Барышня с Секретом: Мама из Будущего

Пелагея.

С того вечера на кухне, когда она накормила меня своим «воздушным поцелуем» (черт бы побрал это название, оно застряло у меня в голове крепче, чем вкус сладости), я не находил себе места.

Я отправил ей дрова. Глупый жест. Сентиментальный.

Но когда я увидел её в церкви — не сломленную, а сияющую какой-то новой, стальной красотой, — я понял, что дрова были не зря.

Она борется.

И, черт возьми, мне это нравилось.

— …Да говорю тебе, дело верное! — донесся до меня громкий, хмельной голос с соседнего стола. — Лес там строевой, сосна к сосне! Воронцов обещал мне первую делянку уже к Рождеству отдать под вырубку.

Я замер. Рука с бокалом остановилась на полпути ко рту.

Воронцов.

Я чуть повернул голову. За соседним столом сидели трое. Один — толстый чиновник из Дворянской опеки, которого я знал как взяточника первой руки. Второй — лесопромышленник Хлебников, мой прямой конкурент, вечно пытающийся перехватить мои контракты. Третий — какой-то мелкий стряпчий.

— Погоди, Хлебников, — икнул чиновник, наливая себе водки. — Так ведь имение-то вроде в залоге у Белозерова? Как граф тебе лес продаст?

— А вот так! — Хлебников сально ухмыльнулся, потирая руки. — Граф — голова! Он схему придумал — закачаешься. В четверг комиссию везет. Вдовушку — в монастырь, в психушку, признают её буйной. А опеку — на себя. Как только опеку получит — он распорядитель имущества. Долги Белозерову будет выплачивать по копейке сто лет, а лес продаст мне за наличные. И волки сыты, и вдова… хе-хе… в келье.

Стряпчий захихикал.

— Ловко! А что, вдова и впрямь того? Тронулась?

— Да какая разница? — отмахнулся чиновник. — Доктор наш, губернский, уже бумагу подготовил. Граф ему долг карточный простил за это. Подпишет, что она на людей кидается, и дело в шляпе. Ребенка — в кадеты, бабу — под замок, лес — под топор. Красота!

Стеклянная ножка бокала в моей руке хрустнула и лопнула. Осколки впились в ладонь, коньяк плеснул на скатерть темным пятном, похожим на кровь.

Разговоры за соседним столом смолкли. Троица обернулась на звук.

Увидев мое лицо, Хлебников побледнел и поперхнулся смешком.

Я медленно разжал пальцы, стряхивая стекло на пол.

Кровь текла по ладони, но я не чувствовал боли.

Я чувствовал ярость. Холодную, белую, расчетливую ярость.

Значит, вот так.

Пока я даю ей месяц, пока я играю в благородство и жду, выплывет она или нет, этот старый стервятник решил ударить в спину.

Он не просто хочет забрать имение. Он хочет уничтожить её. Сгноить в сумасшедшем доме здоровую, умную, живую женщину. Отобрать у неё сына. И, заодно, кинуть меня на пятьдесят тысяч, продав мой залог этому хорьку Хлебникову.

Я встал. Стул с грохотом отлетел назад.

— Дмитрий Игнатьевич… — пролепетал Хлебников, пытаясь улыбнуться. — Мы тут так… болтаем…

Я подошел к их столу. Навис над ними, опираясь здоровой рукой о столешницу.

— Болтайте, — тихо произнес я. — Болтайте, господа. Язык — он ведь без костей. Пока.

Я не стал устраивать драку. Это было ниже моего достоинства. Я просто посмотрел на чиновника из Опеки так, что тот начал судорожно расстегивать воротничок, хватая ртом воздух.

— Счет мне, — бросил я половому, вытирая окровавленную руку белоснежной салфеткой. — И сани. Живо.

***

На улице мела метель. Ноябрь в этом году был злым, ранним. Снег летел в лицо колючими иглами, ветер выл в проводах недавно протянутого телеграфа.

Игнат, дремавший на козлах, встрепенулся, увидев меня.

— Домой, барин?

— В «Отрадное».

— Куда?! — кучер вытаращил глаза. — Дмитрий Игнатьевич, помилуйте, ночь на дворе! Метель! Дорогу замело поди, не проедем!

— Гони, — я прыгнул в сани, запахивая шубу. — Если загонишь лошадей — новых куплю. Но чтоб через час я был там.

Сани рванули с места, взрезая полозьями свежий снег.

Я сидел, глядя в темноту, и слушал, как бешено стучит сердце.

Зачем я еду?

Спасать свои деньги? Конечно. Если Граф провернет свою аферу, я потеряю и залог, и проценты. С точки зрения бизнеса я обязан вмешаться.

Но кого я обманываю?

Я ехал не за деньгами.

Я вспомнил, как она стояла на кухне, перепачканная мукой, и протягивала мне зефир. Её пальцы. Её запах. Её смех.

Представить эту женщину в серой монастырской робе, с потухшим взглядом, сломленную, растоптанную…

Нет.

Только через мой труп. Или через труп графа Воронцова, что, впрочем, меня тоже устраивало.

Четверг.

Они сказали — четверг. Сегодня понедельник, вечер. У неё есть два дня. Она наверняка уже получила письмо — Граф любит пугать жертву заранее, наслаждаться страхом.

Что она будет делать?

Зная её характер — тот, новый, который прорезался после болезни, — она не станет плакать в подушку.

Она наделает глупостей.

— Быстрее, Игнат! — крикнул я, когда сани подпрыгнули на ухабе. — Быстрее!

***

Мы добрались до усадьбы, когда луна, полная и холодная, на мгновение выглянула из-за рваных туч.

Дом стоял темной громадой. Окна были закрыты ставнями — видимо, она решила превратить «Отрадное» в крепость. Разумно.

Но мое внимание привлек не дом.

В саду, за кованой оградой, мелькнула тень.

Я приказал Игнату остановиться у ворот, не въезжая во двор, чтобы не шуметь.

— Жди здесь. И тихо мне.

Я перемахнул через низкий заборчик, утопая по колено в сугробе.

Сад был запущенным. Старые яблони, черные и корявые, тянули ветви к небу. Кусты сирени, укрытые снегом, напоминали сугробы.

В глубине аллеи, там, где когда-то была беседка, стояла фигура.

Я подошел ближе, скрываясь за стволами деревьев. Ветер дул в мою сторону, относя звук шагов.

Это была она.

Пелагея.

На ней было какое-то нелепое пальто, накинутое прямо поверх домашнего платья. Голова не покрыта, волосы растрепались на ветру.

Она стояла боком ко мне, выставив одну ногу вперед.

В руках она сжимала ружье.

Я узнал его. Старая тульская двустволка, курковая. С такой её муж когда-то ходил на уток, пока руки не начали трястись от похмелья. Тяжелая, грубая вещь, не для женских рук.

Она пыталась прицелиться.

На покосившемся столбе забора стояла пустая жестяная банка, едва различимая в лунном свете.

— Дура, — прошептал я, чувствуя, как внутри все сжимается от смеси страха за неё и восхищения. — Что ты творишь?

Она держала оружие чудовищно неправильно. Приклад упирался не в плечевую впадину, а в ключицу. Локти растопырены. Палец уже лежал на спусковом крючке.

Если она нажмет сейчас — отдача сломает ей ключицу. Раздробит кость в крошево. А синяк будет во всю грудь.

И это в лучшем случае. В худшем — ружье, которое не чистили годами, разорвет в руках.

Она шмыгнула носом, громко, по-детски. Я увидел, как дрожат её плечи. Не от холода — от напряжения.

Она что-то шептала. Я прислушался.

— …вторую оборону Севастополя… плевать… не отдам…

Она собиралась стрелять. Прямо сейчас.

Я рванулся вперед. Снег предательски скрипнул под сапогом, но ветер заглушил звук.

Я оказался за её спиной в одно мгновение.

Её палец начал давить на крючок.

Я накрыл её руки своими. Левой рукой перехватил цевье, давя вниз, правой накрыл её ладонь на спуске, блокируя нажатие.

— Тихо! — выдохнул я ей прямо в ухо.

Она вскрикнула. Резко, испуганно. Дернулась всем телом, пытаясь развернуться и ударить меня прикладом.

— Пустите!

— Не дергайтесь! — рыкнул я, перехватывая ружье крепче и прижимая её спиной к своей груди, чтобы лишить возможности маневра. — Это я.

Она замерла.

— Дмитрий… Игнатьевич? — голос её сорвался на визг.

— Он самый. Тот, кто только что спас вашу ключицу от перелома.

Я не отпускал её. Мы стояли в заснеженном саду, сплетенные в странном объятии. Я чувствовал спиной её дрожь. Она была тонкой, хрупкой под слоями одежды, но напряженной, как тетива. От её волос пахло морозом и тем самым проклятым яблочным зефиром.

Этот запах ударил мне в голову похлеще любого вина.

— Что вы здесь делаете?! — она попыталась вырваться, но я держал крепко. — Вы следите за мной?!

— Я спасаю вас от глупости, Пелагея Андреевна. Убирайте палец со спуска. Медленно.

Она послушалась. Я аккуратно разрядил курки (они были взведены! безумная женщина!), переломил ствол, вынимая патроны. Тяжелые, с картечью. На волка.

Сунул патроны в карман своей шубы.

Только тогда я разжал объятия и отступил на шаг.

Она тут же развернулась ко мне. Глаза горят, грудь ходит ходуном. В лунном свете она была похожа на разъяренную валькирию, только маленькую и замерзшую.

— Отдайте! — она протянула руку. — Это моя земля! Я имею право защищаться!

— От кого? От консервной банки? — я кивнул на забор. — Или вы ждете кого-то посерьезнее?

Она опустила ружье дулом в снег, опираясь на него, как на трость. Силы, видимо, покидали её вместе с адреналином.

— Я знаю, что они приедут, — сказала она тихо. — Граф прислал письмо. В четверг. С врачом. Они хотят забрать Мишу… Николеньку. И упечь меня в монастырь.

Она подняла на меня глаза. В них стояли слезы, но она не плакала.

— Я не отдам сына, Дмитрий Игнатьевич. Я застрелю первого, кто войдет в детскую. И мне плевать, что будет со мной. Пусть каторга. Пусть виселица. Но сына они не получат.

Её слова резали воздух, как ножи.

Я смотрел на неё и понимал: она не шутит. Эта женщина, которую все считали слабой, готова убить. И умереть.

Господи, где же ты была раньше, Пелагея? Почему я видел в тебе только серую моль?

— Если вы выстрелите, — сказал я жестко, стараясь вернуть её на землю, — вы сделаете именно то, чего хочет Граф.

— Что?

— Вы подтвердите, что вы безумны. Опасны. Врач с радостью напишет в заключении: «Вдова встретила комиссию стрельбой». Вас свяжут, увезут в смирительной рубашке, а мальчика отдадут опекуну в ту же минуту. Вы даже попрощаться не успеете. Ружье — это самый короткий путь к вашему поражению.

Она замолчала. Плечи её поникли. Ружье выскользнуло из руки и упало в снег.

Она закрыла лицо ладонями.

— Что же мне делать? — прошептала она. — У меня нет прав. Я узнавала. Опекун имеет власть. Я никто.

Я шагнул к ней. Взял её за плечи. Они были острыми даже через пальто.

Мне захотелось прижать её к себе. Не чтобы удержать, а чтобы согреть. Защитить от этого ветра, от Графа, от всего мира.

— Посмотрите на меня, — приказал я.

Она отняла руки от лица.

— Вы правы. Силой вы не победите. Граф — предводитель дворянства, за ним закон и связи. Но у него есть слабые места.

— Какие?

— Жадность. И страх скандала.

Я наклонился к ней, глядя прямо в глаза.

— Вам не нужно ружье, Пелагея. Вам нужна хитрость. И вам нужен союзник. Тот, кто знает законы этой стаи лучше, чем вы.

— И где мне его найти? — горько усмехнулась она. — У меня нет денег, чтобы нанять адвоката.

— У вас есть я.

Она замерла. Её глаза расширились.

— Вы? Но… вы же кредитор. Вам выгодно, чтобы имение продали. Граф хочет продать лес, чтобы расплатиться с вами.

— Граф хочет украсть мой лес, — поправил я. — И продать его моему конкуренту. А я не люблю, когда меня обворовывают. И еще больше я не люблю, когда обижают тех, кто… варит хороший зефир.

На её губах мелькнула тень улыбки. Слабая, но настоящая.

— Вы шутите сейчас?

— Я никогда не шучу, когда дело касается денег и принципов.

Я поднял ружье из снега. Отряхнул его.

— Идемте в дом, Пелагея Андреевна. Здесь холодно, а нам нужно обсудить план военных действий. И, если у вас остался чай, я бы не отказался.

Она смотрела на меня с недоверием, смешанным с надеждой.

— Вы правда поможете? Против Графа?

— Я раздавлю его, — спокойно ответил я. — Но при одном условии.

— Каком? — она напряглась.

— Вы будете делать ровно то, что я скажу. Никакой самодеятельности. Никакой стрельбы. И никаких истерик. Мы сыграем спектакль, от которого у Графа случится апоплексический удар. Вы согласны?

Она помолчала секунду. Потом кивнула.

— Согласна.

— Вот и славно.

Я предложил ей руку. Она вложила свою ледяную ладонь в мою.

Я сжал её пальцы, делясь теплом.

Мы шли к дому по заснеженной аллее. Луна светила нам в спину.

Я знал, что ввязываюсь в опасную игру. Спасать вдову от опекуна — это скандал. Это риск репутацией. Но глядя на её профиль, на упрямо сжатые губы, я понимал: я бы не смог поступить иначе.