели. Пьесы

© Лидия Гладышевская, 2026

ISBN 978-5-0060-6530-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Волею судеб с 1989 года я живу в новостройке — московском «спальном» районе Ново-Переделкино, недалеко от знаменитого и единственного в мире писательского городка. От моего дома, можно сказать, «рукой подать». Легко добраться на автобусе за 5 минут, но я предпочитаю ходить пешком, через лес, чтобы насладиться природой и погрузиться в ауру этого уникального исторического места, где обитали, черпали вдохновение и захоронены выдающиеся литераторы нашей страны.

Идея создания пьес о первых переселенцах и шестидесятниках возникла не сразу. Но погрузившись в архивные данные, многие из которых были засекречены до недавнего времени, прочитав письма, мемуары и другие сохранившиеся документы о физическом и моральном уничтожении писателей и поэтов со стороны тогдашней власти, не могла не написать об их трагических судьбах.

Сегодня в Писательском городке-заповеднике идет большая работа по восстановлению бесценного культурного наследия России — реставрации исторических зданий и коттеджей известных и, увы, почти забытых первых жителей, сбору уникальных экспонатов и сведений, создаются новые музеи и экспозиции для сохранения памяти грядущих поколений.

Выражаю особую благодарность исследователю, экскурсоводу Дома творчества в Переделкино Ксении Жупановой за уточнение некоторых фактов и данных, использованных в пьесах.

Переделкино сегодня

Источники, использованные при создании пьес

Александр Фадеев, «Письма и документы» (из фондов Российского Государственного Архива литературы и искусства)

ISBN 5-7060-0043-3 Издательство Литературный институт им. А. М. Горького, 2001

Александр Нилин, «Переделкино: поверх заборов»

ISBN 978-5-17-152830-0, Издательство АСТ, 2023

ПОСЛЕДНИЙ ИЗ УДЭГЕ

Одноактная историческая монопьеса (12+).

Диплом Лауреата международного конкурса «МоноЛит-2021».

Использованы подлинные письма и документы из Фонда Российского Государственного архива литературы и искусства.

О чем думает человек, стоящий у последней черты, решивший свести счеты с жизнью — в расцвете сил, но утративший смысл своего существования?

А если это не обыкновенный человек, а талантливый писатель, и не просто писатель, а Генеральный секретарь Союза писателей СССР, главный редактор всех крупных журналов страны Советов, коммунист, борец за идею, воевавший в партизанских отрядах Приморья в Гражданскую войну и военный корреспондент на передовой — в Великую Отечественную?

Его за глаза называли тенью Сталина, пособником и даже палачом.

Но был ли нежный муж и отец семейства, преданный друг, весельчак, балагур, красавец и любимец женщин, верным приспешником Вождя на самом деле?

О причине самоубийства Александра Фадеева до сих пор спорят историки и биографы. Тяжелая болезнь и раздвоение личности, муки совести и непринятие «Хрущевской оттепели», нападки врагов и предательство друзей… или все-таки хронический алкоголизм, приведший к гибели писателя?

С одной стороны писатель был полон творческих планов, которым так и не суждено было сбыться, с другой — осознанно и долго готовил себя к смерти.

А может быть, все факторы слились воедино в час икс, в тот самый роковой день, оказавшийся последним?

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ ФАДЕЕВ

13 мая 1956 — Хроника последнего дня

Кабинет Александра Александровича Фадеева на втором этаже дачи в Переделкино. На заднем плане сцены виднеется окно, слева — книжные полки, справа- зеркало. В центре комнаты — большой письменный стол и кресло. На столе: телефон, настольная лампа, старинный подсвечник, пузырьки с таблетками, ворох каких-то бумаг и конвертов, из-под которых чернеет дуло пистолета. На кресле висит линялая гимнастерка бойца Приамурского партизанского отряда. На полу валяются несколько перевернутых стульев, вокруг стола набросаны разорванные клочки бумаги. На стене — большой портрет Иосифа Сталина с черной траурной лентой.

11.00.

Пошатываясь, входит Фадеев с седой всклокоченной головой, в расхристанной полосатой пижаме и шлепанцах на босу ногу. Подмышками — несколько канцелярских папок, в руках — пачки конвертов. Папки вываливаются на пол.

Фадеев собирает папки и с досадой швыряет их на стол, где уже высится гора неразобранных писем. С трудом добредает до рабочего кресла, устало садится и в задумчивости вполоборота смотрит на портрет.

ФАДЕЕВ (с тоской, вопросительно). Я — тень? Неужели я по-прежнему — ЕГО тень? (Встает, подходит к зеркалу, всматривается в свое отражение, затем медленно перемещается вдоль стены к портрету Сталина и останавливается возле него. Неожиданно из-за кулис раздается приглушенный голос самого Фадеева, записанный заранее на пленку).

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС. А разве нет?

(Фадеев в ужасе отшатывается от портрета).

ФАДЕЕВ. Ой! Опять?! Опять этот… этот мерзкий голос… (После паузы, с облегчением). Фу… Померещилось. После бессонной ночи какой-то странный звон в ушах стоит… (Снова пристально вглядывается в портрет вождя, произносит трагическим голосом).

— Три года. Уже три года… А я… А я… Как же я без НЕГО… (Проводит ладонью по портрету, с грустью читает строчки из стихотворения Александра Твардовского):

(Далее вдруг жестко). Сашка Твардовский. Иуда. Ну и где теперь эти слова? Потерял или так и не нашел? Нет. Нашел, нашел… только совсем другие… Предатель! Не могу поверить, что Сашка когда-то искренне, в глубокой скорби… мог написать такие волнующие строки о смерти нашего Вождя.

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС. Предатель? Иуда? Это же твой лучший…, самый верный друг…, фронтовой товарищ. Вспомни, как ты его учил, пестовал, как на передовой перед бойцами лично его «Василия Теркина» читал…, а?

ФАДЕЕВ. Ой! Кажется, снова началось… (Обхватывая голову руками). Замолчи, замолчи сейчас же! (Подходит к столу, находит пузырек с лекарствами и принимает таблетку). — Да! Да! Читал! А теперь Твардовский — предатель! Слышишь? Он не меня, он дело Партии предал, он нашего Вождя Сталина предал! И вместе со всеми подголосками ОТЦА НАРОДА осудил в своих новых мерзких стишках.

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС. Вождя? Отца народа? Ха-ха…

ФАДЕЕВ. Да Отца! Отца народа! Мы… Мы благодаря Сталину войну выиграли! Люди с его именем шли под танки! Благодаря ЕМУ (падает на колени и припадает к портрету) мы страну после разрухи в кратчайшие сроки восстановили.

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС (со смешком). Ну вот, и ответ на твой вопрос, кто ты есть на самом деле. Тень и есть тень… тень своего вождя…

ФАДЕЕВ. Но я — не тень! Я — не ЕГО тень! (Встает с колен и в возбуждении ходит по комнате).

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС. А разве не ты беспрекословно выполнял указания Сталина? Разве не ты исключал своих товарищей из Партии…, из Союза писателей…? И это они, твои бывшие соратники, их несчастные жены и осиротевшие дети дали тебе такое прозвище…

ФАДЕЕВ. Но они все были врагами Народа! А я — солдат и слуга Партии и должен был выполнять приказы нашего Вождя!

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС. Ты в этом уверен? А как насчет совести? Мыслить иначе — не означает быть врагом…

ФАДЕЕВ. Закрой рот, сволочь!

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС (с ехидцей). Ну уж нет! И не подумаю!

ФАДЕЕВ (громко, затыкая уши). Прекрати! Прекрати! Я не собираюсь тебя больше слушать! Кто бы ты ни был! Бог, дьявол или сам Сталин с того света!

(Тихо, под нос). Черт, черт! Когда же проклятое лекарство, наконец, подействует…? (После паузы). Да! Исключать — исключал! Но я никого не арестовывал и никого не убивал! Слышишь, гад!? (Потрясает кулаком куда-то вверх, якобы в сторону невидимого собеседника).

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС. Зато ты уничтожал своих собратьев по перу морально. А это еще хуже… Ты лишал их поддержки, опоры, работы, в конце концов, что фактически для них означало лишения жизни… Да, ты был когда-то «Тенью», чудовищной и проклинаемой несчастными людьми «Тенью». И, увы, ею остался.

ФАДЕЕВ. Умолкни! Заткнись, наконец! Я… — Я … — «Писательский министр», я не мог поступать иначе на своем ответственном посту. Но я делал все что мог, чтобы спасти оклеветанных понапрасну людей. (С остервенением). Все, что мог! Все что мог! Слышишь, мерзавец?! Ты не смеешь меня обвинять!

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС. Все, что мог? Ты уверен? А сколько еще невинных пострадало, которых ты не захотел или не сумел защитить? Забыл? Хочу тебе еще напомнить про чудесный дом расстрелянного Владимира Зазубрина, который ты, однако, не постеснялся почти сразу же занять…

ФАДЕЕВ. Но я… я… Замолчи, прошу тебя. Я больше не выдержу…

(Снова подходит к портрету, вглядывается в него, обреченно машет рукой).

— Неужели я действительно твоя тень, Иосиф? Сколько раз я просил освободить меня от ненавистной должности Генерального секретаря… и всех бесчисленных должностей, на которые ты меня поставил. Что молчишь? Разве не так? (Снимает портрет и переворачивает лицом к стене). — Я же — писатель, писатель, а не функционер-чиновник.

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС (со сдержанным смешком). Хм. Хм. Лицемер. Тебе же самому всегда хотелось быть первым и главным. И ты упивался неограниченной властью над своим же братом-писателем.

ФАДЕЕВ. Нет, нет! Никогда! Да, я солдат и слуга Партии и Народа. Слуга! Но я же и часть этого Народа. И мое призвание — писать для него. И я — писатель! Писатель!

А вместо этого совершал и продолжаю совершать над собой недопустимое…, противоестественное насилие. (Сбрасывает со стола и пинает в ожесточении канцелярские папки).

Я каждый день заставляю себя делать то, что я ненавижу! И совсем не то, что является самой лучшей…, нет…, самой сильной стороной моей натуры.

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС (язвительно). Ой ли? Ты, я вижу, от скромности-то не умрешь…

ФАДЕЕВ. Да. Я не имею право скромничать. Мой художественный талант — не мое личное дело. (Снова нервно ходит кругами по комнате и повторяет).

— Да! Я — не только «писательский министр», я — ПИСАТЕЛЬ! ПИСАТЕЛЬ! Писатель, в первую очередь.

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС. Да какой ты писатель…? Ведь ОН, твой кумир Сталин, сказал, что ты говно, а не писатель… Вот, Чехов — это писатель. Прямо в лицо тебе так и сказал, как плюнул. Помнишь?

ФАДЕЕВ. Замолчи!

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС. Что не нравится? Плюнул… Плюнул… Ведь в твоей «Молодой гвардии» не было руководящей линии партии…, как в предыдущем и лучшем романе «Разгром».

И сейчас ты можешь переворачивать в отместку ни в чем не повинный портрет сколько угодно… Ничего от этого не изменится. Говно и есть говно. Говнецо ты, Саша…

ФАДЕЕВ (с возмущением). А за что тогда Сталинскую премию дали? За что все мои ордена и награды…? (Далее с горькой иронией). — Ну…, пришлось по совету Вождя переделать «молодую» гвардию на «старую» … Ну и что?

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС. Вот, видишь… Переделал, по его указке. Вернее, по приказу! Сталин — не человек, а сатрап! Тиран! Ты ведь сам это понимал, а терпел, терпел и сносил любое унижение.

ФАДЕЕВ. Да, Вождь был крут. Он любого мог в бараний рог скрутить и заставить сделать все, что угодно.

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС. А-аа. Признаешь все-таки? А скольких людей ОН безвинно в тюрьмах и лагерях сгноил…

ФАДЕЕВ. Да, это ужасно, ужасно…!!! Он — убийца! Душегуб! Злодей! (Опять возбужденно ходит туда-сюда подле перевернутого портрета, как маятник).

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС. Боюсь, что ты прозрел слишком поздно…

ФАДЕЕВ. Однако… (Неожиданно останавливается, подходит к столу, где лежит лекарство, и принимает еще одну таблетку).

— Умершего теперь обвинять легко. А палач Берия…, мой личный враг, и те люди, которые сейчас у власти? Они ведь тоже немало поспособствовали — постоянно лгали, порочили неугодных и невинных, умышленно вводили в заблуждение, пользуясь мнительностью и легкой внушаемостью Вождя… И это они сначала подстрекали, а потом убивали.

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС (саркастически). Подстрекали, говоришь? Сталин был чертовски умен. И его было не так-то легко обмануть.

ФАДЕЕВ. Нет! Нет! Это не ОН, а они…, они…, соратники, убивали, выполняя волю ими же обманутого человека. А пока ОТЕЦ НАРОДА был жив, пели ему хвалу и во всем поддерживали, за свою шкуру тряслись. Слова боялись сказать.

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС. А ты разве не боялся? Хитрил, лукавил, под предлогом болезни отказывался ездить к НЕМУ на дачу. Лжец!

ФАДЕЕВ. Да, хитрил, да, лукавил… Но только чтобы не поддаваться давлению и спасти тех, кого можно было спасти… Однако я никогда не боялся потерять высокую должность и, как мог, ЕМУ противостоял. И я лично, повторяю, никого не убивал. Я — писатель, писатель.

А все эти…, как их… приспешники должны вместе с НИМ нести полную ответственность за содеянное… Вот…

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС. Ах вот…, вот как ты заговорил… Осмелел, да?

ФАДЕЕВ (испуганно озираясь, неуверенно). Ой… От них можно ждать еще худшего, чем от сатрапа Сталина. Тот был хоть образован, увлекался поэзией, и даже сам сочинял стихи, а эти — невежды! (Снова переворачивает портрет и с нежностью проводит по нему ладонью).

— Да, ОН был прав. Я — говно! Говно, а не писатель! А когда же мне было писать, позвольте спросить? Из-за несусветного количества должностей, я был полжизни! Полжизни! лишен физической возможности заниматься любимым делом.

Но Сталин при этом меня понимал и хоть на месяц, а творческий отпуск предоставил. ОН один меня поддерживал и ко мне прислушивался. Один! Не то, что эти… нынешние… Твари недоразвитые…, неучи…

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС. Так почему же ты по-прежнему держишься за свою должность? Бросай работу! И сиди себе дома — пиши на здоровье на свежем воздухе.

ФАДЕЕВ (с раздражением). Да как же я теперь могу покинуть свой пост! После ЕГО смерти ситуация на культурном фронте ужасная. В литературе и в театре — упадок! (Хватается за сердце). А между тем…, между тем, моего мнения никто давно не спрашивает, мои докладные никто не читает…

После 20-го съезда и публичного осуждения так называемого культа личности я… я, Генеральный секретарь Союза Писателей, стал для них пешкой, канцелярской крысой, простым секретарем! Писарчуком, констатирующим и выполняющим их собственные решения!

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС. А, по-моему, ты излишне драматизируешь ситуацию. Театр возрождается… Да и в литературе все не так уж и плохо… Многие писатели подняли головы и вздохнули свободно. Эренбург, вот…

ФАДЕЕВ (возмущенно). Что?! Лучше уж молчи про Эренбурга… с его пресловутой «Оттепелью» … Лизоблюд!

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС. Ладно… Молчу… А Шолохов?

ФАДЕЕВ. Мишка?! Этот еще хуже. Мы же с ним вместе на фронте… А теперь… Шолохов, великий и могучий Шолохов публикует черти что! Бытовые картинки! Смешит людей! Кажется, будто он пишет для эстрады!

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС. А что в этом плохого? Теперь же все можно. Оттепель! И ты тоже попробуй…

ФАДЕЕВ. Как бы ни так! Очень нужно! Не понимаю я Мишку… Ведь сцены с убийством гулящей Лушки Нагульновым в «Поднятой Целине» так сильны и глубоки…, и так трогают читателя. А что теперь…? Тьфу… (Плюет в сторону). Не понимаю я Мишку, не понимаю.

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС. Да, ты просто ревнуешь! Завидуешь его успеху!

ФАДЕЕВ. Еще чего! Разбежался! Да что Шолохов…! Костя Симонов, верный товарищ…, правая рука…, человек, которого я выдвигал и своим заместителем назначил…

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС. А чем тебе Костя не угодил?

ФАДЕЕВ. Да он… Он — тоже предатель! Карьерист! (Достает из стола бутылку водки и наливает немного в стакан). — В докладной Хрущеву написал, что у меня панические настроения на почве алкоголизма… Гад! (Подносит стакан ко рту, и тут же отбрасывает. Стакан разбивается со звоном).

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС. Молодец! Правильно! Никакой ты не алкоголик! Две недели продержался и дальше сможешь. А про Симонова, это ты зря так… Он и писатель прекрасный и хотел, как лучше…

ФАДЕЕВ. Да, согласен. Костя — писатель способный. Но человек, который может обращаться со своим сердцем, как с водопроводным краном, который можно отпускать и перекрывать, — это уже не человек…

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС. Не человек!? Ты палку-то не перегибай… А лучше на себя посмотри.

ФАДЕЕВ. Да, я пил. И много пил. И грязный в Переделкинской канаве валялся… А пришел к Косте — душу излить, так он меня, старого друга, в своем доме даже не принял… Его сторож, простой работяга, меня помыл и горячим чаем напоил. Вот это — человек! (Подходит к окну, открывает его настежь и с шумом втягивает воздух).

ФАДЕЕВ (после некоторого молчания, спокойным голосом).

— Уфф. Ну вот, вроде шум и бубнение в башке отпустило… А все лекарства, лекарства… проклятые… То ли помогают, то ли нет… Никак не пойму. Это я сам с собой что ли… Да…, кажется, подействовало. Слава Богу! (Крестится).

— Господи, как здесь в Переделкино все-таки хорошо и привольно. А сосны… Какие сосны… Почти как у нас в Приамурье… Возьму, наконец, у этих…, у «новых», творческий отпуск после больницы и буду, буду писать, черт возьми, глядя на прекрасные сосны. И отсюда — ни шагу. Писатель я или нет?! (Далее с отвращением). — Обстановку Володьки Зазубрина, вот только… нужно в доме сменить… Столько лет прошло, а затхлым духом врага народа от нее до сих пор несет… Фу! (Поднимает и бросает в сторону один из стульев).

— А все некогда, некогда, некогда… Всю жизнь — по командировкам, да по заседаниям, а любимая жена — по гастролям… Думал, сюда перееду — будет семейное счастье. Вдохновение! Живые мысли, живые чувства писателя… «Последний из Удэге» так и не закончил. Сколько раз… Ведь сколько раз принимался… (С горечью). Куда там… Получилось, что не дом у меня, а постоялый двор какой-то — гостиница для временного пребывания. Как когда-то Горький предлагал построить гостиницу для писателей, так на деле и получилось. (Достает из стола новый стакан, наливает водку, смотрит из окна во двор и проникновенно произносит):

— Я поднимаю стакан за одинокую ночь в лесу. За тьму и шепот Бога среди деревьев. Благодарение за мою жизнь, за мое дыхание, за счастье, что я живу этой ночью. Эта тишина, что шепчет мне на ухо, — это кипучая кровь великой природы. Это вечный Бог! Бог, дыханием своим обвевающий мир и меня…

Как тихо… О! Гулко упала сосновая шишка, ударившись о землю… (После некоторого молчания, мрачно). Сосновая шишка упала, гулко ударившись о землю…

(Неожиданно снова доносится внутренний голос).

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС. Как тогда…, той ночью… Помнишь? Когда Исаака Бабеля арестовали…?

ФАДЕЕВ. Что?! Ты — опять! Замолкни, наконец! (Подносит стакан к носу, принюхивается и разбивает. Гулко хлопает открытое окно и повисает тишина).

— О чем это я? Какая ночь? На дворе день-деньской… И солнце светит до рези в глазах. До боли… До боли, словно песка насыпали. Вот черт, снова забыл таблетку принять… Или уже принимал…?

12.00.

Слышится бой часов — двенадцать ударов. Фадеев вздрагивает, закрывает окно, задергивает штору. В полумраке подходит к столу, находит пузырек с лекарством и принимает еще одну таблетку. Включает настольную лампу. Затем идет к книжным полкам, берет в руки одну из книг, прижимает ее к сердцу.

— Мой любимый роман… «Последний из Удэге» … Почти тринадцать лет над ним бился, да так и издали незаконченным. Думал, после войны вновь засяду… Так нет же… А вот сейчас — самое время. Я — писатель, писатель. (Бережно кладет книгу на стол. Снимает пижамную куртку и надевает гимнастерку, висящую на стуле).

— Дальний Восток, мой родной Уссурийский край у меня в крови, с детства. (Далее дерзко, с вызовом!) И никакой я — не слуга! И не тень! (Сбрасывает гимнастерку и остается голый по пояс). Я — духовный вождь лесных людей, я — Сарл — последний удэ, живущий по законам рода и его общинных уложений. Эге-ге-ге!!! Нет, я — последний из могикан! Последний представитель вымершего и уничтоженного колонизаторами племени…, нашего ПИСАТЕЛЬСКОГО племени… Последний… (Снова берет в руки книгу, из которой вываливается конверт. Фадеев наклоняется, поднимает конверт, вытаскивает письмо.

— Надо же, сохранилось… В тридцать девятом так и не отправил… (Читает вслух):

— Любимая моя Линушка! Голубонька! Ощущение такое, точно мы уже год не виделись. Столько всяких дел и суеты. На даче — чудесно. Солнце, березы, сирень. Мне хочется сейчас же сесть за стол и писать. (Садится за стол. После паузы).

— И так хочется остаться с тобой вдвоем хотя бы на один день, чтобы только тебя и видеть, и слышать. И еще хочется лечь в траву и пролежать одному весь день, глядя в небо.

— И когда же я, наконец, тебя увижу? Без тебя — точно без солнышка. Целую нежно твои черные глазоньки, реснички, все твои родинки и пятнышки. Печальный одинокий заяц. (Со вздохом роняет письмо на пол).

— Печальный… Одинокий… А почему, собственно говоря, заяц? Чего только ни напишешь, когда безумно влюбляешься в женщину. (Далее лукаво).

— Заяц?! Нет, я не заяц. Я — кот. Я — Манула. Да, да, веселый и говорящий Манула!

(Пританцовывает в ритме вальса и кружится по комнате).

— Парам. Парам. Парам. Пампам!

(Останавливается возле зеркала. С воодушевлением).

— Небольшая горка, сумерки, стремительный спуск на лыжах, падение, и… вместо зимы — лето…, длинный пушистый хвост, усы и лапы с короткими коготками… Мяу! Мяу! Фыррр! (Изображает кота, вытягивает вперед руки, будто лапы с когтями). А вокруг — незнакомый фантастический мир! Мир Ее Величества, где повсюду мешают грозные враги и магические чудовища, а помогают верные друзья. (Размахивая руками, как при боксе).

— А для возвращения в реальность милому котику требовалась самая «малость»: объявить о независимости, начать гражданскую войну и, конечно же, победить!

(После некоторого молчания).

— Только не каждому дано выиграть и победить в этой борьбе… Побеждают сильные духом…, с осознанием своей правоты и справедливости… — Да и захочется ли сейчас выдуманному мною Мануле возвращаться в суровую обыденность, к скучной и, по сути, холостяцкой жизни… И остались ли у загнанного звереныша настоящие и верные друзья? А вот, врагов? Врагов похоже, хватает… (Снова подходит к книжным полкам).

— Эта сказочная фантазия…, мне тогда казалось…, получилась вроде удачной. А теперь…, теперь — стала пророческой… (Берет с полки книгу «Мануловы Сказки» и бросает на пол).

— «Мануловы Сказки»… детские бредни… Ладно… Хватит киснуть!

(Становится напротив зеркала, гордо выпрямляет спину, демонстрирует бицепсы, любуется своей стройной фигурой и осанкой, приглаживает назад растрепанные волосы).