Нормировщик: Назад в СССР

Глава семнадцатая. Организационный характер

В кабинете стало очень тихо.

Гольдин смотрел на карточку так, будто она была на иностранном языке.

— Прочитайте ещё раз, — сказал он.

— «Предложение не содержит технического решения, носит организационный характер», — повторила женщина.

— Что он предлагал?

Она перевернула карточку.

— «Порядок подготовки инструмента к смене». Изложение на обороте отсутствует, приложен листок… — Она замялась. — Листок в деле есть, но он от руки и не по форме.

— Дайте.

Женщина подала.

Гольдин прочитал сам, молча.

Потом положил на стол и придвинул к Андрею.

Это был обрывок тетрадного листа в клетку. Семь строк, карандашом, без единого технического термина: что мастер делает в конце смены, чтобы утром станочник не искал резцы.

— Семьдесят четвёртый год, — сказал Гольдин. — Пять лет назад.

— Пять лет и два месяца, — сказал Андрей.

Гольдин отпустил женщину — она вышла, аккуратно унося картотеку двумя руками, — и долго молчал.

Андрей за это время успел прочитать семь строчек трижды.

Они были написаны человеком, который не знал ни одного слова из тех, которыми это принято описывать. Там не было ни «организации рабочего места», ни «подготовительно-заключительного времени», ни «рационального размещения оснастки». Там было написано: в конце смены разложить резцы по ячейкам, чтобы утром не искать. Вымести ящик. Поставить наладку на завтрашнюю деталь сегодня, пока наладчик здесь.

И ещё четыре строки такого же рода.

Ниже, другим почерком, красным карандашом, стояла резолюция из шести слов, которую Андрей потом переписал себе в блокнот.

«Не является техническим решением. Отклонить».

— Плетнёв, — сказал он наконец. — Вы знаете, в чём тут дело?

— Думаю, знаю.

— Скажите.

— Бюро рационализации принимает предложения, дающие экономический эффект от технического решения, — сказал Андрей. — Это записано в положении. Организационное решение под определение не подпадает, потому что для него нет ни формы расчёта, ни ставки вознаграждения.

— Дальше.

— Дальше просто, — сказал Андрей. — Человеку один раз отказали, объяснив, что его находка — «не то». Второй раз он не пошёл. И девять следующих решений он уже никому не рассказывал, а просто применял у себя.

Он посмотрел на обрывок тетрадного листа.

— Лев Маркович, дело не в том, что его не услышали. Дело в том, что его услышали и объяснили ему, что услышанное не считается.

Гольдин снял очки и потёр переносицу.

— Вы понимаете, сколько у нас таких листков?

— Нет.

— И я не понимаю, — сказал главный инженер. — Вот это и страшно.

Он помолчал.

— У меня на заводе бюро рационализации и изобретательства. Четыре человека. Годовой план — двести восемьдесят принятых предложений. План выполняется, я подписываю отчёт каждый квартал.

— И что в этих двухстах восьмидесяти?

— Приспособления, — сказал Гольдин. — Оправки, кондукторы, упоры, изменение режимов резания. Всё, что можно нарисовать на чертеже и посчитать по формуле экономического эффекта. Это хорошие предложения, я не говорю, что плохие.

— А организационные?

— А для организационных нет формы расчёта. — Он сказал это очень ровно. — Я двадцать два года подписываю этот отчёт и ни разу не задумался, что в нём нет целого класса решений. Не потому, что их не подают. Потому что их отклоняют на входе, и в отчёт они не попадают, и поэтому их как бы нет.

Он надел очки обратно.

— Плетнёв, вам сколько лет?

— Двадцать шесть.

— Двадцать шесть, — повторил Гольдин. — Идите работать. Заключение я оставлю у себя.

Андрей встал.

— Лев Маркович. А что будет с Сергеевым?

Гольдин посмотрел на него поверх очков.

— А что с ним должно быть?

— Ничего, — сказал Андрей. — Я боюсь, что будет.

Глава восемнадцатая. Чего боится Плетнёв

Андрей боялся не зря.

Через неделю Сергеева вызвали в партком.

Об этом Андрею сказала Тихая — зашла в бюро, села на подоконник и сказала, глядя в окно:

— Твоего мастера таскают.

— Куда?

— В партком. Вчера час сидел.

Андрей отложил карандаш.

— За что?

— За то, — сказала Антонина Павловна, — что пять лет применял непроверенные методы и не поставил в известность руководство.

— Он ставил. В семьдесят четвёртом.

— А ему говорят: подал одно предложение, получил отказ и на этом успокоился. Мог бы настаивать.

Она наконец обернулась.

— Плетнёв. Я тебе говорила: не пиши девять страниц.

— Говорили.

— И вот.

Андрей встал и пошёл к двери.

— Ты куда?

— К Гольдину.

— Не примет.

— Тогда посижу в приёмной.

Приёмная главного инженера была узкая, с двумя стульями и фикусом, и секретарь, женщина лет сорока, каждые двадцать минут говорила ему одно и то же: «Лев Маркович занят, вы бы записались».

Он просидел два часа сорок минут.

За это время он трижды решил уйти и трижды остался, и в промежутках занимался тем, чем занимался всегда, когда было плохо: считал.

Сергеев Пётр Андреевич. Пятьдесят один год. Двадцать семь лет на заводе. Мастер участка номер один одиннадцать лет. Одно рацпредложение, семьдесят четвёртый год, отклонено. Партийный с шестьдесят девятого. Взысканий нет.

Девять решений, которые он шесть лет применял у себя и никому не рассказывал, потому что один раз попробовал рассказать.

И бумага на четырнадцати страницах, в которой эти девять решений впервые в жизни названы, описаны и измерены, — написанная человеком, который две недели назад стоял у его станка с секундомером и которому Сергеев за эти две недели ни разу не сказал ни одного лишнего слова.

Гольдин принял его в конце дня, усталый и злой.

— Знаю, — сказал он, прежде чем Андрей открыл рот. — Это не я.

— Я и не думал, что вы.

— А кто, по-вашему?

— Никто, — сказал Андрей. — Так всегда бывает. Наверх ушла бумага, в которой написано, что на участке номер один пять лет применяются незарегистрированные решения. Кто-то прочитал слово «незарегистрированные» и сделал единственное, что умеет.

Гольдин смотрел на него.

— Вы сейчас оправдываете партком.

— Я объясняю, — сказал Андрей. — Лев Маркович, мне не надо, чтобы кого-то наказали за Сергеева. Мне надо, чтобы Сергеева перестали таскать.

— И как?

Андрей положил на стол лист.

— Приказ по заводу. Одна страница.

Гольдин взял.

«В связи с результатами обследования участков №1 и №4… признать организационные решения, применяемые на участке №1, соответствующими действующим технологическим требованиям… включить их в технологические карты участков №1, 3, 4 в срок до 1 ноября… мастеру Сергееву П. А. объявить благодарность за разработку и практическое применение».

Главный инженер дочитал и поднял глаза.

— Благодарность.

— Благодарность, — сказал Андрей. — Она ничего не стоит и ни к чему не обязывает. Но после неё его не будут таскать, потому что таскать человека, которому неделю назад объявили благодарность приказом по заводу, — это спорить с приказом.

Гольдин очень долго смотрел на лист.

— Плетнёв, — сказал он. — Вы страшный человек.

— Я нормировщик, — сказал Андрей.

Приказ вышел двадцать девятого августа.

Сергеева перестали вызывать. Благодарность зачитали на цеховом собрании, и он, по словам Раисы Фёдоровны, встал, сказал «служу», сел и до конца собрания смотрел в пол.

Через неделю он подошёл к Андрею в цехе сам.

— Андрей Викторович. Вы это специально придумали? Насчёт благодарности.

— Специально.

— Я так и понял, — сказал Сергеев. — Спасибо.

Он помолчал.

— Только вы имейте в виду: мне теперь надо соответствовать. Раньше я просто работал, а теперь у меня приказ по заводу.

Глава девятнадцатая. Первое ноября

Приказ вышел двадцать девятого августа.

До первого ноября оставалось два месяца, и эти два месяца оказались самыми тяжёлыми за всё время, что Андрей провёл в чужом теле.

Потому что оказалось, что «включить в технологические карты» — это не написать, а переписать.

Андрей понял это на второй день, когда впервые в жизни открыл технологическую карту целиком и попытался найти в ней место, куда вписывается пункт «резцы в ящике по номерам».

Такого места не было.

Карта описывает, что делает станок. Она не описывает, что делает человек до того, как подойти к станку, и что он делает между операциями. Всё, что придумал Сергеев, находилось ровно в этом промежутке — и промежутка в документе не существовало.

Технологическая карта участка — документ на восемнадцать листов, с подписями технолога, нормировщика, начальника цеха и ОТК. В ней указано всё: последовательность операций, режимы, оснастка, нормы времени.

Девять решений Сергеева ложились в неё не как девять строк, а как сорок одна правка в семи разных разделах.

И каждая правка меняла норму.

— Вот тут, — говорила Раиса Фёдоровна, водя карандашом. — Подготовка инструмента переносится в конец предыдущей смены. Значит, из операционной нормы уходит шесть с половиной минут. Норма на деталь падает с двадцати двух до пятнадцати с половиной.

— Падает.

— А расценка?

Андрей молчал.

— Расценка, Плетнёв, считается от нормы, — сказала Раиса Фёдоровна. — Норма упала на тридцать процентов — расценка упала на тридцать процентов. Станочник за ту же деталь получит меньше.

— При том же выпуске.

— При том же выпуске, — подтвердила она. — Только выпуск у него теперь вырастет, потому что он не ищет резцы.

— На сколько?

— А вот этого, — сказала Раиса Фёдоровна, — не знает никто. И пока не знает, никто не подпишет.

— Так замерим.

— Замерим что? — Она положила карандаш. — Ты можешь замерить, как работает участок Сергеева сегодня. Ты не можешь замерить, как будет работать участок Ильина через два месяца после того, как они внедрят то, чего пока не внедрили.

— Значит, надо чем-то доказать, что вырастет.

— Надо, — согласилась она. — Только доказательство должно быть уже существующим. Будущим никого не убедишь, будущее ничего не стоит.

Андрей просидел над этим три вечера и на четвёртый пошёл не к технологу и не к Гольдину.

Он пошёл к Сергееву.

Мастер сидел в закутке у своего участка и пил чай из банки.

— Пётр Андреевич. Вопрос.

— Давай.

— Вы пять лет так работаете. Сколько ваши станочники дают против нормы?

Сергеев отставил банку.

— Сто девятнадцать, — сказал он. — В среднем за прошлый год.

— А на четвёртом участке?

— Сто три.

— Откуда знаете?

— Так у нас доска висит, — сказал Сергеев. — По всем участкам. Каждый месяц вывешивают.

Андрей закрыл глаза.

Пять лет цифра, которую все искали, висела в цехе на доске. Её видели ежедневно двести человек. И никто ни разу не спросил, почему у первого участка сто девятнадцать.

Глава двадцатая. Доска

Доска висела у входа в цех, слева, между стендом по технике безопасности и графиком отпусков.

Андрей стоял перед ней двадцать минут.

Фанера, крашенная синим, с рейкой понизу. Сводка была наклеена в правом верхнем углу и держалась на четырёх кнопках, две из которых были ржавые.

Восемь строк — по числу участков. Три столбца: план, факт, процент.

Участок №1 — 119.

Участок №2 — 104.

Участок №3 — 111.

Участок №4 — 103.

И так далее, вниз, до девяноста восьми у восьмого.

Мимо прошли двое, потом ещё один, потом женщина с ведомостями. Никто не остановился. За двадцать минут на доску не посмотрел ни один человек, и Андрей понял, что сам он за полгода тоже ни разу на неё не смотрел, хотя проходил мимо по два-три раза в день.

Он переписал все восемь строк в блокнот и пошёл в архив цеха.

Архив цеха — это была комната два на три с деревянными стеллажами, и заведовала ею табельщица по совместительству. Она долго не могла понять, что ему нужно.

— Сводки выполнения? Так они на доске висят.

— Мне за прошлые годы.

— За прошлые? — Она удивилась совершенно искренне. — Их никто никогда не спрашивал.

Подшивка нашлась на нижней полке, за коробками с бланками. За четыре года, помесячно, сорок восемь листков, подколотых скоросшивателем.

Андрей просидел над ней до восьми вечера.

Он выписывал по участкам, год за годом, и к середине подшивки уже знал, что увидит, и всё равно продолжал выписывать, потому что нужны были все сорок восемь точек, а не впечатление.

Вышла одна страница.

Участок №1: семьдесят пятый — 106, семьдесят шестой — 112, семьдесят седьмой — 117, семьдесят восьмой — 119.

Все остальные участки за те же четыре года: от 99 до 108, без движения.

Первый участок уходил вверх четыре года подряд, ровно, по три-пять процентов в год. Ни скачков, ни провалов. Так растёт не удача и не «повезло с людьми». Так растёт то, что делают каждый день.

И это было видно на фанере в проходе.

Утром он положил выписку перед Раисой Фёдоровной.

Она посмотрела. Потом сняла очки, потёрла глаза и надела обратно.

— Плетнёв, — сказала она. — Я хожу мимо этой доски одиннадцать лет.

— Я знаю.

— Два раза в день. Утром и вечером. Одиннадцать лет — это примерно пять тысяч раз.

— Раиса Фёдоровна…

— Не утешай, — сказала она. — Я не расстроена. Я думаю.

Она довольно долго молчала.

— Я тебе объясню, почему я её не видела, — сказала она наконец. — Не потому, что я слепая, и не потому, что мне всё равно. А потому, что эта доска отвечает на вопрос, который меня не касается.

— Как не касается?

— Так. — Она постучала пальцем по выписке. — Эта доска отвечает на вопрос «как участки выполняют план». Это вопрос начальника цеха. Мой вопрос другой: «правильна ли норма». И я его проверяю по своим бумагам — по нарядам, по карточкам, по хронометражу.

— Но это же одна и та же цифра.

— Одна и та же цифра в двух разных документах, — сказала Раиса Фёдоровна. — И у каждого документа свой читатель. Читатель доски не задаёт вопросов про норму. Читатель карточки не смотрит на доску. Вот и всё, что тут произошло. Никакой тайны.

Она взяла карандаш и написала на полях выписки одну строчку:

«+13% за 4 года при неизменной технологии».

— Вот это — обоснование, — сказала она.

— Не заключение?

— Твоё заключение на четырнадцати страниц — это объяснение, — сказала она. — Объяснения читают, когда хотят понять. А обоснование нужно, когда человек не хочет понимать, а хочет знать, чем он рискует, если подпишет.

Она подчеркнула строчку дважды.

— Она отвечает на единственный вопрос, который задаст начальник цеха, когда ему принесут новую норму. «А вы уверены, что люди столько дадут?» И мы ответим: они это дают четыре года, вот сводки за вашей подписью.

Она встала и пошла за чистым бланком.

— Знаешь, что самое обидное? — сказала она через плечо. — Эти сводки подписывает начальник цеха. Каждый месяц. Сорок восемь раз за четыре года.

Глава двадцать первая. Сорок восемь подписей

Гурьева забрали в сентябре.

Забрали хорошо: заместителем начальника производства, с кабинетом в заводоуправлении и с окном на литейку. Он восемнадцать лет отвечал за второй цех, и Андрей успел за полгода привыкнуть к тому, что начальник цеха — это человек с чёрными ногтями, который приходит в четыре и ругается двадцать минут.

Нового начальника звали Валентин Сергеевич Кожин, ему было сорок шесть, он пришёл из планового отдела и подписывал сводки, не читая, как подписывают пропуска.

Раиса Фёдоровна пошла к нему сама и взяла Андрея с собой.

— Валентин Сергеевич, вопрос по нормам на первом участке.

— Пересматриваете?

— Пересматриваем.

— Ну и пересматривайте, — сказал Кожин. — Чего вам от меня?

— Согласования, — сказала Раиса Фёдоровна. — Норма падает с двадцати двух минут до пятнадцати с половиной.

Кожин поднял голову.

— На тридцать процентов?

— На тридцать.

— Не подпишу.

Он сказал это спокойно, как говорят очевидное.

— Раиса Фёдоровна, вы меня двенадцать лет знаете. Норма падает на тридцать процентов — люди в сентябре получат меньше. В сентябре, когда дети в школу.

— Не получат, — сказала она. — Выработка вырастет.

— С чего?

— С того, что она уже выросла, — сказал Андрей.

Он положил на стол выписку.

Кожин посмотрел на неё. Потом взял в руки.

Участок №1: 106 — 112 — 117 — 119.

— Это что?

— Это ваши сводки, — сказал Андрей. — За четыре года. Те, что вы подписываете каждый месяц.

В кабинете стало очень тихо.

Кожин читал четыре строчки, наверное, минуту.

— Сорок восемь раз, — сказал Андрей. — Столько раз вы подписали эту цифру.

Он поднял голову.

— Это что, я сам подписывал?

— Каждый месяц, — сказала Раиса Фёдоровна. — Сводка выполнения норм по цеху, за подписью начальника цеха. Форма двенадцатая.

— Я их подписываю пачками. Мне их приносят тридцатого числа, штук по восемь.

— Я знаю, — сказала она. — Я их и приношу.

— Плетнёв, — сказал Кожин, не поднимая головы. — Ты сейчас хочешь сказать, что я не читал?

— Нет, — сказал Андрей. — Я хочу сказать, что её никто не читал. Ни вы, ни бюро, ни я. Она висит в проходе одиннадцать лет, мимо неё ходят двести человек в смену.

Он помолчал.

— Я сам ходил мимо неё полгода.

Кожин не ответил.

Он взял выписку и перечитал её ещё раз, уже медленно, ведя пальцем по годам, — и Андрей увидел то, чего не ожидал увидеть: начальник цеха считал в уме. Губы шевелились на разнице между сто шесть и сто двенадцать.

— Тринадцать процентов, — сказал он наконец.

— Тринадцать.

— За четыре года. При тех же станках и тех же людях.

Он не спрашивал. Он проговаривал вслух, как проговаривают цифру, которую надо запомнить.

Глава двадцать вторая. Что читают на доске

Кожин отложил выписку и стал смотреть в окно.

Окно кабинета выходило в пролёт, и оттуда, сквозь двойное стекло, шёл ровный низкий гул, который в цехе не слышишь, а здесь слышно всё время.

— Плетнёв, — сказал он. — Сколько на первом участке человек?

— Двадцать восемь.

— А в цехе?

— Двести четырнадцать.

— Двести четырнадцать, — повторил Кожин. — И у меня из них по норме работают сто девяносто. А сто девятнадцать процентов — только на первом.

Он обернулся.

— Ты понимаешь, что будет, когда я подпишу твою норму?

— Понимаю.

— Скажи.

— Через месяц на четвёртом участке спросят, почему у них норма старая, — сказал Андрей. — А ещё через месяц спросят, почему у них выработка сто три.

— И что я им отвечу?

— Правду, — сказал Андрей. — Что на первом участке шесть лет назад мастер придумал девять вещей, и что теперь эти девять вещей есть в технологической карте, и что их можно взять.

Кожин усмехнулся — невесело.

— Ты думаешь, они возьмут?

— Часть возьмёт.

— Часть возьмёт, — согласился Кожин. — А часть придёт ко мне и скажет: Валентин Сергеевич, нам Сергеев жить не даёт. И будут по-своему правы, потому что у Сергеева на участке двадцать восемь человек, а у Ильина тридцать девять, и у Ильина три станка старше, чем я.

Он сел.

— Вот в этом, Плетнёв, вся штука. Ты думаешь, я сводку не читал. Я читал.

Андрей молчал.

— Я четыре года смотрел, как у Сергеева растёт, — сказал Кожин. — Сто шесть, сто двенадцать, сто семнадцать, сто девятнадцать. И ни разу его не спросил, почему.

— Почему?

Кожин ответил не сразу.

— Потому что вопрос «почему» бывает двух сортов, — сказал он. — Один — когда плохо. «Почему у вас брак?» — это я задаю каждую неделю, это моя работа, за это меня держат. А второй — когда хорошо. «Почему у вас хорошо?» Такого вопроса в моей должности не предусмотрено.

Он взял со стола карандаш и покрутил.

— Смотри, что бывает, если я его задам. Он мне рассказывает. Я слушаю и понимаю, что это надо внедрять. А внедрять — это идти к семи остальным мастерам и говорить: делайте, как Сергеев. Они скажут: у нас другие станки, другие люди, другая деталь. Частично соврут, частично нет.

— И что?

— И мне надо будет разбираться, где соврали, а где нет. Про каждый из семи участков. — Кожин положил карандаш. — Это, Плетнёв, полгода моей жизни и ссора с семью мастерами, из которых трое старше меня и двое работают тут дольше, чем я живу в этом городе.

— А если не задавать?

— А если не задавать, то у меня в цехе есть один хороший участок и семь обычных, и в сводке по цеху выходит сто восемь, и это нормальная цифра, и ко мне никто не приходит.

Он придвинул к себе бланк согласования.

— Мне проще было считать, что Сергееву повезло с людьми. Я четыре года так и считал, и, знаешь, я в это верил. Не притворялся — верил.

Кожин обмакнул перо.

— Раиса Фёдоровна, готовьте расценку. Подпишу.

— Валентин Сергеевич…

— Готовьте, — сказал Кожин. — Только вот что, Плетнёв. Ты в своём заключении написал красивую фразу про порядок, при котором найденное одним становится известно остальным.

— Написал.

— Так вот. — Он расписался и промокнул. — Этот порядок называется «начальник цеха спрашивает, почему». Он не в положении записан и не в должностной инструкции. Он у меня был все четыре года, каждый день, в готовом виде. Я им просто не пользовался.

Он вернул бланк.

— И ты имей в виду: следующий, кто им не воспользуется, будешь ты. Потому что тебе тоже когда-нибудь будет проще думать, что кому-то повезло.

Глава двадцать третья. Расценка

Расценку Раиса Фёдоровна считала три дня.

Андрей за эти три дня успел решить, что всё уже сделано. Кожин подписал согласование, заключение лежало у главного инженера, девять решений Сергеева были описаны, измерены и внесены в проект технологических карт. Оставалась арифметика, а арифметика — это то, что он умел.

На третий день она позвала его к своему столу.

— Садись. Сейчас будет неприятное.

Она разложила три листа, исписанных её мелким ровным почерком без единой помарки.

— Норма пятнадцать с половиной минут. Тарифная ставка третьего разряда — сорок восемь копеек за час. Расценка на деталь — двенадцать целых четыре десятых копейки.

— А была?

— Семнадцать и шесть.

Андрей посмотрел на два числа.

— Пять с небольшим копеек с детали.

— Пять и две, — сказала Раиса Фёдоровна. — Тридцать процентов.

— Тридцать процентов — это цена того, что норму девять лет не трогали.