Попаданка: Знахарка для его Величества!

Глава 13. Нулевой пациент

В моем родном мире скопление двух сотен человек в непроветриваемом помещении в сезон простуд назвали бы банальным эпидемиологическим преступлением. Здесь это высокопарно именовалось большой дипломатией.

Я шла по гулким, выстуженным ледяными сквозняками каменным коридорам дворца, сопровождаемая мерным, почти неслышным шагом. За моей спиной неотступно следовали четверо рослых гвардейцев из личного состава Гавриила Казакова. Как и обещал государь Всеволод после вчерашнего покушения, они были полностью глухонемыми. Идеальный, безупречный конвой, который физически не умеет читать по губам, не пугается чужих проклятий, не передает сплетни кухаркам и подчиняется только прямому, однозначному жесту правителя.

Казенное платье, доставленное мне на рассвете по приказу государя, не имело ничего общего с удушливой роскошью боярских теремов. Это был глухой, невероятно тяжелый панцирь из плотной темно-зеленой шерсти. Жесткий ворот наглухо закрывал ключицы, скрывая следы въевшейся грязи прошлых недель, а сама ткань ощутимо давила на ребра, заставляя дышать чуть поверхностнее, чем обычно. Центр тяжести моего нового тела сместился, тяжелый подол путался под ногами, закрывая грубые, но добротные кожаные башмаки, которые наконец-то сменили мои истертые лапти. Но я не жаловалась на неудобства. Этот наряд был не украшением, а четким социальным маркером моей неприкасаемости. Никто больше не посмеет назвать меня дворовой девкой.

Моя правая рука привычно покоилась в глубоком кармане шерстяной юбки. Там не было ни ядов, ни засушенных куриных лапок для отпугивания порчи. Только базовый врачебный минимум, без которого я категорически отказывалась выходить из своей выскобленной щелоком лаборатории: чистый льняной платок, свежий стеклянный пузырек, который я утром заново наполнила чистым этанолом вместо вылитого на наемников перцового концентрата, и серебряный хирургический пинцет. Большой палец методично, успокаивающе поглаживал прохладный металл массивного княжеского перстня с вырезанным гербом. Мой единственный политический щит в этом диком средневековье.

Высокие дубовые створки главного зала приемов распахнулись передо мной, впуская в густую, удушливую, плотную атмосферу.

Воздух здесь можно было резать тупым ланцетом. Кислород стремительно, безжалостно выжигался сотнями чадящих сальных и восковых свечей, расставленных в тяжелых напольных кованых шандалах. Никакой принудительной вентиляции архитектура замка не предусматривала в принципе - узкие окна под самым потолком были наглухо заделаны слюдой и воском для сохранения тепла. Резкий, концентрированный запах звериного мускуса, церковного ладана и тяжелого розового масла мерзкой, сладковатой пленкой оседал на корне языка. Так местная аристократия пыталась неумело замаскировать естественный душок немытых тел, запертых в многослойные суконные, парчовые и бархатные одежды.

Я тихо прошла вдоль холодной каменной стены и заняла отведенное мне место - в густой, спасительной тени, в нескольких шагах позади массивного резного кресла государя. Отсюда открывался великолепный панорамный обзор на всю экосистему двора.

Всеволод выглядел несокрушимым гранитно-серым монолитом. Ни единого следа недавних ночных мышечных спазмов, ни тени слабости на резком, словно высеченном топором лице. На нем был парадный, но предельно строгий темный кафтан с серебряным шитьем, перехваченный широким кожаным поясом, на котором покоились ножны. Он сидел совершенно прямо, не опираясь на высокую спинку, словно натянутая боевая тетива. Князь не играл во всесильного тирана перед своей свитой, он просто выполнял свою изматывающую работу правителя, удерживая этот нестабильный, готовый сорваться в хаос мир на своих плечах.

Чуть поодаль, сливаясь с тенями у массивных опорных колонн, замер Гавриил Казаков. Его темный, цепкий взгляд ищейки непрерывно, методично сканировал пеструю толпу бояр. Глава тайного сыска выискивал малейший намек на скрытое под полами кафтанов оружие или неестественное, нервное поведение после вчерашнего провального покушения в подземельях.

Мой собственный взгляд клинического диагноста скользнул по первым рядам придворной элиты. Тихон Лямзин стоял в самом центре, гордо выпятив грудь в синем бархате, но его глаза, стоило им на секунду пересечься с моими, полыхнули такой концентрированной, неприкрытой первобытной ненавистью, что мне захотелось проверить толщину стекла моего флакончика со спиртом. Влиятельный казначей проиграл вчерашний грязный раунд с наемниками, но мириться со своим поражением от рук безродной знахарки явно не собирался.

А вот женщина, покорно стоявшая рядом с ним, заставила меня едва заметно, цинично усмехнуться. Боярыня Марфа Лямзина, непререкаемая законодательница мод и первая красавица княжеского двора, предстала перед сотнями людей с пугающе чистым, обнаженным лицом. На ее коже сегодня не было ни грамма ядовитых свинцовых белил, ни единого пятнышка ртутной красной киновари. Только землистая серость и сеть мелких морщин глубоко измученного токсинами эпидермиса. Вся Боярская дума косилась на нее с немым, откровенным удивлением, перешептываясь за спинами, но Марфа терпела, стиснув зубы. Она неукоснительно исполняла мой жесткий медицинский протокол выживания. Это зримое, молчаливое доказательство моей реальной врачебной власти над местной неприкасаемой знатью стоило десятка самых громких политических речей.

В дальнем конце огромного зала гулко забили в пол тяжелые деревянные посохи церемониймейстеров. Створки дверей распахнулись настежь, впуская резкий морозный сквозняк, который тут же заставил пламя сотен свечей истерично заметаться, отбрасывая на стены рваные тени.

Делегация из-за южного моря входила торжественно, сохраняя выверенный дипломатический ритм. Послы в экзотических шелковых халатах, щедро расшитых диковинными птицами, суетливые переводчики с исписанными пергаментными свитками, смуглые слуги, сгибающиеся под тяжестью деревянных сундуков с дарами. Всеволод медленно, с холодным достоинством поднялся со своего кресла, приветствуя важных экономических союзников, от которых напрямую зависело открытие новых безопасных портов и торговых путей для княжества.

Окружающие меня бояре жадно вытягивали шеи, оценивая стоимость тонких заморских тканей и тусклый блеск драгоценных камней на запястьях гостей. Мой же фокус внимания моментально, на чистых, вбитых годами практики рефлексах реаниматолога, сместился с золота на человеческую физиологию.

Взгляд намертво зацепился за второго человека в дипломатической колонне. Это был высокий, грузный мужчина лет пятидесяти, крепко прижимающий к своей груди тяжелые кожаные тубусы с верительными грамотами. Он шел внешне ровно, стараясь держать строй, но его биомеханика отчаянно кричала о критическом, необратимом сбое системы.

Я прищурилась, мысленно отсекая визуальный шум тронного зала, блеск парчи и гул голосов.

Лицо посла нездорово блестело. Это была не естественная испарина от резкого перехода с морозного двора в душное, натопленное помещение. Это был проливной, патологический гипергидроз - верный клинический маркер того, что организм пациента прямо сейчас проходит через температурный пик, отчаянно пытаясь сбросить запредельный, сжигающий внутренние органы жар. Костяшки смуглых пальцев, сжимающих посольские тубусы, мелко, ритмично подрагивали от нарастающей мышечной слабости.

Он дышал так, словно его грудную клетку туго стянули железным корсетом. Поверхностно, слишком часто, с едва уловимым, но характерным сипящим звуком на вдохе. Каждые несколько шагов мужчина судорожно, болезненно сглатывал, пытаясь подавить рвущийся изнутри сухой, лающий кашель. Его глаза слезились и постоянно щурились даже от тусклого, рассеянного света свечей - выраженный катаральный конъюнктивит и светобоязнь.

Но самым страшным диагнозом было вовсе не его дыхание.

Чуть выше жесткого, расшитого золотыми нитями ворота шелкового камзола, прямо на воспаленной коже шеи, отчетливо проступала сыпь. Мелкие, багрово-красные пятна, сливающиеся в сплошную, бугристую эритематозную корку. Она упрямо ползла вверх, за уши, к линии роста темных волос. Классическая, хрестоматийная макулопапулезная сыпь. Патогномоничный симптом, который ни один инфекционист в здравом уме не сможет перепутать ни с чем другим.

Мозг клинического фармаколога сработал со скоростью падающей гильотины, безжалостно выдавая сухой, не подлежащий обжалованию вердикт. Корь. Или сверхагрессивный, стремительно мутировавший штамм гриппа, уже отягощенный двусторонней бактериальной пневмонией.

По моей спине прокатилась ледяная, колючая волна первобытного ужаса, напрочь вымывая из головы все мысли о дворцовых интригах, казначеях и кинжалах в темноте.

Я находилась внутри закрытой биологической экосистемы. В популяции людей, которая веками жила в изоляции на своих холодных северных территориях, варясь в собственных привычных бактериях. В этом диком, застрявшем во времени княжестве не существовало понятия антител, вакцин или карантинов. Здесь не было коллективного иммунитета к этому вирусу. В эпидемиологии подобный сценарий называется эффектом девственной почвы, и он всегда заканчивается массовыми братскими могилами. И прямо сейчас в этот тронный зал, до отказа набитый политической и военной знатью, вошел нулевой пациент. С каждым своим прерывистым, сипящим выдохом он выделял в спертый, невентилируемый воздух миллиарды невидимых смертоносных частиц.

Дипломатическая колонна остановилась ровно в пяти шагах от кресла государя. Главный посол откашлялся и начал произносить цветистую, пафосную приветственную речь на ломаном русском языке, но я не слышала ни единого произнесенного им слова. В ушах глухо и ритмично шумел ток моей собственной разогнавшейся крови.

Больной мужчина с тубусами сделал неверный, шатающийся шаг вперед, чтобы лично, из рук в руки передать верительные грамоты Всеволоду.

Я инстинктивно, забыв про свое место в тени, рванулась из-за высокой спинки резного кресла. Моя рука уже лихорадочно тащила из кармана чистый платок. Я открыла рот, чтобы сбить все мыслимые вековые протоколы, наплевать на дипломатию и рявкнуть жесткий приказ остановиться, но вирус оказался в разы быстрее моей реакции.

Организм посла окончательно сдался под тяжелейшей, несовместимой с жизнью инфекционной интоксикацией.

Мужчина замер на полушаге, словно наткнувшись на невидимую стену. Его массивное тело выгнулось дугой, пораженное жесткой, сокрушительной мышечной судорогой. Кожаные тубусы с драгоценными грамотами выскользнули из ослабевших пальцев и с глухим стуком покатились по ковру. Иноземец широко распахнул рот, судорожно хватая отравленный воздух, и внезапно зашелся в страшном, клокочущем, разрывающем гортань кашле. Звук был таким плотным и влажным, словно внутри его грудной клетки прямо сейчас рвали на куски мокрую парусину.

Вместе со свистящим воздухом изо рта посла вырвался густой, пульсирующий фонтан алой, мелко вспененной жидкости. Разрушение альвеол и обширное капиллярное кровотечение в легких. Горячие кровавые брызги веером осели на бесценный сафьяновый ковер, оставляя на ткани жуткие, стремительно темнеющие кляксы. Мужчина закатил глаза, демонстрируя желтоватые белки, и, подкошенный болевым шоком, начал тяжело заваливаться прямо на спину.

В тронном зале раздался слаженный, многоголосый крик панического ужаса. Одетые в бархат и золото бояре с визгом шарахнулись в стороны, сминая друг друга, ломая строй и давя упавших, словно стадо испуганных овец перед волком.

Но Всеволод не был трусливым царедворцем. Он был закаленным в боях воином и полноправным хозяином этой земли, привыкшим брать ответственность за тех, кто стоит прямо перед ним. Движимый вбитым намертво рефлексом физической защиты, государь не отступил назад. Он сделал стремительный, мощный рывок навстречу падающему замертво гостю.

- Стоять! - мой сорванный, хриплый крик утонул в поднявшемся вокруг безумном гвалте.

Всеволод успел. Он перехватил тяжелое, бьющееся в последних конвульсиях тело посла своими голыми руками, не дав его голове с размаху разбиться о каменные плиты под ковром. Князь тяжело опустился на одно колено, жестко прижимая задыхающегося, харкающего зараженной кровью мужчину прямо к своей широкой груди, пачкая дорогое сукно парадного кафтана.

Лицо государя находилось в двадцати сантиметрах от окровавленных губ нулевого пациента.

Я замерла как вкопанная, чувствуя, как внутри меня с противным звоном обрывается последняя натянутая струна. Никакие яды подкупленных наемников Лямзина, никакие отравленные стрелы из-за угла или заточенные кинжалы в темных подземельях не могли сравниться с неотвратимой, сокрушительной эффективностью этой биологической бомбы. Правитель, единственный стержень этого раздираемого боярскими интригами государства и мой личный гарант выживания, только что принял на себя колоссальную, неперевариваемую местной медициной вирусную нагрузку прямо в открытые дыхательные пути.

- Стража! Лекаря сюда немедленно! - рявкнул Всеволод. Он с трудом удерживал бьющегося в агонии посла, не обращая внимания на кровь, и поднял на меня свой потемневший, требующий немедленных действий взгляд.

- Никому не двигаться с места, - процедила я себе под нос, выходя из тени трона на яркий свет.

Я медленно, контролируя каждое движение трясущихся пальцев, поднесла ко рту и носу спасительный льняной платок, до одури пахнущий чистым спиртом. Отсчет до полного краха империи только что перешел на считанные часы.

Глава 14. Красная зона

- Запереть двери!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.