Попаданка: Знахарка для его Величества!

Остановка сердца ощущается вовсе не как ослепительная вспышка или внезапный обрыв кинопленки, как это любят показывать в дешевых мелодрамах. Это просто тяжелая, душная бетонная плита, которая медленно и неотвратимо ложится на твою грудную клетку, спрессовывая легкие до состояния тонкого бумажного листа. Я отлично помнила резкий химический запах больничного антисептика, сухой щелчок дефибриллятора в руках коллеги и мерзкий, тягучий непрерывный писк кардиомонитора. Тот самый звук, который возвестил всему отделению, что блестящий клинический фармаколог и токсиколог Алена Тополева завершила свой земной путь в возрасте сорока пяти лет прямо на рабочем месте. Обширный инфаркт миокарда на фоне тотального, многолетнего хронического переутомления.

Но в современных реанимационных палатах не пахнет старой мочой, слежавшейся гнилой соломой, спорами плесени и ржавым железом. И там точно не бывает такого ледяного, пробирающего до самых костей могильного сквозняка.

Мозг, выдрессированный годами работы в экстренных ситуациях, включился раньше, чем я рискнула открыть глаза. Паники не было. Когда ты десять лет назад похоронила собственную единственную дочь, умершую от стремительного анафилактического шока на твоих же руках, а потом молча пережила развод и добровольно превратила себя в бездушную медицинскую машину, бояться смерти становится просто смешно. Я умерла там, в своем мире. Это был зафиксированный медицинский факт. Значит, то место, где я нахожусь сейчас - это новая вводная, которую нужно проанализировать.

Я сделала осторожный, пробный вдох. Ребра тут же отозвались тупой, но вполне терпимой болью. Переломов нет. Медленно, контролируя каждое микродвижение, я провела руками по своему телу. Кожа была чужой. Мышцы под ней ощущались непривычно молодыми, плотными, но критически истощенными. Пальцы покрывали грубые, застарелые мозоли, которых у врача высшей категории не может быть в принципе - это были руки человека, годами ковырявшегося в жесткой земле и стиравшего белье в ледяной воде.

На мне было надето нечто вроде примитивного суконного мешка с прорезями для головы и рук. Ткань нещадно колола воспаленную кожу при каждом движении. Нижнего белья не обнаружилось вовсе. Пальцы привычно легли на сонную артерию на шее. Пульс - около девяноста ударов в минуту. Температура воздуха - не выше десяти градусов по Цельсию.

Я заставила себя сесть, прислонившись ноющей спиной к склизкой, влажной каменной стене, и наконец открыла глаза. Вокруг стояла абсолютная, непроницаемая темнота. Каменный мешок. Жить можно. Вопрос только - зачем и как долго.

Ответ на этот сугубо философский вопрос пришел минут через десять. В конце невидимого коридора лязгнул тяжелый металл. Звук отодвигаемого, плохо смазанного засова с грохотом ударил по барабанным перепонкам. В образовавшуюся под потолком щель хлынул тусклый, дрожащий желтоватый свет.

По выщербленным каменным ступеням спустились двое. Впереди тяжело ступал здоровенный детина в засаленной кожаной безрукавке поверх грязной льняной рубахи, держащий в вытянутой руке мутный слюдяной фонарь. А вот второй визитер заставил меня мгновенно подобраться и сфокусировать зрение.

Он двигался абсолютно бесшумно, с расчетливой грацией сытого, уверенного в себе хищника. Никаких расшитых золотом парчовых камзолов или нелепых кружевных воротников, которые я смутно помнила по историческим фильмам. На нем был строгий, идеально подогнанный по широкой фигуре кафтан из очень плотной темной шерсти. Я машинально, как исследователь, отметила: такая ткань не только отлично держит тепло в неотапливаемых замках, но и способна надежно смягчить скользящий удар кинжалом. Широкий кожаный пояс с массивной серебряной пряжкой перетягивал талию, на поясе покоились ножны.

Лицо у мужчины было спокойным, черты резкие, словно вытесанные из мореного дуба мастером, который не терпел излишеств. Никакой садистской ухмылки или торжества. Этот человек явно пришел сюда не наслаждаться моей беспомощностью, он пришел делать свою рутинную, грязную работу. От него едва уловимо пахло дорогим пчелиным воском, лошадиным потом и качественным оружейным маслом.

- До рассвета меньше часа, Серафима, - произнес он, остановившись в двух шагах от меня. Голос оказался глубоким, ровным и абсолютно безразличным к моей судьбе. - Государь Всеволод не склонен к милосердию, когда дело касается покушения на его родную кровь.

Я молчала, жадно впитывая и структурируя информацию. Серафима. Значит, именно так зовут ту несчастную деревенскую женщину, чье забитое тело я заняла. Государь. Рассвет. Смертная казнь. Клиническая картина моей новой жизни прояснялась с пугающей скоростью.

- Кто тебе заплатил? - мужчина сцепил руки в плотных перчатках за спиной, рассматривая меня сверху вниз. - Кто велел подсыпать отраву в вино княжича Ярополка?

- Отраву? - мой новый голос прозвучал так хрипло, словно голосовые связки долго терли битым стеклом.

- Не придуряйся, ведьма, - процедил он. Без театрального гнева, скорее с профессиональной чиновничьей усталостью. - Твои травы нашли на дне кубка. Ярополк не доживет до полудня. Я глава тайного сыска, Гавриил Казаков. Мое время стоит дорого, а твое уже почти вышло. Скажи мне имя заказчика, и я обещаю, что тебе не будут дробить кости на колесе на потеху черни. Мой человек просто свернет тебе шею прямо здесь. Это быстро и почти не больно.

Щедрое предложение. В моем родном времени за умышленное убийство давали пожизненный срок, здесь же - предлагают выгодный бартер на легкую смерть в обмен на признательные показания.

Я чуть приподняла подбородок, глядя прямо в его холодные, потемневшие от недосыпа глаза.

- Мне нужна вода, - совершенно спокойно сказала я, не меняя сухой интонации.

Конвоир с фонарем шагнул вперед и коротко, с профессиональным оттягом ударил меня наотмашь свободной рукой. Кулак впечатался в скуловую кость. Голова резко дернулась, затылок больно ударился о холодный камень стены, а слизистая рта порвалась о собственные зубы. Во рту мгновенно разлился знакомый солоноватый привкус железа.

В отделении острой токсикологии буйные пациенты в состоянии тяжелого наркотического психоза били меня и посильнее. Я даже не моргнула. Медленно, методично сплюнула вязкую кровь на грязный пол камеры, вернула взгляд на Гавриила Казакова и позволила своему лицу принять то самое выражение, с которым обычно сообщала убитым горем родственникам о летальном исходе в коридорах больницы. Это было ледяное, отстраненное превосходство ученого над обывателем.

Гавриил чуть прищурился. Он поднял руку в черной перчатке, останавливая стражника, уже готового нанести мне второй удар. Глава тайного сыска был далеко не глуп. Он безошибочно считал дикое несоответствие: забитая деревенская знахарка, которая, вероятно, еще вчера валялась у него в ногах, рыдала и умоляла о пощаде, не должна так смотреть на своего палача. В моем взгляде не было ни капли первобытного страха. Только холодный, препарирующий расчет диагноста.

- Как именно он умирает? - спросила я, полностью проигнорировав выпад охранника и стерев кровь с подбородка тыльной стороной грязной ладони. - Симптоматика. Опиши мне, что с ним сейчас происходит.

Гавриил нахмурился. На его лице мелькнула тень замешательства, быстро сменившаяся острой подозрительностью.

- К чему ведьме такие тонкости? - он сделал шаг ближе, вторгаясь в мое личное пространство, возвышаясь надо мной мощной скалой и пытаясь задавить своим авторитетом. - Он умирает тяжело. И в этом исключительно твоя вина.

- Если ты действительно хочешь докопаться до истины, глава сыска, то выключи эмоции и включи память, - жестко парировала я.

Я больше не играла роль испуганной Серафимы. Я вела опрос ключевого свидетеля.

- Кровь горлом шла? Судороги были? Зрачки расширены или сужены в точку? Как выглядит его кожа? Отвечай.

Тишина в камере стала вязкой, почти осязаемой. Стражник открыл рот от подобной наглости, но Гавриил молча сверлил меня взглядом, в котором боролись уязвленная гордость аристократа и инстинкт ищейки. Инстинкт сыщика победил. Ему позарез нужны были ответы, а состояние княжича явно не укладывалось в привычную двору картину отравления мышьяком или вытяжкой из цикуты.

- Крови нет, - медленно, взвешивая каждое произносимое слово, ответил Гавриил. - Его рвало полночи. Жаловался слугам, что голова раскалывается, словно железным обручем стянули. А сейчас лежит в полном беспамятстве. Дышит со свистом, грудь ходит ходуном, но добудиться невозможно. И лицо...

Он запнулся на секунду, вспоминая недавние детали из покоев умирающего.

- Вишневое? - подсказала я, чувствуя, как внутри мозга запускается привычный, отточенный десятилетиями диагностический алгоритм. - Багрово-красного оттенка? Словно его ошпарили крутым кипятком, но при этом кожа на ощупь холодная?

Гавриил едва заметно вздрогнул. Его выдержка дала крошечную трещину.

- Откуда ты знаешь? - его рука машинально легла на потертую рукоять кинжала. - Твоя отрава варит кровь заживо прямо в жилах?

Медицинский пазл окончательно сложился. Вишнево-красный цвет кожных покровов - классический, хрестоматийный маркер образования карбоксигемоглобина в организме. Угарный газ. Окись углерода. Яд, который не нужно подсыпать в кубок с вином, потому что он сам находит свою жертву в закрытом, плохо вентилируемом помещении. Травы Серафимы, скорее всего безобидный сбор от желудочных колик, были просто трагическим совпадением, удобным фоном для настоящей катастрофы.

- Это не растительный яд. И не мышьяк, - я подалась вперед, полностью игнорируя ноющую ломоту в ребрах от холода. - Это мертвый воздух. Скажи мне, Казаков, в покоях Ярополка вчера топили печь? Кто-то из слуг поторопился и закрыл печную заслонку до того, как полностью прогорели угли, чтобы сберечь в комнате тепло?

В темных глазах Гавриила промелькнуло внезапное озарение, густо смешанное с шоком. Он определенно был отличным аналитиком своего сурового времени и умел мгновенно складывать разрозненные факты.

- Государь Всеволод велел поставить новую, голландскую печь в личных покоях брата на прошлой неделе, - медленно проговорил он, словно проверяя собственные слова на вкус. - Вчера к вечеру ударил первый сильный мороз. Слуги еще не привыкли к иноземной кладке.

- Значит, слуга, который спал в тех же покоях на полу, уже мертв. Или находится при смерти рядом со своим господином, - констатировала я непреложный физиологический факт, от которого нельзя отмахнуться. - Угарный газ стелется невидимо. Он лишен запаха. Этот газ вытеснил саму жизнь из его жил. Твой княжич задыхается изнутри, глава сыска. И через полчаса ты лично понесешь его своему государю в сосновом гробу.

Я оперлась босыми ногами о ледяной пол, прижала ладони к шершавому камню стены и начала медленно подниматься. Мышцы Серафимы предательски дрожали от слабости и голода, суставы скрипели, колени норовили подогнуться, но я заставила себя выпрямиться во весь свой новый рост. Я оказалась ниже мощного Гавриила на полголовы, но смотрела на него сейчас так, словно это он был заперт в тесной клетке, а не я.

- Это не мои травы. Ваши местные лекари уже окончательно опустили руки, верно? Они наверняка пускают ему кровь пиявками, делают только хуже, убивая последние шансы, и никто из них не знает, что предпринять дальше.

Гавриил молчал, но плотно сжатые челюсти выдавали крайнюю степень его внутреннего напряжения. Я била в самую больную, уязвимую точку его профессиональной компетенции.

- Я предлагаю сделку, Казаков, - я намеренно назвала его просто по фамилии, отбрасывая в сторону весь положенный дворцовый политес. - Веди меня к нему. Немедленно. Я знаю, как выгнать этот яд из его тела. Если я ошибусь в своих выводах и Ярополк умрет - отдашь меня палачу, пусть ломает мне кости до самого заката. Но если княжич задышит... ты сохранишь мне жизнь.

Гавриил смотрел на меня не отрываясь. В слабом, мерцающем свете слюдяного фонаря его резкое лицо казалось высеченным из серого гранита. Я видела, как за этими темными глазами крутятся шестеренки: он лихорадочно просчитывал риски. Отвести приговоренную к смерти ведьму-отравительницу прямо в покои умирающего брата государя - это грубейшее нарушение всех писаных и неписаных протоколов безопасности тайного приказа. За такую самодеятельность можно запросто самому лишиться головы на плахе.

Но с другой стороны - он видел перед собой не бьющуюся в истерике сумасшедшую. Он видел собранную, жесткую женщину, которая только что с пугающей, невозможной точностью описала симптомы отравления, даже не выходя из этого темного подвала. И он прекрасно понимал, что Ярополк действительно балансирует на самом краю небытия. Терять ему, по сути, было нечего. Государь Всеволод разорвет на куски любого, кто не попытался использовать самый последний, пусть даже безумный шанс на спасение крови династии.

Гавриил сделал короткий шаг назад, высвобождая пространство. Задумчиво потер жесткий подбородок пальцами в скрипучей кожаной перчатке.

Его профессиональная интуиция ищейки буквально вопила о том, что в этом избитом женском теле сейчас находится совершенно другой, незнакомый ему разум. И этот разум представляет из себя огромную, пугающую, но потенциально бесценную для государства загадку.

- Поднять ее, - сухо, без лишних эмоций бросил Гавриил замершему немому стражнику. Затем перевел свой тяжелый взгляд обратно на меня. - Ведем в княжеские покои. А ты слушай внимательно, знахарка. Дернешься не в ту сторону или замыслишь худое - я лично вскрою тебе горло от уха до уха. И мне будет плевать, что на это скажет государь.

Я едва заметно кивнула, стирая кровь с подбородка и принимая жесткие правила игры этого столетия. Моя первая ставка в чужом мире была сделана. Теперь оставалось только выиграть партию у самой смерти. Снова. С голыми руками, босиком и в чужом теле.

Глава 2. Хруст чужих ребер

Молекула угарного газа связывается с гемоглобином в двести раз быстрее, чем кислород. Это чистая математика смерти, лишенная какой-либо мистики или злого умысла. Пока ищейка Гавриил Казаков конвоировал меня по узким винтовым лестницам из подземелья наверх, я мысленно отсчитывала минуты, прикидывая процент поражения тканей мозга Ярополка. Карбоксигемоглобин превращает человеческую кровь в густой, абсолютно бесполезный вишневый сироп, который больше не способен отдавать кислород клеткам. Человек просто задыхается изнутри, физически оставаясь в помещении, полном воздуха. Простая, жестокая физиология.

Каменные выщербленные ступени обжигали босые ступни ледяным холодом. Тело Серафимы, к которому я еще не успела адаптироваться, двигалось с тяжелой, деревянной грацией крайне истощенного человека. Мышцы спины ныли, суставы скрипели, а рассеченная о собственные зубы слизистая губы пульсировала солоноватой болью - последнее напоминание об ударе стражника в камере. Грубое, жесткое сукно платья-мешка нещадно натирало ключицы при каждом шаге. Но физическая боль сейчас работала как отличный якорь. Она не давала моему сознанию соскользнуть в спасительное безумие, отрезвляя лучше нашатыря. Я здесь. Я врач высшей категории. У меня есть пациент, находящийся в терминальной стадии. Все остальное - где я, какой сейчас век и почему на мне нет нижнего белья - абсолютно вторично. Мой мозг, годами тренированный реагировать на писк кардиомонитора, уже перестроился в режим жесткого клинического протокола.

Мы миновали анфиладу полутемных коридоров. Стены здесь были затянуты плотными, пахнущими пылью гобеленами, призванными хоть как-то удерживать тепло в огромной каменной крепости. Гавриил шел чуть позади, его тяжелые сапоги ступали почти бесшумно. Я спиной, каждойнервной клеткой чувствовала его цепкий, препарирующий взгляд. Он не верил ни единому моему слову, но его профессиональное чутье следователя уловило аномалию: приговоренные к смерти забитые деревенские ведьмы не ведут себя так. Они не читают своим палачам лекции по токсикологии и не требуют встречи с государем. Я ломала его привычную картину мира с каждым своим спокойным шагом.

Двое широкоплечих стражников у высоких резных дверей скрестили алебарды, преграждая путь, но Гавриил коротко, едва заметно кивнул. Оружие с лязгом ушло в сторону. Тяжелые дубовые створки разошлись, впуская меня внутрь.

В лицо мгновенно ударила удушливая, плотная волна горячего воздуха. Разница температур между стылым подвалом и княжескими покоями составляла градусов двадцать пять, не меньше. Воздух здесь можно было резать тупым ножом: он смердел перекаленным кирпичом, плавленым пчелиным воском от десятков горящих свечей, застоявшимся человеческим потом и тем самым неуловимым, кисловато-сладким запахом скорой смерти, который до тошноты знаком любому реаниматологу. Из-за резкого перепада давления и остаточной концентрации угарного газа у меня мгновенно застучало в висках.

В дальнем углу огромной комнаты, застеленной толстыми персидскими коврами, высилась причина развернувшейся катастрофы - массивная голландская печь, выложенная темно-зелеными блестящими изразцами. Заслонка была плотно задвинута, сберегая драгоценное тепло и методично убивая всех, кто находился внутри.

У массивной кровати с тяжелыми бархатными пологами стоял мужчина. Я узнала его сразу, методом банального исключения, хотя на нем не было ни короны, ни расшитых золотом парчовых одеяний, которыми так любят пестрить исторические сказки. Строгий, идеально скроенный темный кафтан из дорогой ангорской шерсти, расстегнутый ворот тонкой льняной рубахи. Крупные, жесткие черты лица словно вырублены топором из мореного дуба. Глубокие тени залегли в углах сурово сжатых губ. Государь Всеволод Бронзов не выглядел как сказочный небожитель. Он выглядел как живой, невероятно уставший человек, который не спал несколько суток и сейчас медленно, осознанно готовился наблюдать, как окончательно гаснет жизнь в теле его младшего брата. В его позе не было ни капли паники, никаких заламываний рук или истеричных молитв. Только глухая, тяжелая, железобетонная обреченность правителя, привыкшего терять близких.

Гавриил замер у дверей, отсекая мне путь к отступлению. Я шагнула вперед, не дожидаясь приглашения, разрешения или представления по титулам. Мой взгляд уже прикипел к пациенту.

На широкой перине метался Ярополк. Классическая, хрестоматийная клиническая картина предсмертной стадии тяжелого отравления. Его кожа приобрела жутковатый, неестественно яркий вишнево-красный оттенок. Дыхание было типично агональным - редким, очень поверхностным, с жутким хлюпающим звуком на выдохе. Мозг княжича уже начал отключать периферические системы, концентрируя ничтожные остатки кислорода вокруг останавливающегося сердца.

Рядом с постелью суетился щуплый, седой старичок в длинном многослойном балахоне. Местный светило медицины. В одной руке он держал широкую медную чашу, а в другой - короткий, подозрительно блестящий в неровном свете свечей ланцет.

- Какую вену вскрывать дозволите, ваше величество? - шамкал лекарь, деловито прицеливаясь к синюшному сгибу локтя Ярополка. - Дурная кровь кипит, выпустить надобно немедля, дабы жар спал и демоны вышли.

Боже мой. Какое непроглядное, дремучее средневековье.

Я не стала тратить драгоценные секунды на дворцовый этикет или пространные объяснения. В три широких шага преодолев расстояние до кровати, я грубо ударила лекаря по руке ребром ладони. Медная чаша выскользнула из его старческих пальцев и с жалобным, протяжным звоном покатилась по ковру.

- Пошел вон, - сухо, без единой эмоции бросила я, оттесняя его плечом. - Выпустишь ему хоть каплю крови - и он гарантированный труп через минуту. Ему нечем переносить кислород к мозгу.

Лекарь задохнулся от подобного возмущения, его морщинистое лицо пошло красными пятнами ярости. Стража у дверей угрожающе двинулась вперед, алебарды лязгнули. Это был явный конец моей короткой карьеры. Но Всеволод поднял руку. Одно короткое, скупое движение пальцев, не терпящее ни малейших возражений. Стражники замерли как вкопанные. Государь медленно повернул голову и перевел на меня свой тяжелый, как гранитная плита, взгляд.

- Ты обещала чудо, знахарка, - его голос оказался неожиданно низким и тихим, но от этого ледяного спокойствия по спине пробежал первобытный холодок. - Делай. Или тот ланцет, что ты сейчас отбила, перережет твою глотку прямо на этом ковре.

- Окна, - я резко указала рукой на высокие, узкие проемы в каменной стене. - Откройте их. Немедленно. Всю слюду нараспашку. Ему нужен холодный уличный воздух, иначе он сдохнет.

- Ты с ума сошла, ведьма! - взвизгнул отброшенный мною лекарь, хватаясь за голову. - На дворе мороз великий! Стужа убьет его высочество вернее любой отравы! Окна наглухо заделаны воском до самой весны, их не открыть!

Я поняла, что спорить с местной системой мироздания бесполезно. Мой авторитет в этой душной комнате был равен нулю. Ярополк издал булькающий звук, его грудная клетка судорожно выгнулась и опала. Пульс на сонной артерии, который я инстинктивно нащупала двумя пальцами, превратился в едва уловимую, рваную, исчезающую нить.

Времени на дебаты больше не было.

Я круто развернулась, схватила с массивного дубового стола тяжелый литой канделябр - килограмма три потемневшей бронзы, не меньше - и, не раздумывая ни доли секунды, со всего размаху ударила им в центр ближайшего окна.

Толстая мутная слюда, укрепленная свинцовыми переплетами и слоями застывшего воска, лопнула с оглушительным, пугающим треском. Я ударила еще раз, ожесточенно выламывая раму. Острые осколки брызнули во все стороны, один из них чиркнул меня по запястью, но я даже не поморщилась, не чувствуя боли из-за выброса адреналина.

В образовавшуюся неровную дыру с жадным воем ворвался ночной зимний ветер. Резкий перепад температур мгновенно выбил из легких остатки затхлого, отравленного воздуха. Температура в комнате начала стремительно падать. Пламя свечей истерично заметалось, зашипело и погасло, погрузив половину княжеских покоев в густые, дрожащие тени.

За спиной лязгнула сталь - стражники обнажили мечи. Это было уже прямое, неоспоримое покушение на жизнь члена княжеской семьи. Порча имущества государя и преднамеренное убийство холодом. Я ждала, что сейчас широкое лезвие просто снесет мне голову с плеч, но вместо этого услышала ровный, абсолютно безэмоциональный голос Гавриила:

- Стоять на местах. Государь приказа не давал.

Я бросила погнутый канделябр на пол и метнулась обратно к постели. Ярополк затих. Грудная клетка больше не двигалась. Мои пальцы снова впились в его шею.

Пульс исчез. Сердце встало. Клиническая смерть.

Мозг окончательно переключился в режим спасательной автоматики. Никаких сомнений. Никаких мыслей о том, в каком веке я нахожусь. Только голая механика выживания.

Я скинула с кровати тяжелые собольи одеяла, оставив Ярополка в одной тонкой влажной исподней рубахе. Затем, совершенно наплевав на то, что это ложе особы высшей крови, забралась на перину прямо с грязными босыми ногами. Встала на колени над безжизненным мужским телом.

- Что она творит... - выдохнул кто-то из слуг у дверей в благоговейном ужасе.

- Молчать, - процедил Всеволод. Он шагнул ближе, его глаза неотрывно, с пугающим вниманием следили за каждым моим расчетливым движением.

Я быстро нащупала мечевидный отросток на нижней трети грудины княжича, отступила на два пальца вверх. Положила основание правой ладони на центр грудной клетки, левую кисть накрыла сверху, крепко сплетая пальцы в жесткий замок. Выпрямила локти, блокируя суставы.

Тело Серафимы оказалось катастрофически слабым. Непривыкшие к подобным специфическим нагрузкам мышцы рук предательски дрожали. Мне отчаянно не хватало собственной физической массы, чтобы продавить крепкую, тренированную мужскую грудную клетку на необходимые пять-шесть сантиметров. Пришлось использовать весь свой вес, ритмично приподнимаясь на коленях и тяжело падая всем корпусом на прямых руках.

Раз. Два. Три. Четыре.

Я считала вслух, задавая себе жесткий ритм ста нажатий в минуту. Мой голос звучал хрипло, ломаясь на каждом толчке. Каждое нажатие отдавалось тупой, тянущей болью в моих собственных плечевых суставах. Ледяной ветер из разбитого окна трепал мои грязные распущенные волосы, замораживая пот на лбу.

Пятнадцать. Шестнадцать. Семнадцать.

Искусственное кровообращение. Я буквально своими руками гоняла оставшуюся в его теле кровь по сосудам, заставляя ее захватывать ворвавшийся в комнату кислород. Я должна заставить его затухающий мозг проснуться.

Двадцать один. Двадцать два.

Мои легкие горели огнем. Запястья онемели от ударов. Я чувствовала, как под моими ладонями подается плотная плоть, но этого было мало. Нужна большая компрессия, иначе кровь не дойдет до головы. Я стиснула челюсти, прокусив и без того израненную губу до свежего вкуса железа, и навалилась всем своим небольшим весом с удвоенной силой.