Барышня с Секретом: Мама из Будущего

Хитрый, старый лис.

— Ищи дальше, Илья, — бросил я, не оборачиваясь. — Мне нужно что-то посерьезнее, чем просто долги. Растрата казенных денег? Махинации с поставками овса в армию? Найди мне крючок, на котором я смогу подвесить его репутацию.

— Будет сделано, Дмитрий Игнатьевич. Но… — старик замялся.

— Что?

— Бал, Дмитрий Игнатьевич. Суд света — он ведь страшнее суда уголовного. Если баронессу заклюют там, если общество отвернется от неё… Никакой компромат на Графа не поможет ей оставить ребенка. Закон будет на стороне «морали».

Я знал это.

Вчера я выиграл для неё время. Я отбил первую атаку. Но Граф загнал нас в ловушку.

Бал у Губернатора — это эшафот, украшенный гирляндами. Пелагея там чужая. Нищая, с подмоченной репутацией, без защиты.

«У нее есть я», — подумал я и тут же одернул себя.

Кто я? Купец. Денежный мешок. Мое покровительство может стать для неё как щитом, так и клеймом. «Содержанка купца» — такой ярлык приклеится намертво.

Нужно действовать тоньше.

— Ступай, Илья. Работай.

Когда поверенный ушел, я посмотрел на календарь.

Две недели.

У меня есть две недели, чтобы сделать из «безумной торговки» королеву бала. Женщину, на которую никто не посмеет посмотреть косо.

А для этого нужна броня.

Женская броня шьется из шелка и бархата.

***

Модная лавка «Мадам Жюли» располагалась на Большой Дворянской и была местом, куда мужчины моего круга заходили редко. Здесь царил запах французских духов, шелест тканей и тихие, вкрадчивые голоса.

Здесь продавали не платья. Здесь продавали статус.

Когда я вошел, колокольчик над дверью звякнул тревожно и громко.

Внутри было тепло и душно. Две приказчицы, разворачивающие рулон кружева, замерли, увидев меня.

В центре зала, словно паучиха в своей паутине, стояла сама мадам Жюли — сухопарая француженка (или одесситка, кто их разберет) с неизменным сантиметром на шее.

Она окинула меня взглядом поверх пенсне. Купец. В шубе. В таком месте.

Фи.

— Мсье желает выбрать подарок для… — она сделала паузу, подбирая слово, — племянницы?

— Мсье желает поговорить с хозяйкой. Приватно, — я прошел вглубь лавки, и мой бас, казалось, заставил дрожать хрустальные подвески на люстре.

Жюли жестом отослала приказчиц.

— Я вас слушаю, Дмитрий Игнатьевич. Наслышана о ваших… успехах. Но боюсь, у нас нет сукна для шинелей.

— Мне не нужно сукно. Мне нужно платье. Лучшее, что вы можете создать.

— Платье? — её бровь изогнулась. — Для кого?

— Для баронессы Воронцовой.

Повисла тишина. Жюли поджала губы так, что они превратились в тонкую ниточку.

— Для Пелагеи Андреевны? О, мсье… Боюсь, это невозможно.

— Почему? У вас закончился шелк?

— У мадам Воронцовой… как бы это сказать… сложная финансовая ситуация. Она до сих пор не оплатила счет за траурные перчатки двухлетней давности. Мы не шьем в долг. Тем более для персон с… такой репутацией.

— С какой «такой»? — мой голос стал тихим, но Жюли отступила на шаг.

— Говорят, она не в себе. Торгует на рынке. Вы же понимаете, Дмитрий Игнатьевич, я одеваю лучших дам города. Если они узнают, что я шью для…

Я достал из кармана бумажник.

Он был толстым, кожаным и очень убедительным.

Я вынул пачку ассигнаций и небрежно бросил их на столик с модными журналами.

— Здесь долг за перчатки. И аванс за платье. Тройной тариф.

Глаза Жюли алчно блеснули, но она все еще колебалась.

— Деньги — это прекрасно, мсье. Но репутация моего салона…

— А что с вашей репутацией, Жюли? — я подошел к ней вплотную. — Я слышал, у вас проблемы с арендой помещения? Владелец здания — мой хороший знакомый. Будет обидно, если завтра он решит повысить плату вдвое. Или вообще расторгнет договор.

Она побледнела под слоем пудры.

Это был удар ниже пояса. Но я не на дуэли. Я на войне.

— Это шантаж, — прошипела она.

— Это бизнес, мадам. Вы сошьете ей платье. Такое, чтобы все эти «лучшие дамы» подавились от зависти. Ткань она выберет сама. Вы пошлете к ней в «Отрадное» свою лучшую мастерицу. Сегодня же.

— Но… как я это объясню? — Жюли растерянно посмотрела на деньги. — Она гордая. Она не примет подарок от мужчины. Тем более от вас. Весь город и так шепчется…

— А вы не скажете, что это от меня.

— Простите?

— Вы скажете, что нашли старую расписку. Что её покойный муж, барон, оплатил заказ вперед, но не успел его забрать. Или что у вас акция для вдов героев. Придумайте что-нибудь! Вы же женщина, вы умеете врать изящно.

Я взял её руку и вложил в неё еще одну купюру.

— Главное условие: платье должно быть не просто красивым. Оно должно быть… оружием. Никаких рюшечек, никаких пастельных тонов для скромниц. Сделайте из неё королеву. Вы меня поняли?

Жюли посмотрела на деньги, потом на меня. В её глазах появилось уважение. Или страх.

— Я поняла, мсье Белозеров. Цвет?

Я на секунду задумался.

Вспомнил Пелагею в саду. Её бледность, её горящие глаза, её решимость. Черный ей шел, но черный — это траур. А она возвращается к жизни.

— Пусть она решит сама. Но я бы посоветовал что-то… опасное. Как ночь или как вино.

— Будет исполнено, — Жюли спрятала деньги в корсаж. — Мастерица будет у неё после обеда.

— И, Жюли… — я остановился у двери. — Если хоть одна живая душа узнает, кто платил, ваше заведение закроется быстрее, чем вы скажете «шарман».

***

Я вышел из лавки, чувствуя странную смесь удовлетворения и глупости.

Я только что потратил состояние на тряпки для женщины, которая мне даже не жена и не любовница.

«Инвестиция, — твердил я себе. — Это инвестиция в победу над Графом».

Но кого я обманываю? Я хотел увидеть её в этом платье. Я хотел видеть, как она войдет в залу, и как вытянутся лица у этих снобов.

— Дмитрий Игнатьевич!

Голос прозвучал как скрежет стекла по металлу.

Я обернулся.

У своей кареты, остановившейся прямо у входа в лавку, стояла Аглая Бельская.

Сегодня она была в голубом бархате, красивая, холодная и ядовитая, как зимняя змея.

Она видела, откуда я вышел.

Глаза её сузились.

— Неужели я вижу вас у модистки? — она жеманно улыбнулась, поправляя муфту. — Решили сменить стиль? Или у вас появилась… дама сердца, которую нужно одеть, чтобы не стыдно было показать людям?

Я шагнул к ней, склонив голову в вежливом поклоне.

— Доброго дня, Аглая Петровна. Я просто инвестирую в красоту. Искусство требует меценатов.

— В красоту? — она фыркнула. — О, я догадываюсь, о чьей «красоте» речь. Весь город говорит, что вы взяли под крыло нашу… кондитершу. Скажите, Дмитрий, неужели дела идут так плохо, что вы польстились на вдову с прицепом и долгами? Или вам просто нравится вкус… дешевой пастилы?

Меня обожгло злостью.

Дешевой.

Она не стоила и мизинца Пелагеи. Эта кукла, которая живет на папины деньги и считает, что мир вращается вокруг её юбки.

— Осторожнее, Аглая Петровна, — сказал я тихо, но так, что её улыбка завяла. — Зависть — дурное чувство. От него появляются морщины. А что касается вкуса…

Я вспомнил тот вечер. Вкус зефира с её пальцев.

— Иногда то, что кажется простым, оказывается самым дорогим деликатесом. А то, что блестит в витрине, на поверку — лишь пустотелая леденцовая кукла.

Она вспыхнула, покрываясь некрасивыми красными пятнами.

— Вы… вы хам, Белозеров! Мужик! Вы пожалеете! На балу мы уничтожим её! Она станет посмешищем! И вы вместе с ней!

— Посмотрим, — я надел цилиндр. — До встречи на балу, мадемуазель. И советую надеть что-то поскромнее. Боюсь, в этот раз затмить всех вам не удастся.

Я оставил её кипеть от ярости посреди улицы и сел в свои сани.

— В контору, Игнат.

***

В конторе я первым делом взял лист плотной бумаги и перо.

Мне нужно было написать ей.

Она наверняка будет сопротивляться. Она гордая. Если приедет портниха, Пелагея может выставить её за дверь, решив, что это очередная ловушка или подачка.

Нужно было найти правильные слова.

Я макнул перо в чернильницу.

«Пелагея Андреевна,

К вам приедет человек от мадам Жюли. Не вздумайте её выгонять. Это не подачка, это часть нашего военного плана. Солдат не идет в бой без мундира.

Считайте это вложением в наше «зефирное предприятие». Отдадите с первой прибыли (когда она будет).

Ткань выберите сами. Но помните: вы идете не на танцы, вы идете на войну. Выбирайте цвет, который будет кричать о том, что вы не сломлены. Не надевайте траур. Траур — это признание поражения.

И еще.

Я буду там. И я приглашаю вас на первый вальс. Отказ не принимается. Даже если вы наступите мне на ногу — я потерплю.

Д.Б.»

Я перечитал записку. Суховато? Возможно. Но я не поэт. Я партнер.

Я запечатал письмо, не используя гербовую печать (слишком официально), просто капнул воском.

— Игнат! — позвал я.

Кучер вошел, отряхиваясь от снега.

— Отвезешь в «Отрадное». Лично в руки баронессе. И скажи… скажи, чтоб дрова не экономили. Если надо — еще привезем.

***

День тянулся медленно. Я занимался делами, проверял счета, орал на нерадивых поставщиков, но мысли всё время возвращались к «Отрадному».

Как она там?

Не приехал ли Граф снова?

Не наделала ли глупостей?

Ближе к вечеру ко мне в кабинет постучали.

— Войдите!

Дверь отворилась, и на пороге возникла фигура, которую я ожидал увидеть меньше всего.

Марья Гавриловна.

Та самая соседка-сплетница, что покупала у Пелагеи зефир.

Она была в необъятной шубе, румяная с мороза, и её маленькие глазки бегали по кабинету, оценивая обстановку.

— Дмитрий Игнатьевич! — прогудела она басом. — Прошу прощения за вторжение. Дело деликатное.

— Слушаю вас, Марья Гавриловна. Присаживайтесь.

Она села, заняв собой всё кресло.

— Я тут слышала… краем уха… что вы нынче в контрах с Графом Воронцовым? Из-за племянницы его?

— Слухи в нашем городе летят быстрее ветра, — уклончиво ответил я.

— И то верно. Так вот, Дмитрий Игнатьевич. Я женщина простая, прямая. Я тот зефир пробовала. Это, доложу я вам, вещь! Такого даже в Петербурге не сыщешь. Тает!

Она мечтательно закатила глаза.

— Я это к чему… Жалко бабу. Граф её со свету сживет. А она, видать, с характером. И руки золотые.

Она помолчала, глядя на меня хитро.

— Но одной ей на балу не выстоять. Затопчут. Бельская со своей сворой уже яд готовит. Ей нужна… поддержка. Женская. Авторитетная.

— И вы предлагаете свою кандидатуру? — я понял, к чему она клонит.

— Ну… я женщина вдова, мне терять нечего. Могу и под крыло взять. Ввести в залу, представить кому надо, сплетню пустить правильную — мол, никакая она не сумасшедшая, а просто эксцентричная. Но…

Она выразительно потерла пальцами.

— Сами понимаете, Дмитрий Игнатьевич. Риск. Репутация. Да и должок у меня перед вами имеется… Вексель по весне срок имеет. Проценты там набежали…

Я усмехнулся.

Старая лиса. Она продавала свое покровительство.

Но это было именно то, что нужно. Мужчина может дать деньги, может защитить кулаками, но он не может защитить от женского шепота за спиной. Здесь нужна была именно такая «тяжелая артиллерия», как Марья Гавриловна. Если она встанет рядом с Пелагеей, половина кумушек побоится открыть рот.

Я достал из ящика стола папку с векселями. Нашел нужную бумагу.

— Марья Гавриловна, вы удивительно проницательная женщина.

Я взял перо и размашисто написал на векселе: «Проценты аннулированы. Срок продлен на год без начисления пени».

Показал ей.

Её глаза загорелись.

— Щедро, Дмитрий Игнатьевич! По-царски!

— Но с условием.

— Каким?

— Вы не отходите от неё ни на шаг. Вы заткнете рот любой, кто посмеет косо посмотреть в её сторону. Вы будете её броней. И если хоть одна слезинка упадет с её глаз по вине этих гарпий — вексель вернется в прежнее состояние. Договорились?

Она крякнула, но кивнула.

— Договорились. Уж я этой Бельской давно хвост прищемить хотела. Слишком высоко нос задирает. А Пелагея… она мне нравится. Есть в ней искра. Справимся.

Марья Гавриловна ушла, унося в муфте свою выгоду.

Я остался один.

За окном сгущались сумерки.

Я сделал всё, что мог.

Портниха. Деньги. Защита. Союзники.

Остальное зависело от неё.

Я подошел к окну и посмотрел в сторону, где за лесами и снегами светились окна «Отрадного».

— Не подведи, Пелагея, — прошептал я. — Я поставил на зеро. Не дай мне проиграть.

А где-то там, в своей усадьбе, она, наверное, сейчас читает мою записку и возмущается моей наглостью.

Пусть возмущается. Злость ей к лицу. Злость — это топливо.

Через две недели мы станцуем этот вальс. И пусть весь Спасск провалится в тартарары.