Барышня с Секретом: Мама из Будущего

Глава 12

Время в холле усадьбы «Отрадное» словно замерло, превратившись в вязкий, холодный кисель.

Я стояла с тяжелой фарфоровой вазой, занесенной над головой, чувствуя, как дрожат руки — не от страха, а от переизбытка адреналина. Напротив, вжав голову в плечи, застыл граф Воронцов. Его лицо, еще секунду назад выражавшее надменное торжество, теперь исказила гримаса растерянности.

А в дверях, в клубах морозного пара, стоял он.

Дмитрий Белозеров.

Он был без шубы, в одном темно-синем сюртуке, на плечах таяли снежинки. Грудь его вздымалась, словно он бежал, но лицо оставалось пугающе спокойным.

Таким спокойствием обладает хищник, который точно знает: в этом лесу он — главный.

— Какая экспрессия, Аркадий Петрович, — повторил он, делая шаг внутрь и небрежно стряхивая снег с рукава. — Вы что, репетируете любительский спектакль? «Укрощение строптивой»? И почему без меня?

Граф первым пришел в себя. Он выпрямился, оперся на трость и попытался вернуть себе вид оскорбленного достоинства.

— Белозеров? — прошипел он. — Что вы здесь делаете? Это частное владение! И частное дело семьи Воронцовых!

— Ошибаетесь, граф, — Дмитрий прошел в центр холла, игнорируя жандарма, который почтительно посторонился (деньги в этом городе уважали больше, чем титулы). — Это владение находится в залоге. У меня. А значит, любые действия, ведущие к порче имущества — будь то выбитые двери или доведение хозяйки до нервного срыва, — касаются меня напрямую. Я берегу свои инвестиции.

Он встал между мной и Графом. Огромный, надежный, как скала.

Я почувствовала, как от его спины исходит жар.

Дмитрий медленно повернулся ко мне. Его взгляд скользнул по моему побелевшему лицу, по Мише, который вцепился в мою юбку, и остановился на вазе в моих руках.

— Пелагея Андреевна, — произнес он мягко, но с той ноткой приказа, которой невозможно не подчиниться. — Поставьте вазу. Это китайский фарфор, восемнадцатый век. Слишком дорогой снаряд для такой… незначительной цели.

Я моргнула, выходя из ступора. Руки затекли. Я медленно опустила вазу на столик.

— Он хотел забрать Мишу, — хрипло сказала я. — Силой.

— Я вижу, — Дмитрий кивнул. — Но теперь здесь я. И мы будем говорить на языке закона, а не подворотни. Верно, господа?

Он обернулся к свите Графа. Юрист сжался под его взглядом, доктор нервно протер очки.

Граф побагровел. Желваки на его впалых щеках заходили ходуном. Он понял, что блицкриг провалился. Силой вытащить ребенка при свидетеле-купце, который завтра же раструбит об этом в Клубе и подаст жалобу губернатору, он не мог.

Нужно было менять тактику.

— Закона? — ядовито переспросил Граф. — Прекрасно. Закон на моей стороне. Я — опекун. Я приехал с комиссией, чтобы зафиксировать вопиющие условия содержания ребенка. Мать не в себе! Посмотрите на неё! Она кидается на людей с предметами интерьера!

— А вы врываетесь в чужой дом с жандармами, — парировал Дмитрий. — Любая мать будет защищать свое дитя. Это инстинкт, а не безумие.

— Мы проверим, — процедил Граф. — Доктор! Приступайте к осмотру помещений. Я уверен, мы найдем доказательства того, что эта женщина опасна и не способна вести хозяйство. Грязь, холод, отсутствие еды…

Он брезгливо ткнул тростью в сторону гостиной.

— Прошу.

Я выдохнула. Первый раунд мы выстояли. Теперь начинался второй — битва за репутацию.

Спасибо моей паранойе и вчерашней генеральной уборке.

— Милости просим, дядюшка, — сказала я, расправляя складки платья и принимая самый достойный вид. — Осматривайте. Нам скрывать нечего.

***

Комиссия двинулась по дому.

Это было унизительно. Трое чужих мужчин ходили по моему жилищу, заглядывали в углы, проводили пальцами по поверхностям, ища пыль.

Граф шел первым, стуча тростью. Он был похож на стервятника, высматривающего падаль.

— Холодно, — буркнул он, входя в гостиную.

— В доме двадцать градусов, — спокойно возразила я (переведя ощущения в привычную шкалу, хотя здесь мерили по Реомюру). — Печи протоплены.

Действительно, благодаря дровам Дмитрия в доме было тепло. Граф поморщился. Аргумент «заморозила ребенка» отпал.

Доктор заглянул на кухню. Там было чисто. Медные тазы сияли, на плите стояла кастрюля с супом (спасибо, Дуняша!). Пахло бульоном и… всё ещё предательски сладко пахло ванилью.

— Чем это пахнет? — подозрительно спросил юрист, поводя носом. — Как в кондитерской.

— Ароматические саше, — не моргнув глазом, соврала я. — Французская мода. Успокаивает нервы.

Они поднялись в детскую.

Миша шел с нами, крепко держа меня за руку. Второй рукой он сжимал в кармане свой «камень неуязвимости».

В детской был порядок. Игрушки сложены, кровать заправлена. На столе лежал открытый учебник (азбука) и тетрадь с прописями.

— Мальчик занимается? — спросил доктор, листая тетрадь.

— Ежедневно, — подтвердила я. — Грамматика, арифметика, закон Божий.

— А гувернантка? — встрял Граф.

— Я занимаюсь с ним сама. Мое образование позволяет.

Граф фыркнул.

— Образование… Танцы и вышивание? Чему ты можешь научить будущего барона?

Я промолчала. Не время для споров о педагогике.

Казалось, они ничего не найдут. Граф становился всё мрачнее. Он понимал, что его план признать меня «опустившейся» трещит по швам.

Мы спустились обратно в гостиную.

— Ну что ж, — начал было доктор, пряча блокнот. — Явных признаков антисанитарии или угрозы жизни я не вижу…

И тут случилось страшное.

Граф, проходя мимо комода, задел тростью край скатерти. Ткань съехала.

И открыла то, что я в спешке не успела убрать далеко.

Красивую, обклеенную розовой бумагой шляпную коробку с вензелем «П.В.». Ту самую, которую мы приготовили для Марьи Гавриловны, но еще не завязали лентой.

Крышка была приоткрыта.

Глаза Графа хищно сверкнули.

— А это что такое? — он подцепил крышку концом трости и отбросил её.

Внутри, на кружевной салфетке, лежали ровные, белоснежные ряды зефира.

Запах антоновки и сахара ударил в нос.

— Ага! — возопил Граф так, словно нашел окровавленный нож. — Вот оно! Я знал!

Он повернулся к доктору, тыча пальцем в коробку.

— Видите? Видите?! Слухи не врали! Она превратила дворянское гнездо в лавку! Она печет сладости на продажу!

Он схватил коробку и потряс ею перед носом юриста.

— Баронесса Воронцова торгует булками! Какое падение! Какой позор! Это же доказательство её неадекватности! Женщина её круга не может опуститься до ремесла, если она в здравом уме! Это мания! Пишите, доктор: «Патологическая тяга к мещанскому труду и попрание сословных норм»!

Я похолодела.

Это был конец.

В 19 веке дворянин, занимающийся торговлей лично, руками, — это нонсенс. Это скандал. Это действительно могли подвести под «нравственное помешательство».

Граф торжествовал. Он нашел уязвимость.

— Что вы скажете на это, племянница? — он навис надо мной, брызгая слюной. — Кому вы собирались это продать? Купчихам на базаре? Или, может, сами встали бы за прилавок?

Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но горло перехватило спазмом. Любое оправдание звучало бы жалко.

— Она не продает это, — раздался спокойный, ленивый голос.

Все обернулись.

Дмитрий Белозеров, который всё это время стоял у окна, наблюдая за фарсом, медленно подошел к столу.

Он взял из коробки одну зефирку. Поднес к лицу, вдохнул аромат.

Взглянул на меня. В его глазах плясали чертики.

— Граф, вы удивительно близоруки для вашего возраста, — сказал он, отправляя сладость в рот.

Он жевал медленно, с наслаждением, глядя прямо в глаза Графу.

— Ммм… Великолепно.

— Что значит «не продает»? — растерялся Граф. — А что же это? Здесь целый короб!

— Это, Аркадий Петрович, благотворительность, — заявил Дмитрий, проглотив кусочек. — Пелагея Андреевна готовит угощение для городского сиротского приюта. К Рождеству.

Он повернулся ко мне и подмигнул (так быстро, что никто, кроме меня, не заметил).

— Ведь так, баронесса? Вы же говорили мне, что хотите порадовать сирот французским десертом?

Я ухватилась за эту соломинку, как утопающий.

— Да, — выдохнула я, стараясь придать голосу твердость. — Именно так. Это для приюта. Благотворительный взнос. Разве забота о бедных сиротах — это безумие, дядюшка? Или вы против христианского милосердия?

Повисла тишина.

Граф побагровел до синевы. Он попал в ловушку. Благотворительность была в моде. Сама Императрица покровительствовала приютам. Обвинить вдову в том, что она кормит сирот, — значит пойти против общественных устоев.

— Для… сирот? — выдавил он. — Французский десерт?

— Сироты тоже дети, граф, — жестко сказал Дмитрий. — Или вы считаете, что они достойны только сухарей? Странная позиция для предводителя дворянства.

Доктор кашлянул, пряча улыбку в усы.

— Гхм… Если это благотворительность, Ваше сиятельство, то это, напротив, характеризует баронессу с самой лучшей стороны. Высокая мораль… сострадание…

Граф швырнул коробку на стол. Зефир рассыпался белыми шариками.

Он понял, что его обыграли. И сделал это ненавистный купец.

— Хорошо, — прошипел он. — Допустим. Но это не отменяет главного. Ребенок.

Он резко развернулся на каблуках и уставился на Мишу.

Мальчик сидел в кресле, болтая ногами, и наблюдал за происходящим с выражением скучающего философа.

Граф решил, что нашел слабое звено. Ребенка легко запугать. Ребенка легко запутать.

Он подошел к Мише, навис над ним черной тучей.

— Ну что, Николай, — голос Графа стал приторно-сладким, от чего меня затошнило. — Скажи честно дяде. Тебе здесь плохо? Мама тебя обижает?

Миша посмотрел на него ясными глазами.

— Нет.

— Не бойся, — Граф положил руку на плечо сына. Миша дернулся. — Мама тебя не накажет. Я тебя заберу. У меня большой дом, много игрушек, лошадки… А здесь холодно и скучно. Ты ведь хочешь поехать со мной?

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

Дмитрий сделал шаг вперед, но я видела — он не успеет вмешаться, если Миша скажет что-то не то.

Все зависело от пятилетнего мальчика из 21 века.

Миша вздохнул. Тяжело, как старик.

Он убрал руку Графа со своего плеча — вежливо, но решительно.

— Дядя, — сказал он звонким голосом. — Вы душный.

В комнате повисла звенящая тишина.

Глаза Графа полезли на лоб.

— Ч-что?

— Душный, — повторил Миша. — Откройте форточку, пожалуйста. А то у меня пинг скачет.

Доктор уронил пенсне. Юрист поперхнулся. Дмитрий отвернулся к окну, и я видела, как трясутся его плечи — он беззвучно смеялся.

Граф задохнулся от возмущения.

— Что он несет?! Какой пинг?! Это бред! Ребенок бредит! Он заразился безумием от матери! Слышите, доктор? Он говорит на тарабарщине!

Я поняла: надо спасать ситуацию. Иначе «пинг» станет диагнозом.

Я подошла к сыну, положила руку ему на голову.

— Простите, дядюшка, — сказала я с самым невинным видом. — Николенька имеет в виду… медицинский термин. Мы читали французскую энциклопедию. Pinger — это… эээ… учащенное сердцебиение от нехватки кислорода. Ребенок говорит, что вы его пугаете, вы слишком давите, и у него сердце колотится. Ему душно.

Я посмотрела на доктора.

— Разве это не признак стресса, доктор? Когда к ребенку вторгаются незнакомые люди и начинают его допрашивать?

Доктор, который явно хотел поскорее закончить этот фарс, закивал:

— Совершенно верно! Hypoxia, нервное возбуждение. Мальчику нужен покой, а не допросы. Аркадий Петрович, я не вижу оснований для изъятия. Ребенок развит, начитан… даже, кхм, французские термины знает.

Граф стоял посреди гостиной, обтекаемый потоками своего поражения.

Он проиграл по всем фронтам. Грязи нет. Безумия нет. «Торговля» оказалась благотворительностью. Ребенок не запуган, а дерзит «по-научному».

И за всем этим маячит фигура Белозерова, который явно не даст в обиду свой залог.

— Хорошо, — прохрипел Граф, сжимая набалдашник трости так, что побелели костяшки. — Хорошо. Сегодня вы выкрутились.

Он обвел нас ненавидящим взглядом.

— Но это еще не конец, племянница. Не думай, что победила.

Он подошел к дверям.

— Я подаю прошение в Губернское Дворянское собрание. О проверке нравственного облика вдовы Воронцовой. Раз уж вы такая… благотворительница и светская дама…

Он злорадно ухмыльнулся.

— Через две недели — Зимний бал у Губернатора. Я буду там. И всё общество будет там. Если вы, Пелагея Андреевна, осмелитесь явиться и доказать, что вы достойны носить фамилию Воронцовых, что вас принимают в свете, а не шарахаются как от прокаженной… тогда я, возможно, пересмотрю вопрос об опеке.

— А если нет? — тихо спросила я.

— А если вы не явитесь или опозоритесь… — он сделал паузу. — Я заберу ребенка по решению Собрания. И тогда никакой купец вам не поможет.

Он хлопнул дверью так, что зазвенели стекла.

Следом, кланяясь, выскочили юрист и доктор.

В доме наступила тишина.

Ноги мои подкосились, и я рухнула в кресло, чувствуя, как рубашка прилипла к спине.

Всё. Уехали.

Мы живы. Миша со мной.

— Мам, я правильно сказал? — спросил Миша, дергая меня за рукав. — Он реально токсик.

— Ты молодец, сынок, — я прижала его к себе, целуя в макушку. — Ты мой герой. Иди к Дуняше, пусть она даст тебе зефирку. Или две.

Когда Миша убежал, я подняла глаза на Дмитрия.

Он всё ещё стоял у окна, глядя вслед отъезжающей карете.

— Спасибо, — сказала я. — Если бы не вы…

— Если бы не я, вы бы уже ехали в монастырь, — жестко ответил он, оборачиваясь.

Он был зол. Или напряжен.

— Вы понимаете, что он сделал, Пелагея?

— Он уехал.

— Он загнал вас в ловушку. Бал у Губернатора. Это не танцульки. Это суд. Суд общества.

Дмитрий подошел к столу, взял в руки рассыпанный зефир, повертел его.

— Вам нечего надеть. У вас нет денег на экипаж. У вас репутация сумасшедшей торговки. Если вы появитесь там в перешитом старье, вас уничтожат. Аглая Бельская и её свора сожрут вас с потрохами. А если не появитесь — Граф объявит, что вы признали свое падение, и заберет сына.

Я выпрямилась.

— Значит, я пойду.

— В чем? В этом? — он кивнул на мое траурное платье. — Туда нужен туалет по последней моде. Бриллианты.

— Я что-нибудь придумаю. Я сошью. Я переделаю шторы, как Скарлетт О’Хара.

— Кто? — не понял Дмитрий.

— Неважно. Героиня одной книги. Она тоже очень хотела выжить.

Дмитрий смотрел на меня долгим, нечитаемым взглядом.

— Вы неисправимы, — наконец сказал он. — Шторы… Господи, с кем я связался.

Он покачал головой, но в уголках его глаз залегли морщинки улыбки.

— Готовьтесь, Пелагея. Танцевать придется на углях.

— Я умею, — ответила я. — Главное, чтобы музыка была подходящая.

Он хмыкнул, взял свою забытую на лавке (или где он её оставил?) шубу.

— Я пришлю вам портниху. Не спорьте. Это… в счет будущего урожая яблок.

— Дмитрий Игнатьевич, — я остановила его у выхода. — Яблок столько не вырастет.

Он обернулся.

— Тогда будете должны мне танец. Первый вальс.

— Это скандал. Купец танцует с баронессой.

— Мы и так с вами — ходячий скандал, — он подмигнул. — До встречи на балу, партнер.

Он ушел.

Я осталась в тишине гостиной.

Бал.

Через две недели мне предстояло выйти на арену цирка, где вместо львов будут светские львицы, а вместо хлыста у меня будет только моя гордость и, возможно, платье из штор.

Но у меня был сын. И у меня был Медведь.

— Потанцуем, дядюшка, — прошептала я. — Потанцуем.

Глава 13 (Белозеров)

от лица Дмитрия Белозерова

В моем кабинете, обычно просторном и светлом, сейчас царил хаос. Стол был завален папками, векселями и выписками из банковских книг.

Я сидел, откинувшись в кресле, и смотрел на своего поверенного, Илью Соломоновича. Этот щуплый, похожий на нахохлившегося ворона старик знал о финансовой жизни губернии больше, чем сам губернатор.

— Ну что, Илья? — спросил я, постукивая пальцами по столешнице. — Чем дышит наш любезный граф Воронцов?

Илья Соломонович снял очки, протер их клетчатым платком и вздохнул так тяжко, словно на его плечах лежал весь груз мировой скорби.

— Плохо дышит, Дмитрий Игнатьевич. С хрипотцой. Если бы долги были водой, граф давно бы утонул, и даже шляпы бы на поверхности не осталось.

— Подробнее.

— Имение «Заречье», где он проживает, заложено в Земельном банке дважды. Проценты не плачены с Пасхи. Векселя гуляют по всему городу, даже ростовщики с Хитровки перестали давать ему ссуды. Карточный долг князю Мещерскому — три тысячи рублей, срок уплаты — к Рождеству.

Я усмехнулся. Картинка складывалась.

Граф Аркадий Петрович не просто злой дядюшка, который печется о нравственности племянницы. Он — крыса, загнанная в угол.

— Значит, ему нужны деньги. Срочно.

— Как воздух, — подтвердил поверенный. — И единственный актив, который он может теоретически превратить в наличные — это опекунство над малолетним Николаем Воронцовым.

— И продажа леса в «Отрадном», — закончил я за него. — Того самого леса, который стоит в залоге у меня.

Я встал и подошел к окну. Снег на улице искрился под холодным солнцем, но меня этот вид не радовал.

Граф пошел ва-банк. Этот бал, этот ультиматум — это не забота о чести семьи. Ему нужно убрать Пелагею с дороги, чтобы получить доступ к подписи опекуна. Как только он получит права на ребенка, он продаст лес моему конкуренту Хлебникову за наличные, закроет свои карточные дыры, а со мной будет судиться годами, выплачивая по рублю в месяц.