- -
- 100%
- +
— Манула? Котяра? Какая чушь! Я все еще Пит Джонс! Пит — эсквайр! Эге-ге-ге!!! Вот, мое настоящее прозвище! Хоть голова моя седа, но я по-прежнему красив и молод душой. (Весело смеется). — Пятьдесят пять — это всего лишь начало пути для настоящего мужика. (С хитрецой). И в меня по-прежнему влюбляются прехорошенькие женщины…, а некоторые… некоторые… так просто без ума… (Делает несколько энергичных движений руками, приседает).
— Раз, два, три, четыре. Раз, два, три, четыре. Начинаю новую жизнь… с чистого листа. (Поет в такт своим движениям) — Калинка — малинка, малинка моя… Уф… (Прижимает руку к левому боку). — Калинка! Уфф… (Вяло, с отдышкой). Дистрофия сердечной мышцы, кажется…, кажется, не шутка… Совсем спортивную форму потерял… Врач сказал, что лучше на воздухе упражнения делать. А негде…, кругом чертовы грядки понатыканы…. Надо со сторожем план переустройства участка обсудить, и их перенести… тем более, что машину с удобрениями я вчера заказал…, завтра должны привезти… (Подходит к окну, открывает форточку и кричит).
— Чернобай! Зайди ко мне после обеда — переговорить нужно насчет участка! (Со смехом):
— Нет, баньку Зазубрина сносить не будем! А вот пустующий скотный двор придется ликвидировать! Слышишь?! (Закрывает окно и продолжает зарядку уже в медленном темпе. Пытается плавно делать круговые вращательные движения тазом и одновременно напевает приятным задушевным голосом).
— По диким степям Забайкалья, где золото моют в горах,
Бродяга судьбу проклиная,
Тащился с сумой на плечах… Уфф…
(Начинает покашливать и прекращает упражнение).
— Вот, уже и петь не получается… Нет, не могу больше… Сердце щемит… И как невыносимо хочется выпить, просто выпить водки и все забыть…, все…
(Идет к столу, ставит на место один из стульев, садится, тянет руки к бутылке).
— Нет, нет…, нельзя… Начинаю новую жизнь. С белого листа, все с белого листа… Назад дороги нет. Две недели продержался… Все с чистого листа, с чистого…
13.00
Часы бьют один раз. Фадеев вздрагивает, резко встает, вскрикивает от боли, но, немного отдышавшись, уверенно подходит к телефону, крутит диск.
ФАДЕЕВ (бодро). Таня, как ты, сестренка? Как дочка?
— Я…? Да бессонница окаянная замучила…
— Лекарства? Да, принимаю, принимаю… Четыре таблетки перед сном выпил…, но совсем не спал. Врачи говорят, что нужно каждый час … (С тревогой в голосе).
— Да и как тут уснуть…, Таня? Ты же знаешь, положение на литературном фронте катастрофическое. Лозунги? Какие лозунги, Таня! А меня никто не хочет услышать…, ни на Верху, ни любимая женушка, ни даже ты… сестра родная… Сколько писем и докладных о реформах руководству отправил… все без толку. Всю ночь сидел, как дурак, готовился к очередному выступлению… на Пленуме… Ни черта не написал, а потом с утра сам с собой разговаривал чуть не 2 часа, спорил о чем-то…, пока таблетки не принял.
— Молодец? Да какой-там… молодец… Говорю тебе, ни черта не смог написать… А вчера Маршак, этот злой, но дивный старик, которого я обожаю, вместе с Погодиным опять мне всю душу разбередили…
— Из-за чего? Да из-за Сашки Твардовского, будь он неладен. И зачем я только в Москву поехал… и с нашими миротворцами-мудрецами встречался…? Тоже мне третейские судьи нашлись… Но скажи, разве я был не прав по отношению к этому предателю? (Жестко).
— Нет, Таня. Ни о каком примирении с АТэ и речи быть не может.
— Да, ты не ослышалась — именно с АТэ. Другого обращения он не заслуживает. Я больше не могу его видеть и терпеть. И приезжать вместе с ним не надо! Слышишь? Не смей! Разрыв с АТэ Твардовским был неизбежен, о чем я уже его уведомил в своем официальном письме. И точка…
— Нет, это моя принципиальная позиция истинного коммуниста…
— Аааа… И ты туда же!? Защитница… Ой-ой… Сняли бедняжку Александра Трифоновича с редакторства «Нового мира»… И что?! Так АТэ другого и не заслуживает…
— Нет, мое личное отношение к Сашке здесь ни при чем. Я люблю его по-прежнему, как младшего брата. Ну, ладно… все. Разговор окончен. Пока.
(В раздражении кладет трубку на рычаг. Тут же раздается звонок. Фадеев снимает трубку).
— Ну зачем ты опять звонишь, Таня?! Я же сказал, что своего решения не изменю.
— Что? Что ты говоришь? Плохо слышно!
— Ааа… Просто узнать, где Линушка? Так любимая супруга, Ангелина Осиповна Степанова, изволит пребывать на очередных гастролях. На этот раз в Белграде вместе со своим МХАТом. Живем, как чужие, почти не видимся…
— Продукты? Нет, ничего не нужно, все есть. Спасибо.
— Да, да. Мы с Мишей вчера на дачу приехали. И о нас с больным сыном здесь есть кому позаботиться. Не беспокойся. Домработница кормит, как на убой. Только вот что-то кушать не хочется, кусок в горло не лезет.
— Что? Надо больше лежать?! Да не могу я тупо лежать, как бревно, и смотреть в потолок. (Далее возбужденно). И я не могу не писать! Моя голова распухла от мыслей и идей. Я должен их выплеснуть наружу. Я — писатель! Писатель!
— Что? (дует в трубку). Говорю, моя «Черная металлургия», наконец, после трехлетнего перерыва сдвинулась с места…
— Какая металлургия? Мой новый роман о простых советских людях-тружениках. Ага. Я так боялся за первые 2 листа. В них частная…, ну…, понимаешь, интимная жизнь молодой рабочей семьи описана… Сначала стеснялся, думал убрать, даже с Костей Фединым советовался, нашим соседям — Тамарочке и Всеволоду Ивановым показывал. И они…, представляешь, все прочитали и одобрили. А мне лично, черт побери, — просто нравится. Посмотришь? Давай, приезжай! Надеюсь, и тебе, да и Линушке, когда вернется, тоже понравится… (Косится на портрет Сталина, вдруг с сомнением).
— А вот ОН, наверное бы, не одобрил…
— Что? О ком я говорю? Да, о НЕМ! О ком же еще?! И ОН один меня по..по… нимал, если хо… хо..чешь знать.
— Почему опять заплетается язык?
— Нет, я не пил. Я же сказал — не спал всю ночь… (Возмущенно). — Но ты же прекрасно знаешь, что я — не алкоголик! И моему, порой бе-беспробудному п-пьянству была и есть тысяча причин. Меня изматывает чиновничья работа, которую я не-ненавижу! Мои до-доводы никто не слушает, я б-больше ничего не могу. Я, бывший всесильный п-писательский министр, не могу п-помочь людям, которым раньше помогал в меру своих в-возможностей… И главное — мне по-прежнему не дают писать! Все мои б-болезни от этого. Если я не буду писать, я в 55 лет стану ра-развалиной… или сопьюсь, к че-чертовой матери. Только за-запой и спасает!
— К черту все ваши ле-лекарства! К черту! (Вешает трубку).
14.00
Доносится бой часов- 2 удара.
ФАДЕЕВ (печально). Ну вот… Уже 2 часа. И опять ничего не сделал. (Выпивает еще одну таблетку).
— Так…, тогда надо…, надо, пожалуй, все здесь хотя бы в порядок привести. Раз уж решил… Что тут у нас в первую очередь…? (Начинает сортировать разбросанные письма и раскладывать по разным сторонам стола).
— Так, копии старых писем сюда… Жданову…, Молотову…, В ЦК КПСС…, Сталину…, в Главную военную прокуратуру…, в Комитет народного контроля… Это все я…
— Ага… Вот эти… тоже сюда. (Берет одно из писем, садится в кресло и негромко читает).
— Товарищ Берия! Я знаю Марианну Герасимову с весны 1925. У меня нет никаких сомнений, что поводом к ее аресту могла послужить только чья-либо грязная клевета или наветы врагов народа.
Я прошу Вас лично вмешаться в разбор дела. Уверен, что в основе его лежат трюки нечестных людей, пытающихся опорочить честного большевика. (Откладывает письмо в сторону).
— Так… Заболоцкому… (Начинает читать).
— Дорогой Николай Алексеевич. Рад, что вы вернулись из лагерей… и вы — наконец, дома… в Переделкино. Ваша книга — в общем хороша. По поводу двух-трех стихотворений есть серьезные возражения. И вообще, хотелось бы поговорить… (С тоской).
— Да… Хотелось бы поговорить… А не с кем… (Читает очередное письмо).
— Товарищу Вышинскому. В Ленинграде в исключительно тяжелых материальных и жилищных условиях живет известная поэтесса Ахматова, которая при всем несоответствии ее поэтического дарования нашему времени, была и остается крупнейшим поэтом. Очень прошу вашего вмешательства и соответствующего нажима на Ленинградский совет о выделении ей комнаты вне всякой очереди. (Вздыхает и принимается читать другое письмо):
— Товарищ Цветаева!
В отношении ваших архивов постараюсь что-нибудь узнать и что-нибудь сделать. Но достать Вам в Москве комнату абсолютно невозможно. У нас большая группа очень хороших писателей и поэтов, нуждающихся в жилплощади. И мы годами не можем им достать ни одного метра. (Бросает письмо на пол).
— Так…, что тут еще осталось из моих писем… Ага, вот… Симонову.
— Дорогой Костя! Дочитал Пастернака, сборник кончается совершенно пошло-эротическим стихом Ахматовского толка. Если не поздно — тираж задержать. Твой А. Ф. (Эсквайр).
(Обхватывает в отчаянии голову руками).
— Сволочь я последняя, а не эсквайр… Я так виноват перед Борисом. (Выключает лампу. Зажигает свечу, смотрит на пламя, качает головой, и с чувством читает строки из стихотворения Пастернака):
«Свеча горела на столе, Свеча горела. На озаренный потолок Ложились тени, Скрещенья рук, скрещенья ног, Судьбы скрещенья».— Лучше и сказать нельзя. Настоящая поэзия. Хочется читать и читать… И невозможно остановиться. И как я мог…, как я мог… такое Симонову написать… (Рвет в клочки копию письма и задувает свечу. Снова включает лампу).
— Что тут еще осталось…? (Перебирает письма) — А! Это все тоже можно в помойку отправить. (Разрывает оставшиеся письма на мелкие кусочки, разбрасывает по полу и переходит на другой конец стола, где лежат отсортированные письма в адрес Фадеева).
— Так… А это все мне… Ну что же…, кажется, все разложил… С Самуилом Яковлевичем, считай, вчера лично уже попрощался… С теми, кто мне дорог тоже…, у милой Эсфири Шуб, верной подруги и соратницы, был одиннадцатого… с пятничным визитом… Кажется все… почти все… О! Вот еще… парочка писем в мой адрес… (Берет со стола одно из писем и зачитывает).
— Ты всем нам нужен, даже тем из нас, кто не просит ни квартиры, ни ссуды, ни премии… Александр Твардовский».
— Ну, Сашка. Ну, Иуда… Я, оказывается, ему еще нужен… А вот мне не нужны твои запоздалые признания и извинения (отшвыривает это письмо на пол, и читает последнее).
— Вы были так добры, так отзывчивы, как никто за эти страшные годы… Дело моего сына решается в понедельник… я умоляю Вас, если можно еще чем-нибудь помочь… Мне кажется, что я семь лет стою над открытой могилой, где корчится мой, еще живой сын… Ахматова.
(Фадеев в бессилии садится на стул).
— Милая, дорогая, родная моя Анна Андреевна… Я же сделал для бедного Левушки Гумилева все, что мог. Но я больше ничего не могу. Они все думают, что я могу. А я…, я ничего не могу… Я больше не всесильный…
(Бросает и это письмо на пол. С раздражением перебирает пузырьки с лекарствами на столе).
— Где этот чертов нембутал…? (Принимает судорожно несколько таблеток сразу). — Голова после бессонной ночи и этой наркоты, именуемой лекарством, раскалывается… раскалывается надвое. (С силой сжимает лоб руками. Потом встает и подходит к зеркалу).
15.00
Слышится бой часов — три удара.
ФАДЕЕВ. Три часа… уже три часа (С надрывом, глядя на свое отражение). Трудно жить, Юра, с окровавленными руками. Трудно. Совесть мучает. Лучшие писатели страны физически истреблены…
Не могу больше. Не могу. Была последняя надежда хоть сказать это людям, которые правят…, но в течение 3-х лет, несмотря на мои просьбы, меня там, Наверху, не могут принять… Меня никто даже не хочет, не хочет услышать!
А ты меня слышишь, Либединский? (Тычет пальцем в зеркало). Что ты на меня так смотришь? Я сделал все, чтобы тебя оправдали… Ой! Какое у тебя страшное и зловещее лицо. И какие безумные глаза и расширенные зрачки… Или ты тоже мне больше не друг, Юра? Юра! Юра! Юра!!! Слышишь? Все меня оставили… Все предали…
(Размахивается и с силой бьет кулаком по зеркалу. Раздается голос домработницы Ландышевой).
ГОЛОС ЛАНДЫШЕВОЙ (громко). Что вы там разбили, Саша? Александр Александрович, слышите? Спускайтесь вниз — обедать пора!
ФАДЕЕВ (отзывается невозмутимым голосом). Обедайте без меня, мне еще поработать с полчасика нужно! Хочу новую главу «Черной металлургии» закончить…
ГОЛОС ЛАНДЫШЕВОЙ (громко). Ну, какая работа в воскресенье? От завтрака отказались… Ангелина Осиповна ругать будет… Скажет, голодом уморила, не досмотрела…
— Мишенька, детка, сходи за отцом…, он тебя послушает.
ФАДЕЕВ. Ну…, хорошо, хорошо… через десять минут приду. (Усаживается за письменный стол, с ожесточением рвет оставшиеся бумаги. Обрывки разлетаются по комнате. Берет чистый лист и начинает писать).
ФАДЕЕВ (медленно произносит вслух написанное). В ЦК КПСС. 13 мая тысяча девятьсот пятьдесят шестого года. (Далее безысходно). Хм… Тринадцатого… тринадцатого… ма-я… Видимо, перст судьбы… А его арестовали двумя днями позже…, тоже в мае…, только в тридцать девятом… Арестовали здесь, в этом самом доме… В этой самой комнате… и забрали все рукописи…
(За кулисами вдруг снова слышится внутренний голос Фадеева).
ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС. Нет… Нет… Что ты говоришь…? Бред. Бред. Это же было не здесь, а в соседнем доме… И это же не ты Бабеля арестовывал. Не ты… Опомнись!
ФАДЕЕВ (с испугом). — А вчера ночью вдруг увидел Володьку Зазубрина… Летел на помеле вокруг дома, как Хома Брут… (Истерически хохочет).
ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС. А зачем ты у Ивановых накануне Гоголя читал? Перевозбудился просто… Успокойся, Саша…
ФАДЕЕВ. Да… Привидится же такое… А все наркота проклятая… Голова разламывается… в глазах двоится… (Продолжает дальше писать и одновременно произносит):
— Я не вижу возможности дальше жить… (Вскакивает в сильном волнении и снова садится).
ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС. Трус! Трус! А не ты ли всегда утверждал, что жизнь — это борьба! Ты же — Победитель! Ты — озорной Манула! Ты — Последний из Удэге!
ФАДЕЕВ. Нет! (Продолжает писать, тихо, сокрушенно). — Я не вижу возможности дальше жить…, так как искусство, которому я отдал жизнь свою, за-губ-лено… загублено самоуверенно-невежественным руководством партии. (Далее уже сильно зевая от воздействия большого количества принятого лекарства).
— Жизнь моя…, как писателя, теряет всякий смысл, и я с пре-ве-ликой…, с превеликой радостью, как избавление от этого гнусного су-щест-во-ва-ния, где на тебя обрушивается подлость…, ложь и клевета, ухожу из жизни.
ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС. Не делай этого! Не делай! Твой «корабль» еще в пути! Еще в пути!
ФАДЕЕВ (слабым голосом). Я ухожу… Ухожу… Я сам. Я сам должен исполнить приговор… Пока проклятые лекарства не убили… (Подносит револьвер к груди).
— Прощай, Линушка. Помни: счастье — это сама жизнь. Иного на земле не ищи…
Слышится приглушенный хлопок, будто упал стул. Тело полуобнаженного Фадеева медленно сползает на пол. Свет гаснет.
ГЕФСИМАНСКИЕ САДЫ (предисловие к трилогии)
Цикл пьес «Гефсиманские сады» посвящен трагическим судьбам первых жителей писательского городка «Переделкино», построенного по указанию Иосифа Сталина в 1935 году для создания благоприятных условий работы и творчества выдающимся литераторам на лоне прекрасной природы Подмосковья.
С одной стороны — благословенная Земля, освященная христианской церковью, с другой — историческое место, издревле предназначенное для ссылки опальных и преступников со времен Ивана Грозного.
Спустя столетия «Гефсимания» становится еще и местом репрессий, арестов и гибели десятков ни в чем неповинных писателей и поэтов, объявленных врагами народа в довоенные годы, и подвергшихся дальнейшим преследованиям также и после разоблачения культа личности Сталина.
Произведение состоит из трех частей, объединенных общей темой преемственности поколений литераторов, проживавших в городке.
Каждая часть может быть использована для постановки как отдельная сценическая пьеса.
В ТЕНИ ВОЖДЯ (1-я часть трилогии)
пьеса (12+)
Одноактная драма, 4 мужские роли и 1 женская
Действие пьесы разворачивается с 1935 по 1956 год в «Переделкино» — райском уголке Подмосковья, специально предназначенном для отдыха и творчества самых знаменитых писателей и поэтов страны.
В числе первых поселенцев, удостоившихся особой чести получения дачи от государства, находится Борис Пастернак, позже присоединяется Корней Чуковский. Они сами с удовольствием осваивают участки, сажают плодовые деревья, делают овощные грядки.
Но счастье на лоне природы длится недолго. Вскоре под надуманным предлогом в поселке начинаются первые репрессии литераторов, неугодных власти. А через год появляется новый сосед — Александр Фадеев, Генеральный секретарь Союза писателей, занявший освободившуюся дачу расстрелянного писателя Владимира Зазубрина.
Жители городка воспринимают любимца Вождя с опаской, считают его причастным к продолжающимся арестам и дают ему негласное прозвище «Тень Сталина». Отношения соседей складываются непросто. Они ссорятся и мирятся, враждуют и отгораживаются друг от друга высокими заборами в прямом и переносном смысле.
Однако смерть Фадеева в спокойное, послевоенное время Хрущевской оттепели, становится для близких, друзей и недругов настоящим шоком, хотя каждый воспринимает самоубийство по-своему, и кто-то винит в случившемся себя.
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ ФАДЕЕВ
БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ ПАСТЕРНАК
КОРНЕЙ ИВАНОВИЧ ЧУКОВСКИЙ
АЛЕКСАНДР ТРИФОНОВИЧ ТВАРДОВСКИЙ
АНГЕЛИНА ИОСИФОВНА СТЕПАНОВА, жена Фадеева
КАРТИНА 1 (Вводная, 13 мая 1956)
Кабинет Александра Александровича Фадеева на втором этаже дачи в Переделкино. На заднем плане сцены — виднеется окно, слева от окна — книжные полки, справа- зеркало. В центре располагаются большой письменный стол и кресло. На столе: телефон, настольная лампа, пузырьки с таблетками, ворох бумаг и конвертов. На полу вокруг стола набросаны разорванные клочки бумаги, валяются несколько перевернутых стульев.
Появляется Фадеев, голый по пояс, слегка пошатываясь. С трудом добредает до стола… Немного отдышавшись, делает несколько энергичных движений руками, приседает.
ФАДЕЕВ (неожиданно бодро). Раз, два, три, четыре. Раз, два, три, четыре. Начинаю новую жизнь… с чистого листа. Уф… (Хватается за сердце).
ФАДЕЕВ (вяло, с отдышкой). Уфф. Совсем спортивную форму потерял. Врач сказал после больницы на воздухе упражнения делать. А негде… (Открывает форточку и кричит):
ФАДЕЕВ. Чернобай! Чернобай! Хватит дрыхнуть, сторож! День деньской! Зайди ко мне после обеда — переговорить нужно насчет переустройства участка. (Со смехом). — Нет, баньку бывшего владельца Зазубрина переносить не будем… (Закрывает окно и продолжает делать зарядку, пытается бегать вокруг стола).
ФАДЕЕВ. Раз, два, три, четыре. Раз, два, три, четыре. С белого листа, все с белого листа…, незапятнанного. Нет, не могу больше… Сердце щемит…
(Ставит на место один из стульев и на него устало падает, Отдышавшись звонит по телефону).
ФАДЕЕВ (с показной уверенностью). Таня, привет! Как ты, сестренка? Как дочка? Я…? Да бессонница окаянная замучила… Лекарства? Да, принимаю, принимаю… Четыре таблетки перед сном выпил…, но совсем не спал. (Далее с неподдельной тревогой в голосе).
— Да и как тут уснуть…? Положение на культурном фронте ужасное, особенно на литературном. Но меня никто не хочет услышать. Сколько писем и докладных о реформах руководству отправил… все без толку. Что говорить, если даже любимая жена не понимает…
А вчера Маршак вместе с Погодиным мне всю душу разбередили из-за Твардовского. Зачем я только в Москву поехал и с ними встречался…? Но разве я был не прав? (Далее жестко).
— Нет, Таня. Ни о каком примирении Александром Трифоновичем Твардовским и речи быть не может. Слышишь? Разрыв с ним был неизбежен. Нет, это моя принципиальная позиция истинного коммуниста…, Ааа… и ты туда же!? Нет, мое личное отношение к Саше здесь ни при чем. Я люблю его по-прежнему, как младшего брата. Ну, ладно… пока.
(Кладет трубку на рычаг).
ФАДЕЕВ (в задумчивости). Ну что же… С Самуилом Яковлевичем, считай, вчера попрощался… С теми, кто дорог моему сердцу, тоже… Кажется все… или почти все… Надо бы бедлам в кабинете разобрать, а неохота. (Берет со стола одно из писем и читает вслух):
ФАДЕЕВ (с некоторой злобой). «Ты всем нам нужен, даже тем из нас, кто не просит ни квартиры, ни ссуды, ни премии… Александр Твардовский». (С горькой обидой). — Скажите, пожалуйста… Оказывается, я им еще нужен… Иуда… Ты предал не меня, а наши идеалы, ты дело партии предал! А вот мне не нужны твои запоздалые признания и извинения (швыряет письмо на пол, берет еще одно и зачитывает):
ФАДЕЕВ (проникновенно). «Вы были так добры, так отзывчивы, как никто за эти страшные годы… Дело моего сына решается в понедельник… я умоляю Вас, если можно еще чем-нибудь помочь… Мне кажется, что я семь лет стою над открытой могилой, где корчится мой, еще живой сын. Ахматова»
(С горечью). — Я сделал для бедного Левушки Гумилева все, что мог. Но я больше ничего не могу. Они все думают, что я могу. А я, бывший всесильный писательский министр, ничего не могу… Ничего… (бросает и это письмо на пол).
ФАДЕЕВ (разволновавшись, с раздражением перебирая пузырьки с лекарствами на столе). Где этот чертов нембутал…? (Принимает судорожно несколько таблеток). — Голова после бессонной ночи раскалывается… просто раскалывается надвое.
(Обхватывает голову руками. Потом встает и в нервном возбуждении ходит по комнате. Снова подходит к зеркалу).
ФАДЕЕВ (с надрывом, глядя на свое отражение). Трудно жить, Юрка, с окровавленными руками. Трудно. Совесть мучает. Лучшие писатели страны физически истреблены… Не могу больше. Не могу. Была последняя надежда хоть сказать это людям, которые сейчас правят…, но в течение 3-х лет, несмотря на мои просьбы, меня там, Наверху, не могут принять… Меня никто не хочет, даже не хочет услышать!
А ты меня слышишь, Либединский? (Тычет пальцем в зеркало). Что ты на меня так смотришь? Какое у тебя страшное и зловещее лицо. И какие у тебя безумные глаза и расширенные зрачки… Или ты тоже мне больше не друг, Юрка? Слышишь, Юрка? Все меня оставили… Все предали… Даже ты…