Нормировщик: Назад в СССР

Глава двенадцатая. Восемнадцать процентов

Считать Андрей начал не с плана, а с вопроса, который задал сам себе на чистом листе.

Откуда берётся рост, если люди те же и станки те же?

За три месяца участок вырос с двадцати двух лебёдок до пятидесяти двух.

И весь этот рост объяснялся одним: люди перестали делать ненужное и начали делать нужное.

Ресурс переключения был исчерпан. Втулки больше не делались вообще, все шесть станков работали на комплект.

Значит, следующие восемнадцать процентов взять было неоткуда — кроме как из производительности.

Андрей три дня стоял в цехе с секундомером, как в марте, и составил баланс рабочего времени по участку.

Получилось вот что.

Чистое время резания — пятьдесят одна минута из ста.

Установка и снятие детали — семнадцать.

Смена и подналадка инструмента — одиннадцать.

Хождение за заготовками и отвоз готового — девять.

Ожидание крана, контролёра, наладчика — восемь.

Личные надобности и перекуры — четыре.

Он посмотрел на этот столбик и понял, что интересное лежит в третьей и четвёртой строчках.

Одиннадцать процентов на смену инструмента — это много. Резец меняют, когда он затупился, и делают это по-разному: кто по ощущению, кто когда деталь пошла в размер с натяжкой.

Девять процентов на хождение — это ещё интереснее. Заготовки лежали у стены в дальнем конце пролёта, и токарь ходил за ними сам, по десять-пятнадцать штук.

Андрей взял лист и написал две строчки.

1. Принудительная смена резца по счётчику деталей, а не по ощущению.

2. Заготовки к станку, а не токарь к заготовкам.

Вторая была смешная в своей простоте.

Он пошёл к Гурьеву.

— Иван Матвеевич, у нас на участке есть тележка?

— Какая тележка?

— Обычная. Четырёхколёсная, под тару.

Гурьев посмотрел на него.

— Плетнёв, ты сейчас с чем ко мне пришёл? С тележкой?

— С девятью процентами рабочего времени, — сказал Андрей. — Токари ходят за заготовками сами. Восемь человек, по девять процентов смены каждый. Это шесть человеко-часов в день.

— Сколько?

— Шесть человеко-часов в день, — повторил Андрей. — В месяц — сто тридцать два. Это три четверти ставки подсобного рабочего.

Гурьев молчал.

— А подсобник у нас в цехе есть?

— Есть двое.

— Чем заняты?

Начальник цеха потёр лоб.

— Один на складе, второй… — Он остановился. — Второй, если честно, метлой.

Андрей ждал.

— Ладно, — сказал Гурьев. — Тележку найду. Подсобника переведу на подачу заготовок по участкам. Но ты мне посчитай, что получится, а не «должно улучшиться».

— Посчитаю по факту, через две недели.

Через две недели он посчитал.

Хождение упало с девяти процентов до двух.

Чистое время резания выросло с пятидесяти одной минуты до пятидесяти шести.

Прирост выпуска — девять и семь десятых процента.

Половина от нужных восемнадцати.

Андрей принёс цифру Гурьеву и сразу сказал главное:

— Иван Матвеевич, вторую половину я так не возьму.

— Почему?

— Потому что резерв времени кончился. Дальше только режимы резания и инструмент, а это не мой вопрос, это технолог.

Гурьев откинулся на спинку.

— И что ты предлагаешь?

— Предлагаю честно сказать в плановый отдел, что восемнадцать процентов участок не даст. Даст десять.

— Ты понимаешь, что это невыполнение?

— Понимаю, — сказал Андрей. — Но если мы сейчас кивнём и возьмём восемнадцать, то в сентябре не выполним, и это будет уже срыв. А если сейчас скажем десять и дадим десять, то это будет выполнение.

Гурьев смотрел на него долго.

— Плетнёв, — сказал он наконец. — Ты за четыре месяца второй раз предлагаешь мне пойти и добровольно сказать наверх неприятное.

— Второй, — согласился Андрей.

— А в первый раз, между прочим, сработало.

Он придвинул к себе бумагу.

— Пиши обоснование. С балансом рабочего времени, с тележкой, со всем.

Он усмехнулся.

— И тележку впиши отдельной строкой. Пусть в плановом отделе почитают, как завод берёт десять процентов роста подсобником с метлой.

Глава тринадцатая. Обоснование

Обоснование Андрей писал четыре дня и переделывал трижды.

Первый вариант был подробный: баланс рабочего времени по шести позициям, хронометраж по трём станкам, расчёт прироста от каждого мероприятия.

Раиса Фёдоровна прочитала и вернула.

— Плетнёв, — сказала она. — Кто это будет читать?

— Плановый отдел.

— Кто конкретно?

Андрей задумался.

— Не знаю.

— Вот и я не знаю, — сказала Лунц. — А написать надо так, чтобы понял любой из четырёх.

Второй вариант был короткий и получился беззубым: десять процентов, потому что резервы исчерпаны.

— Это не обоснование, — сказала Раиса Фёдоровна. — Это отказ.

Третий вариант Андрей начал с того, что перестал объяснять, почему нельзя восемнадцать, и стал объяснять, откуда берутся десять.

Получилось на полторы страницы.

О возможности увеличения выпуска участка №3 цеха №2 в III квартале.

За II квартал выпуск участка вырос с 22 до 52 изделий в месяц. Рост обеспечен переходом на оплату по конечному изделию и переключением мощностей с детали 4—71 (складской запас 22 мес.) на деталь 62—14.

Указанный ресурс исчерпан: с мая деталь 4—71 не производится, все станки участка загружены комплектующими изделия.

Дальнейший рост возможен только за счёт использования рабочего времени. Проведён хронометраж (3 станка, 6 смен). Структура потерь:

Дальше шла таблица на шесть строк.

По результатам с 3 июня организована централизованная подача заготовок к рабочим местам (тележка, подсобный рабочий). Потери на перемещение снижены с 9% до 2%. Фактический прирост выпуска за две недели — 9,7%.

Резерв по остальным позициям (смена инструмента, подналадка) относится к компетенции технологической службы и требует пересмотра режимов резания. В III квартале не может быть реализован.

Предлагается установить участку рост выпуска 10% с последующим рассмотрением вопроса после проработки режимов резания.

Раиса Фёдоровна читала третий вариант дважды.

— Вот теперь да, — сказала она. — Знаешь, чем он отличается от первых двух?

— Чем?

— В первом ты объяснял. Во втором отказывался. А в третьем ты отчитался о работе и попросил меньше, чем дал.

Она положила листы.

— Это разные разговоры. За первый два ругают, за третий благодарят.

Обоснование ушло двадцать пятого июня.

Ответ пришёл десятого июля, и он был не такой, какого ждал Андрей.

Плановый отдел согласился на десять процентов.

А внизу, другой рукой, была приписка:

«Тов. Гольдину. Прошу поручить ОТиЗ провести аналогичный хронометраж по участкам №1 и №4 цеха №2 в срок до 15.08. Зам. гл. инженера Сазонов».

Андрей прочитал приписку трижды.

— Раиса Фёдоровна, — сказал он. — Это что значит?

Лунц посмотрела через его плечо.

— Это значит, — сказала она, — что ты сам себе подписал работу на полтора месяца.

Она вернулась к своим счётам.

— И это, Плетнёв, самое лучшее, что с тобой могло случиться.

— Почему?

— Потому что до сегодняшнего дня ты был парень, который что-то придумал на одном участке, — сказала Раиса Фёдоровна. — А со следующей недели ты человек, которому поручают.

Она щёлкнула костяшками.

— Это разные вещи. Первого можно не заметить. Второго уже нет.

Андрей сидел и смотрел на приписку.

Два участка. Хронометраж. До пятнадцатого августа.

Он вдруг понял, что впервые за четыре месяца не знает, что найдёт.

На третьем участке он знал ответ заранее — увидел его глазами в первый день, по раскладке лекал на станке, по складу, по журналу нарядов.

А на первом и четвёртом он не был ни разу.

— Раиса Фёдоровна, — сказал он. — А если там всё в порядке?

Лунц остановила счёты.

— Тогда ты напишешь, что там всё в порядке, — сказала она. — И это тоже будет результат. Причём такой, которому поверят, — потому что ты уже показал, что умеешь находить.

Глава четырнадцатая. Первый участок

Первый участок цеха номер два делал корпуса редукторов.

Двенадцать станков, четырнадцать человек, мастер — женщина лет сорока по фамилии Тихая.

Андрей пришёл туда третьего июля с планшетом, секундомером и с очень неприятным чувством, что все уже знают, зачем он идёт.

Знали.

— Нормировщик, — сказала Тихая вместо здравствуйте. — Который на третьем нормы снизил.

— Не снизил, — сказал Андрей. — Не тронул ни одной.

— А говорят, снизил.

— Говорят неправильно. Спросите у Кузьмина.

Тихая посмотрела на него и, к его удивлению, кивнула.

— Спрошу, — сказала она. — Что тебе надо?

— Хронометраж. Три станка, шесть смен. Я буду стоять и записывать.

— Стой, — сказала она. — Мне не жалко. Только ты учти: у меня тут не третий участок.

— В смысле?

— В прямом, — сказала Тихая. — У меня из четырнадцати человек шестеро женщин, и трое из них с детьми в саду. Они в четыре пятнадцать уходят. Это не потери рабочего времени, это жизнь.

Андрей записал это первым же пунктом, ещё до начала наблюдений.

Шесть смен он отстоял с третьего по десятое.

И к десятому у него была картина, которая ему очень не понравилась, — потому что в ней не было ничего.

Чистое время резания — пятьдесят восемь минут из ста.

Установка и снятие — шестнадцать.

Смена инструмента — восемь.

Перемещения — три.

Ожидания — девять.

Личные — шесть.

Пятьдесят восемь процентов чистого резания — это был хороший результат. Лучше, чем на третьем участке после всех его улучшений.

Андрей пересчитал трижды, ища ошибку в свою пользу, и не нашёл.

На первом участке было нечего улучшать.

Он сидел вечером в ОТиЗ и смотрел на свой же баланс, и ловил себя на очень нехорошем чувстве: ему было обидно.

Он приехал найти — и не нашёл.

Андрей заставил себя посидеть с этим чувством минут пять, честно, не отворачиваясь. А потом взял чистый лист и написал сверху:

Что бы я написал, если бы хотел найти?

И выписал.

Девять процентов ожиданий — можно раздуть до «простоев по вине смежных служб».

Шестнадцать процентов установки — можно назвать «отсутствием быстросъёмной оснастки».

Шесть процентов личных — вообще золотая жила, если считать в человеко-часах и не писать, что норматив на личные надобности — пять процентов.

Из этого получалась бумага на две страницы с выводом «резерв роста 12—15%», и никто бы её не проверил.

Андрей смотрел на этот список минуту, потом сложил лист вчетверо и убрал в стол.

Не порвал. Убрал — чтобы помнить, как легко это было.

А потом написал настоящее заключение, и оно уместилось в восемь строк.

По участку №1 проведён хронометраж (3 станка, 6 смен).

Доля чистого времени резания — 58%, что выше нормативного уровня для данного вида работ.

Потери на перемещения — 3% (на участке №3 до мероприятий было 9%). Централизованная подача заготовок организована мастером участка самостоятельно в 1981 г.

Ожидания — 9%, из них 7% приходятся на ожидание контролёра ОТК (один контролёр на два участка).

Существенных резервов организационного характера не выявлено.

Единственное предложение: рассмотреть вопрос о закреплении отдельного контролёра за участком №1. Ожидаемый прирост — 5—6%.

Раиса Фёдоровна прочитала и долго молчала.

— Плетнёв, — сказала она. — Ты понимаешь, что ты сейчас написал?

— Что на участке всё хорошо.

— Нет, — сказала Лунц. — Ты написал, что мастер Тихая с восемьдесят первого года делает то, что ты на третьем участке придумал в июне и записал себе в достижения.

Андрей замер.

Он этого не заметил. Точнее, заметил и записал как факт, не подумав, как это читается.

— Убрать? — спросил он.

— С ума сошёл, — сказала Раиса Фёдоровна. — Оставить. И в первой строке.

Она подвинула листы обратно.

— И знаешь, что ты сделаешь потом?

— Что?

— Пойдёшь и спросишь у Тихой, как она до этого дошла в восемьдесят первом, — сказала Лунц. — Потому что если она сделала это сама, без приказа и без нормировщика, то она умнее нас с тобой вместе взятых.

Глава пятнадцатая. Тихая

Тихую звали Антонина Павловна.

Андрей пришёл к ней в конце смены, когда участок уже пустел, и спросил напрямую.

— Антонина Павловна. Подачу заготовок вы когда организовали?

— В восемьдесят первом.

— Почему?

Она вытерла руки о халат и села на ящик.

— Потому что у меня Валька Резцова родила и вышла на полставки, — сказала она. — А план остался прежний. Мне надо было где-то взять два часа в день, и я стала смотреть, где они лежат.

— И нашли в хождении.

— И нашла в хождении, — сказала Тихая. — Они по десять штук носили. Я посчитала: если возить по пятьдесят, выходит час двадцать в смену на всех.

Андрей сел рядом на другой ящик.

— А вы это записывали?

— Чего?

— Расчёт. Что вы посчитали.

Тихая посмотрела на него как на чудака.

— Зачем?

— Чтобы показать.

— Кому?

И вот на этом вопросе Андрей замолчал, потому что ответа у него не было.

Действительно — кому.

Мастер участка не пишет обоснований. Ей некуда их нести и незачем: у неё нет ни формы, ни адресата, ни привычки. Она решила проблему, потому что ей было нужно, и через неделю забыла, что решала.

А он, Плетнёв, придумал то же самое четыре года спустя, оформил бумагой, получил приписку заместителя главного инженера и поручение на два участка.

Разница между ними была не в уме.

Разница была в том, что у него была форма, в которую это можно положить.

— Антонина Павловна, — сказал он. — А ещё что-нибудь вы так делали? За все годы?

Тихая подумала.

— Ну, — сказала она. — Резцы я велела менять по счёту, а не когда затупится. Штук через сорок. Так меньше брака на размер.

Андрей медленно достал блокнот.

Это был второй пункт из его собственного списка мероприятий. Тот самый, который он не успел внедрить на третьем участке.

— Когда?

— Да давно. В семьдесят девятом, наверное.

— Ещё?

— Ещё… — Она нахмурилась. — Ещё у меня заготовки под резьбу с фаской идут. Я с заготовительного договорилась, они там снимают. У них это полсекунды, а у нас три минуты возни.

— И это тоже вы?

— А кто ж ещё.

Андрей записывал, и рука у него шла всё быстрее.

Через двадцать минут у него было девять пунктов.

Девять организационных решений, найденных одним мастером за пять лет, ни одно из которых не было нигде записано и ни одно не вышло за пределы двенадцати станков первого участка.

Он поднял голову.

— Антонина Павловна, — сказал он. — Я хочу написать это в заключении. Все девять.

— Пиши, — пожала плечами Тихая. — Только зачем?

— Затем, что на четвёртом участке этого нет, — сказал Андрей. — И на третьем не было до июня. И в цехе номер три, я думаю, тоже нет.

Она смотрела на него без всякого интереса.

— И что, они у себя сделают?

— Не знаю, — честно сказал Андрей. — Может, и нет.

— Вот и я думаю, что нет.

Андрей закрыл блокнот.

— Но если не написать, — сказал он, — то точно нет.

Заключение по двум участкам он сдал двенадцатого августа, на три дня раньше срока.

В нём было четырнадцать страниц, и девять из них занимал раздел, которого Сазонов не заказывал: «Организационные решения, применяемые на участке №1, и возможность их распространения».

А на последней странице, под всеми расчётами, Андрей написал одну фразу, над которой думал две недели и которую Раиса Фёдоровна, прочитав, велела оставить без изменений.

Приведённые решения не являются новыми. Все они действуют на участке №1 от четырёх до шести лет. Отсутствовал не способ, а порядок, при котором найденное одним становится известно остальным.

Глава шестнадцатая. Кто прочитал последнюю страницу

Заключение ушло наверх двенадцатого августа, и одиннадцать дней после этого не происходило ничего.

Андрей знал эти одиннадцать дней наизусть, потому что прожил их дважды: в той жизни он сдавал такие бумаги раз в квартал и точно так же ждал, и точно так же придумывал себе объяснения. На третий день — «ещё не дошло». На пятый — «читают». На восьмой — «читают внимательно». На одиннадцатый становится ясно, что не читают вообще.

В заключении было четырнадцать страниц. Девять из них занимал раздел, которого зам. главного инженера Сазонов не заказывал: «Организационные решения, применяемые на участке №1, и возможность их распространения». Раисе Фёдоровне он этот раздел показал до сдачи, и она сказала одну фразу — «не пиши девять страниц» — и больше к этому не возвращалась.

Он был уверен, что последнюю страницу не прочитал никто.

Он ошибся.

Двадцать третьего августа его вызвали к главному инженеру завода — не к Сазонову, а через голову Сазонова, и это само по себе было плохо.

Главного инженера звали Лев Маркович Гольдин, ему было под шестьдесят, и он говорил очень тихо, отчего все в кабинете говорили ещё тише. Андрей видел его до этого дважды, оба раза на балансовой комиссии и через длинный стол, и оба раза Гольдин смотрел куда-то мимо.

— Садитесь, Плетнёв.

На столе лежало заключение, открытое на четырнадцатой странице.

— Это ваша фраза?

— Моя.

— «Отсутствовал не способ, а порядок, при котором найденное одним становится известно остальным», — прочитал Гольдин вслух.

Он положил лист.

— Вы понимаете, что это написано про меня?

Андрей молчал.

— Я двадцать два года главный инженер этого завода, — сказал Гольдин так же тихо. — Порядок, при котором найденное становится известным, — это моя работа. Вы написали, что её нет.

— Я написал, что её нет на участках, — сказал Андрей. — Про завод я не писал.

— Не увиливайте.

— Я не увиливаю, Лев Маркович. — Андрей слышал себя со стороны и удивлялся, что голос ровный. — Я обследовал два участка из сорока одного. У меня нет данных про завод, и я не имею права их выдумывать. Если бы я написал «на заводе», вы бы меня за это и спросили, только с другой стороны.

— С какой?

— «Откуда вы знаете». И я бы не ответил.

Гольдин смотрел на него без выражения.

Это длилось секунд десять, и Андрей потом думал, что за эти десять секунд, кажется, и решилось всё остальное — не за девять страниц и не за расчёты.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда объясните мне одну вещь. У нас есть бюро рационализации. У нас есть Дни качества. У нас есть школа передовых методов труда, и в ней в прошлом году занималось двести десять человек.

— Я знаю.

— Почему же девять решений Сергеева не вышли за пределы его двенадцати станков?

Андрей подумал.

— Можно встречный вопрос?

— Можно.

— Сергеев подавал рацпредложение?

— Не знаю. Сейчас узнаем. — Гольдин снял трубку, сказал в неё три слова и положил.

Через четыре минуты вошла женщина с картотекой.