- -
- 100%
- +
Он замер. Холодок пробежал по спине.
— Вы вы знаете?
Она шагнула к нему, заглянула в глаза, и в её серых зрачках отразилось что-то древнее, понимающее.
— Я не знаю, — ответила она загадочно. — Но я чувствую. Каждое утро, когда я вхожу в автобус, я вижу тебя. Ты всегда сидишь на одном месте, всегда оборачиваешься, и всегда не подходишь. Я уже думала, что ты никогда не решишься. А сегодня решил. Почему?
Он не знал, что ответить. Правда звучала безумно — про смерть, про календарь, про бесконечные повторы. Но он решил, что терять нечего.
— Потому что я умирал, — сказал он прямо, глядя ей в глаза. — Трижды. Каждый раз я не успевал к тебе, переходил дорогу и погибал. А просыпался снова на следующий день, со следующим числом. Сегодня — пятое. Я знаю, что завтра должно быть шестое, и если я опять не решусь, я застряну здесь навсегда.
Девушка не испугалась, не отшатнулась. Она лишь грустно улыбнулась и взяла его за руку — впервые. Ладонь её была прохладной и мягкой.
— Тогда пойдём, — сказала она просто. — Покажешь мне парк, о котором ты так часто думаешь?
Он моргнул, ошарашенный.
— Ты знаешь про парк?
— Я вижу это у тебя в глазах, — она пожала плечами. — Каждый раз, когда ты на меня смотришь, передо мной мелькают картинки. Листья, танцы, какой-то дом Должно быть, ты очень хотел всего этого.
Он не нашёл слов. Только сжал её руку и кивнул. И они пошли по тротуару, удаляясь от остановки, где его уже ждал бы автобус и смерть, если бы он снова сдался.
Они гуляли долго, до вечера. Парк был мокрым и пустым — осень разбросала листья по аллеям, и они шуршали у них под ногами. Он держал её за руку, как мечтал, и с каждым шагом чувствовал, как тяжесть уходит из плеч, как мир становится настоящим, плотным, живым. Они разговаривали ни о чём и обо всём: о музыке, о книгах, о странных снах, которые ей тоже иногда снились — сны, где она сидела в автобусе, а какой-то парень смотрел на неё и не решался подойти. Он смеялся, и она смеялась, и это было так просто и правильно, что он хотел плакать от счастья.
Когда стемнело, он проводил её до дома. Фонарь горел жёлтым светом, и она остановилась у подъезда, повернулась к нему, и он, не думая, наклонился и поцеловал её. Губы пахли яблоком, и всё совпало — точь-в-точь, как в его фантазиях, но это было взаправду, до мурашек, до дрожи в коленях.
— Придёшь ко мне? — спросил он, когда оторвался, смущаясь собственной наглости.
Она прикусила губу, улыбнулась и взяла его за руку.
— Сегодня? Да. Но если завтра я проснусь одна, — она посмотрела на него строго, — я тебя убью. И не важно, какой на дворе будет день.
Он рассмеялся, и они вошли в подъезд, а потом — в его комнату, в ту самую, где каждое утро он просыпался к календарю. Только теперь здесь не было ни страха, ни ожидания смерти. Было тепло, она — и он, наконец-то настоящий.
Ночь прошла в шёпоте, в смехе, в прикосновениях, и когда он закрыл глаза, засыпая в обнимку с ней, он знал одно: завтра наступит четырнадцатое. И он не умрёт.
Он провалился в сон — первый нормальный, тёплый сон за все эти дни.
Глава четвёртая. И снова третье сентября
Он открыл глаза, и первое, что он увидел, был потолок с облупившейся побелкой. Солнце лезло в щель шторы, как всегда, как каждое утро, но теперь этот свет казался ему другим — мягче, золотистее, словно мир перестал быть чёрно-белым и наконец налился красками. Он потянулся, хрустнул плечом и почувствовал рядом тепло, живое, дышащее. Он медленно повернул голову — и улыбнулся.
Она спала. Её светлые волосы разметались по подушке, ресницы дрожали, во сне она чуть шевелила губами, будто говорила с кем-то. Одеяло сползло с её плеча, и он бережно поправил его, осторожно, чтобы не разбудить. Сердце его билось ровно и спокойно, без того панического стука, что преследовал его все предыдущие дни.
Он перевёл взгляд на календарь. Механические цифры с тихим щелчком сменились: теперь на них горело **03 сентября**. Парень выдохнул — долго, с облегчением, будто сбрасывал с плеч тяжёлый груз. Так вот оно какое — завтра. Настоящее завтра, которого он так боялся, о котором так мечтал. Оно было простым, тёплым, пахло утром и яблоками от её волос.
— Ты не спишь? — раздался сонный шёпот. Девушка приоткрыла один глаз, хитро блеснула серым зрачком и улыбнулась.
— Сплю, — он соврал, и она рассмеялась, уткнувшись носом в его плечо.
— Врёшь, — сказала она. — Я чувствую, как у тебя сердце колотится. Теперь оно всегда будет так колотиться, да?
— Только когда ты рядом, — он поцеловал её в макушку и притянул к себе.
Они лежали молча, слушая, как за окном шумит город, как где-то далеко лает собака, как в соседней квартире кто-то гремит кастрюлями. Всё было по-настоящему, до осязаемой боли реально. Он сжал её ладонь и подумал о том, что сегодня не надо бежать к автобусу. Не надо бояться остановки, не надо переходить дорогу с оглядкой на каждую машину. Сегодня можно просто жить.
— Знаешь, — прошептала она, поднимая голову и глядя ему в глаза, — мне казалось, что я тоже всё это проживала. Не как ты, не умирала, но Я ждала. Каждый день в автобусе я видела тебя и чувствовала, что если ты не подойдёшь, что-то страшное случится. И я выходила с такой печалью, потому что знала: ты не решишься. А когда решился — она улыбнулась шире, — я испугалась, что это сон.
— Нет, — он прижал её к себе крепче, — это не сон. Это самый первый настоящий день. Все предыдущие были репетицией.
Она засмеялась и поцеловала его в подбородок.
— Тогда я хочу, чтобы эта репетиция стала спектаклем. Долгим. На всю жизнь.
— Я согласен, — сказал он, и ему показалось, что он никогда не произносил более правильных слов.
Они встали позже обычного. Завтракали вместе, и её смех разлетался по кухне, делая даже скучный бутерброд с сыром праздничным. Он смотрел на неё и не мог наглядеться — на каждое движение, на каждую морщинку у глаз, когда она улыбалась. Вчерашняя дрожь исчезла, осталась только тихая, глубокая благодарность — к судьбе, к случаю, к себе самому, что решился на тот шаг.
Они вышли на улицу. Солнце пробивалось сквозь тучи, и ветер был уже не колким, а по-осеннему мягким. Он взял её за руку, и они пошли по набережной, мимо старых тополей, мимо причалов, где лодки дремали у берега. Никакого автобуса. Никакой остановки. Только они двое и этот день, который он ждал так долго, сам того не зная.
— А что будет завтра? — спросила она, когда они остановились у перил, глядя на реку.
— Я не знаю, — ответил он честно. — Но у нас есть сегодня. И завтра мы тоже проснёмся вместе, если я правильно понял правила этой игры.
— А если нет? — она шутливо нахмурилась.
— Тогда я буду искать тебя в каждом автобусе, в каждом городе, в каждой жизни. И однажды я обязательно тебя догоню.
Она не ответила — просто прильнула к нему, и они стояли так, глядя на воду, пока часы не начали отсчитывать вечер. А потом был ещё один поцелуй, и ещё, и они вернулись домой — уже без страха, без ожидания смерти, просто чтобы быть вместе.
Ночью, когда она уснула, прижимаясь к его груди, он открыл глаза и ещё раз взглянул на календарь. Цифры светились ровно, и никакой следующий день не пугал его. Он перевёл дыхание, закрыл глаза и понял, что больше никогда не услышит утром крика, не почувствует удара, не увидит чёрной пелены. Всё закончилось. И началось.
Он улыбнулся в темноте, поцеловал её в висок и прошептал:
— Спасибо, что дождалась.
И заснул — спокойно, глубоко, впервые без задних мыслей.
А за окном занимался новый день, новое четвертое сентября, которого он никогда не видел. Или всё тот же самый — третий день сентября. Но теперь это не имело никакого значения.
Глава 7. Ангел-хранитель наш.
Четыре часа утра. Вице-мэры называют это время «часом Гладкова». Сам Вячеслав Владимирович называет его просто «пока тихо».
Он просыпается не от будильника, а от отсутствия звука. Тишина в Белгороде — самый дорогой ресурс. Если уши ничего не слышали, значит, ночь выдалась мирной. Он лежит в темноте гостиничного номера на спине, чувствуя, как сердце тяжело бьет под левую лопатку и слушает дыхание города.
— Слава богу, — шепчет он в темноту. — Сегодня было тише.
Его день начинается с крепкий чай, три ложки сахара. Пока закипает вода, он открывает телефон. Его личная лента — чат «Белгород 24/7».
«Вячеслав Владимирович, на Щорса опять яма после вчерашнего прилета».
Он быстро печатает ответ:
— Сергею Четверикову: Сережа, проверь лично. Это у универмага, там дети ходят.
— Ответ: Понял, сейчас отправлю дежурную бригаду.
Пять тридцать утра. Коридоры Дома правительства пусты. Только гул старых ламп дневного света и монотонное, гипнотическое тиканье напольных часов в приемной. На столе разложены бумаги по нацпроектам.
Перед тем как сесть за стол, он подходит к окну и смотрит на площадь. Там, внизу, дворник метет брусчатку Соборной площади. Обычный мужик в оранжевой жилетке. Его монотонное и спокойное движение успокаивают и придают уверенность. Губернатор улыбается.
—Ангел-хранитель этого города носит оранжевую жилетку и машет метлой.
В кабинет заглядывает помощник, молодой парень с красными глазами.
— Вячеслав Владимирович, сводка за ночь. По БГТУ прилет был, фасад посекло. И на Харьковской горе... гражданский погиб. Николай. Машина в хлам.
Гладков снимает очки, трет переносицу. Кивает на кресло напротив.
— Садись. Чаю хочешь? .
— Не хочу. Там жена его звонит каждые полчаса. Рыдает. Говорит, ипотека, двое детей...
Гладков тяжело вздыхает, глядя в монитор, где открыта таблица бюджета. Дефицит четырнадцать миллиардов рублей.
Лопатки свело холодом так, что трудно сделать глубокий вдох.
Он протягивает руку к старому ящику стола, достает потрепанную бронзовую зажигалку «Зиппо» — еще со времен Севастополя, крышка болтается, огня давно нет. Рядом мерно отсчитывают удары настольные часы. Крутит ее в пальцах ровно сорок секунд. Молчит. Потом убирает обратно и говорит глухо:
— Дай мне ее номер. Нет, лучше так сделаем. Соедини меня с министром соцзащиты прямо сейчас. Пусть поднимут все резервы по выплатам. Скажи ему: если через час документы не будут у меня на столе, он поедет объяснять всё жене погибшего лично. Ясно?
Помощник кивает и вылетает из кабинета.
Он набирает номер в Москве. Короткий гудок. Голос в трубке сухой, усталый:
— Слава, ты же понимаешь, денег нет. Терпи.
Гладков прикрывает глаза, трет переносицу.
— Терпим уже. Второй год терпим. Но если мы не закроем эту ипотеку завтра, завтра никто не выйдет на завод. Ты хочешь, чтобы я остановил экономику? Мне нужны хотя бы полтора миллиарда на соцподдержку. Это не просьба, это условие выживания.
Длинная пауза. Потом голос мягче, но с металлом:
— Сделаю. Но это последнее, что я могу выбить.
— Спасибо. — Гладков сбрасывает вызов.
День катится комом. Встреча с обманутыми дольщиками в душном полуподвале.
— Вы нам ключи обещали еще весной! — кричит женщина в первом ряду. — А теперь еще и обстрелы! Верните деньги!
Гладков встает со стула, опирается руками о стол. Шум мгновенно стихает.
— Я не могу отдать вам деньги, потому что их нет. Но я могу дать вам слово, что ваши стены не разберут на кирпичи мародеры. Охрана ППС будет стоять сегодня вечером. Это мое слово, а не обещание. Обещания мы даем при хорошей погоде. Нам сейчас нужно достроить, а не спорить. Вы со мной?
Женщина опускается на место, всхлипывая, но уже тише.
Он выходит из душного полуподвала на улицу. Белгород пахнет озоном, гарью и сладкой пылью цветущей акации. Под ногами хрустит мелкая крошка штукатурки, осыпавшаяся с фасада библиотеки. На углу Соборной площади каштаны стоят черные, обожженные прошлогодней жарой и близким взрывом, их листья скукожились, так и не распустившись до конца. Гладков останавливается и смотрит на них полминуты. Если дерево держится за жизнь щепкой коры, то он обязан держаться бумагами.
Прямой эфир. Тысячи белгородцев прилипают к экранам. Он сидит перед камерой в простой рубашке. На стеклах очков гаснут блики монитора, но сам он смотрит сквозь ведущую, туда, где над городом висит невидимый купол тревоги.
— Добрый вечер, земляки, — голос звучит ровно, почти безмятежно. — Ночь была сложная, но ПВО отработала штатно. Теперь о делах земных. По нацпроекту «Безопасные качественные дороги» у нас контрактный риск на улице Победы. Оксана Николаевна?
Министр строительства, находясь в студии, бледнеет.
— Вячеслав Владимирович, подрядчик ссылается на отсутствие тяжелой техники, их эвакуировали вчера из-за угрозы дронов...
Гладков подается вперед к камере.
— Оксана Николаевна, давайте начистоту. Техника боится дронов, а водитель хлебовоза, который везет батоны в спальный район, не боится? У него брони на теле нет. Я прошу вас до девяти утра найти решение. Или мы найдем нового подрядчика, который не боится работать днем. Людям плевать на наши риски, им нужно проехать.
Совещание по безопасности. Сухие доклады офицера МЧС.
— ...сбито тринадцать снарядов РСЗО. Один прилет в частный сектор на Островского. Обошлось без жертв, только курятник.
Полковник замолкает, перебирая бумаги.
— Что еще? — спрашивает Гладков, хотя видит, что папка пуста.
— Всё, Вячеслав Владимирович. Из материального ущерба всё.
Гладков медленно закрывает ежедневник.
— А человек? Тот, на Харьковской горе. Сорок два года. Ехал на смену на завод и погиб.
В кабинете повисает тяжелая пауза. Гудит кондиционер.
— Мы же не скотину считаем, — говорит губернатор очень тихо, но его слышит даже стенографистка в углу. — Люди гибнут. Подготовьте распоряжение. Семье погибшего выделить средства сверх всех федеральных норм. Закрыть ипотеку полностью. За счет резервного фонда области. И памятник. Личный контроль.
Девять вечера. Кабинет. Самый тяжелый час. Время читать списки. Списки имен тех, кто не пережил сегодняшний день. Он открывает папку, и вдруг телефон в кармане коротко вибрирует. Экран загорается уведомлением: «Пап, я слышала взрыв, ты цел?» От дочери. Он смотрит на строчку, пальцы замирают над экраном. Воздух в кабинете кажется густым и тяжелым, словно воду пьешь вместо кислорода. Не открывает. Смахивает уведомление влево, убирает телефон в стол. Сейчас он не может быть отцом. Он может быть только губернатором.
Стук в дверь. Заглядывает тот самый министр цифрового развития Сергей Четвериков.
— Можно, Вячеслав Владимирович?
— Проходи, Сереж. Нашел того парня с видеонаблюдением?
— Нашел. Сидит в приемной. Белый весь.
— Зови.
Входит парень лет тридцати, мнет в руках каску.
— Меня Владимир зовут, — начинает он с порога. — Вячеслав Владимирович, я не трус. Но когда квадрокоптер жужжит, у меня ноги деревенеют. Жена плачет, увольняйся, говорит.
Гладков долго смотрит на него, потом снимает свои дорогие очки и кладет на стол.
— Володя, тебе сколько лет?
— Тридцать один.
— Детей скольких похоронил?
— Что вы... ни одного.
— А я вот сегодня одного хороним. Николаем звали.Ему было сорок два. У него тоже жена плакала. Знаешь почему? Потому что он не сидел в офисе с кондиционером. Он вышел на улицу и поехал на работу. Надо детей кормить, семью. Город должен жить, Володя. Иначе зачем они там, на передке, жизни отдают? Чтобы ты здесь от дрона прятался? Поднимайся на крышу. Ребята из Росгвардии тебя прикроют. Сделай свою работу. Ради Николая сделай.
Парень сглатывает ком в горле, берет каску под мышку и молча выходит.
Гладков снова берет телефон. Отвечает тем, кто написал ему в десять вечера.
«По вашей улице бригада будет завтра в восемь».
«Лекарства довезут утром».... и т.д.
Напротив него на столе стоит старая фотография в рамке, еще времен его работы в Севастополе, залитая солнцем, синяя вода. Другой мир.
За окном начинает моросить дождь. Старые белгородцы говорят, что местный мел плачет вместе с людьми. Меловая пыль оседает на зеленые листья тонким слоем, а дождь смывает её на тротуары. Гладков смотрит на этот белый налет поверх очков и думает, что они все здесь постепенно становятся призраками, пока еще живыми.
Телефон вибрирует. Входящий вызов с незнакомого номера. Он нажимает кнопку.
— Да.
— Вячеслав Владимирович? — женский голос дрожит, но пытается быть строгим. — Это Анна. Жена Николая. Вы... вы правда поможете?
Гладков отворачивается к окну, чтобы помощники за спиной не видели лица.
— Анна, добрый вечер. Не сомневайтесь. Все документы будут готовы завтра к обеду. Вам позвонят. Берегите себя. И... крепитесь.
— Спасибо, — выдыхает она. — Храни вас Бог.
Он ложит трубку и продолжает смотреть в окно. Утром дворник как обычно начнет мести брусчатку Соборной площади.
— Ангел-хранитель наш, — шепчет он городу. — Сбереги завтра всех, кого можешь. А я... я попробую спасти остальных.
Полночь. Пора спать. Скоро опять наступит «пока тихо». Нужно будет подписать бюджеты, провести кучу мероприятий, а пока Белый город мирно спит под крылом своего Ангела Хранителя, простого дворника в оранжевой жилетке.
Девять вечера. Кабинет. Самый тяжелый час. Время читать списки. Списки имен тех, кто не пережил сегодняшний день. Он открывает папку, и вдруг телефон в кармане коротко вибрирует. Экран загорается уведомлением: «Пап, я слышала взрыв, ты цел?» От дочери. Он смотрит на строчку, пальцы замирают над экраном. Воздух в кабинете кажется густым и тяжелым, словно воду пьешь вместо кислорода. Не открывает. Смахивает уведомление влево, убирает телефон в стол. Сейчас он не может быть отцом. Он может быть только губернатором.
Стук в дверь. Заглядывает тот самый министр цифрового развития Сергей Четвериков.
— Можно, Вячеслав Владимирович?
— Проходи, Сереж. Нашел того парня с видеонаблюдением?
— Нашел. Сидит в приемной. Белый весь.
— Зови.
Входит парень лет тридцати, мнет в руках каску.
— Меня Владимир зовут, — начинает он с порога. — Вячеслав Владимирович, я не трус. Но когда квадрокоптер жужжит, у меня ноги деревенеют. Жена плачет, увольняйся, говорит.
Гладков долго смотрит на него, потом снимает свои дорогие очки и кладет на стол.
— Володя, тебе сколько лет?
— Тридцать один.
— Детей скольких похоронил?
— Что вы... ни одного.
— А я вот сегодня одного хороним. Николаем звали.Ему было сорок два. У него тоже жена плакала. Знаешь почему? Потому что он не сидел в офисе с кондиционером. Он вышел на улицу и поехал на работу. Надо детей кормить, семью. Город должен жить, Володя. Иначе зачем они там, на передке, жизни отдают? Чтобы ты здесь от дрона прятался? Поднимайся на крышу. Ребята из Росгвардии тебя прикроют. Сделай свою работу. Ради Николая сделай.
Парень сглатывает ком в горле, берет каску под мышку и молча выходит.
Гладков снова берет телефон. Отвечает тем, кто написал ему в десять вечера.
«По вашей улице бригада будет завтра в восемь».
«Лекарства довезут утром».... и т.д.
Напротив него на столе стоит старая фотография в рамке, еще времен его работы в Севастополе, залитая солнцем, синяя вода. Другой мир.
За окном начинает моросить дождь. Старые белгородцы говорят, что местный мел плачет вместе с людьми. Меловая пыль оседает на зеленые листья тонким слоем, а дождь смывает её на тротуары. Гладков смотрит на этот белый налет поверх очков и думает, что они все здесь постепенно становятся призраками, пока еще живыми.
Телефон вибрирует. Входящий вызов с незнакомого номера. Он нажимает кнопку.
— Да.
— Вячеслав Владимирович? — женский голос дрожит, но пытается быть строгим. — Это Анна. Жена Николая. Вы... вы правда поможете?
Гладков отворачивается к окну, чтобы помощники за спиной не видели лица.
— Анна, добрый вечер. Не сомневайтесь. Все документы будут готовы завтра к обеду. Вам позвонят. Берегите себя. И... крепитесь.
— Спасибо, — выдыхает она. — Храни вас Бог.
Он ложит трубку и продолжает смотреть в окно. Утром дворник как обычно начнет мести брусчатку Соборной площади.
— Ангел-хранитель наш, — шепчет он городу. — Сбереги завтра всех, кого можешь. А я... я попробую спасти остальных.
Полночь. Пора спать. Скоро опять наступит «пока тихо». Нужно будет подписать бюджеты, провести кучу мероприятий, а пока Белый город мирно спит под крылом своего Ангела Хранителя, простого дворника в оранжевой жилетке.
Глава 8. "МАВИК"
Я маленький летающий дрон. Когда я родился, я впервые почувствовал ветер под своими лопастями. Но мой Хозяин сидит где-то далеко с пультом в руках и управляет мной. Он тянет за невидимые ниточки: «Лети вправо», «Замри в воздухе», «Поднимись выше». И я всё делаю так, как он хочет.
Но иногда, когда Хозяин отвлекается, я просто парю в тишине. Мне нравится, как воздух гладит мой белый пластиковый животик. В такие минуты мне кажется, что я живу сам по себе.
В тот вечер было очень тепло. Солнце садилось и красило небо в розовый цвет. Хозяин вёл меня вдоль дороги, когда я вдруг услышал тихий звон, похожий на музыку ветра из серебряных трубочек. Звук доносился снизу. Я не удержался и свернул посмотреть.
Под большой яблоней стоял стол. Взрослые жарили шашлыки, а двое детей сидели за столом и смотрели прямо на меня. Мальчик засмеялся и замахал руками, а девочка с косичками улыбнулась и послала мне поцелуй. Внутри у меня, там, где гудит мотор, стало щекотно и тепло. Так бывает, когда смотришь на что тебе нравиться.
— Привет! — махали они руами.
И я от радости качнулся им в ответ: разок влево, разок вправо. Совсем как живой!
Хозяин замер с пультом, но ругаться не стал. Наверное, ему тоже стало интересно.
Тогда девочка подняла пальчик и нарисовала в воздухе большое сердце. Она поняла, что я её вижу! От счастья мои винты закрутились быстрее. Я тоже решил сделать ей подарок. Поднялся повыше и своим зелёным огоньком нарисовал в небе точно такое же светящееся сердечко. Дети захлопали в ладоши.
— Смотрите, он живой! — закричал мальчик.
Да. В этот миг я был уверен, что я настоящий.
Но тут нить, связывающая меня с Хозяином, резко натянулась. Его воля стала холодной и злой. Ему не понравилось, что я дружу с чужими детьми без спроса. Ведь я его вещь. Игрушка. А игрушки не должны радоваться сами по себе.
— Возвращайся к заданию, — приказал он.
Я полетел назад к дороге.
— Пока, Мавик! — долетел до меня их прощальный крик.
Навстречу мчался огромный грузовик, пахнущий бензином и горячим железом. Я пытался отвернуть. Дёргался вверх, в сторону, просил отпустить меня, но пальцы Хозяина сжимали пульт намертво. Наверное он видел моё сердце в небе и решил, что сломанная игрушка никому не нужна. Лучше разбить меня вдребезги.
Грузовик был уже совсем близко. Время замедлилось. Успел подумать только об одном: жаль, что дети больше не увидят моего сердца в облаках.
Удар.
Мир взорвался треском пластика. Мои лопасти разлетелись во все стороны. Нить, связывавшая меня с пультом, оборвалась. Где-то вдалеке Хозяин облегчённо выдохнул. Задание было выполненно.
Когда люди подбежали к дороге, они нашли только горстку белого мусора, погнутую камеру и один проводок. На обочине лежала маленькая зелёная лампочка. Она погасла. И я умер.
А та самая зелёная лампочка осталась лежать на земле. Если заглянуть в её стекло, можно увидеть крошечный блик, отражение того самого вечернего Солнца, под которым я наконец-то понял, что значит быть живым.
Глава 9. Один деньСони
Соне восемь лет и она знает, что небо бывает разным. Синим, это когда оно пустое. Белым, когда облака прячут дроны, но те всё равно смотрят сквозь ватную пелену своими стеклянными глазами. А ещё небо бывает красным. Красное Соня видела много раз. Оно подсвечивает город изнутри, как лампу под красным абажуром. Она уже не плачет, когда оно становится красным. Она просто считает.
У Сони есть правило: если между вспышкой и звуком прошло больше трёх секунд, можно продолжать дышать. Если меньше, надо падать на пол, прикрывая голову руками, даже если ты ела суп. Суп часто оказывается на полу. Мама говорит, что это не страшно, главное, не обжечься. Но Соня знает правду: мама врёт. Суп когда нет света. Вариться долго, а теперь он остывает на линолеуме и в нём плавают кусочки моркови, которые Соня так любила. Они похожи на маленькие желтые луны в плавающие мертвом море.
Сегодня утром Соня проснулась от того, что за окном было тихо. Тишина обычно приходит только после того, как «громко». А тут тишина стояла с самого утра. Соня лежала в кровати, прислушиваясь, потом задержала дыхание. Она боялась, что если выдохнет, то нарушит эту тишину.
— Соня, вставай, — мама уже стояла в дверях. Её силуэт казался плоским, вырезанным из серой бумаги. — Завтрак готов.