- -
- 100%
- +
Высокий, худой и вечно лохматый дядя Рубик был потомком тех крымских армян, которых в конце 18-го века генерал Суворов переселял в донскую степь под стены крепости Св. Дмитрия Ростовского, подрывая экономику ханского Крыма перед очередной войной с Турцией. С возрастом у всех мужчин в роду Вартанян густые чёрные усы под крючковатым носом прекрасно уживались с абсолютно седой гривой волос на голове. Не был исключением и дядя Рубик. Именно таким его и увидела Злата первый раз на пороге областного краеведческого музея, куда двенадцатилетним подростком, по простоте душевной, притащила целую коробку позеленевших от коррозии пулемётных гильз.
Она тем летом совершенно случайно сделала открытие, что в земле прячется много любопытного, надо только знать, где искать. Тогда она даже и не искала, просто стояла на высоком берегу Дона над причалом Кошкино, смотрела вслед уходящему ПС-19 с Ромкой и Сашкой на борту и злилась на себя за своё опоздание, ведь так не хотелось возвращаться домой, где что-то непонятное происходило с родителями, хотелось купаться с этими уплывающими без неё обормотами, кидаться песком и бегать на проходную завода пить газировку из старого автомата. Ромка что-то кричал и махал руками, Рыжий как всегда кривлялся и строил рожи, и от этого она злилась ещё сильнее, даже несколько раз топнула пяткой в сердцах и… чуть не съехала вниз вместе с большим комом земли, который с весны нависал над берегом, подмытый половодьем.
Взвизгнув, она чудом успела отпрыгнуть и, хотя высота была небольшая, долго испуганно таращилась вниз, переводя дух, пока случайно не разглядела у себя под ногами на вскрывшемся склоне буро-зелёные, проржавевшие от времени гильзы. Словно старая грибница, щедрой порченой россыпью торчали они отовсюду.
– Пулемётное гнездо, деточка, – скажет позже дядя Рубик, – немецкое пулемётное гнездо, ничего удивительного, ведь именно в этом месте Красная армия переправлялась через Дон, освобождая Ростов…
Но это она узнает позже, а тогда, сначала руками и веточкой, потом найденной палкой с большим кривым гвоздём на конце, она увлечённо выковыривала гильзы, набивая ими подобранную тут же на берегу коробку. Ощущение, что нашла клад, нарастало по мере заполнения картонки, а когда она раскопала ещё и помятый оловянный портсигар с выдавленной на крышке свастикой в дубовых листьях, стало окончательно ясно, что чудо свершилось.
Вот только тётки из краеведческого музея в это верить не хотели и дальше порога не пускали «с этим мусором».
– Тётеньки, это клад, я правда его сама нашла, – уговаривала не веря своим ушам Злата, – посмотрите, они настоящие!
– Шла бы ты домой, девочка, а мусор свой, вон, в урну выбрось, – улыбаясь, посоветовала контролёр на входе.
– Это не мусор! Это клад! Его в музей сдать надо, нам в школе говорили! – пунцовая от негодования, она готова была вот-вот расплакаться, но именно в тот момент к входу музея подошёл дядя Рубик, который хоть и был уже давно на пенсии, но продолжал работать здесь заместителем директора.
Лохматый и худой, он навис над ней, глядя поверх очков, так похожий на Папу Карло из сказки про Буратино.
– Пойдём посмотрим? – дружелюбно предложил он и повёл её в сторону лавочки у каменной скифской бабы, что вместе со старинной казачьей пушкой украшала дворик музея.
Так и ходила она за дядей Рубиком до самого университета, как губка впитывая истории ростовских кладов. И больше никто и никогда не останавливал её на входе музея и даже не спрашивал билета, она ведь к дяде Рубику…
Разводились Златкины родители образцово-показательно. Ну, так они думали: никаких ссор, никакого выяснения отношений – ребёнок не должен страдать. Златка думала иначе, но кто её спрашивал в двенадцать-то лет? Правда, её первый ужас быстро прошёл – с папой ничего не случилось, каждый день он приходил к ней и они всё так же, как раньше, резались в нарды и вместе рисовали, пока она не ложилась спать. Он забирал её из музыкальной школы, и они вместе гуляли или шли в кино. Да, гулять они, действительно, стали больше, и это ей нравилось, на улице ведь не было той неловкости, что возникала, когда папа приходил к ней домой. Странное дело, она очень любила маму, но внутренне всегда была на стороне отца.
А ещё образцово-показательный развод подразумевал общение с психологом. Умная тётка с участливыми глазами о чём-то спрашивала, подсовывала какие-то картинки, а в конце достала цветные карандаши и попросила её нарисовать звериную семью. Вышел большой слон с воробышком на спине и обезьяна в сторонке.
…У девочки культ папы… слон слишком большой, а воробышек слишком маленький… вам надо «отпустить» дочку, дать больше свободы, вас слишком много в её жизни, вы слишком давите на неё… а стресс уже прошёл, не переживайте, дети, как ни странно, быстро ко всему привыкают… но хорошо бы ещё увлечь её чем-нибудь новым, чтобы позитивные перемены исходили от вас и девочка не формировала альтернативную вам реальность…
Родители услышали психолога так, как услышали. И Злату тут же перевели в лучшую в городе частную школу. Как ни странно, ей это почти понравилось, ведь учиться там было намного легче. Отца меньше в её жизни не стало, но он заметно помягчел, уже был не так строг и многое прощал. Он даже стал выслушивать её маленькие жалобы на маму, чего раньше категорически не терпел. И это тоже ей нравилось. Она училась лавировать между струями дождя.
В свободное время занималась вокалом в музыкальной школе, но постоянно рисовала, и как-то незаметно к седьмому классу её детский рисунок стал осмысленным. Поэтому мама сразу же перевела её из лучшей в городе частной школы в лучшую в Ростове художественную гимназию. Уже тогда отец решил, что она будет поступать на архитектурный факультет. И через несколько лет она туда поступила по целевому направлению мэрии, в которой работал отец, несмотря на конкурс, который в архитектурном был одним из самых высоких в том году.
Ей всё давалось легко, а как иначе, ведь воробышек слишком маленький, ему надо расти, его надо любить, кохать и лелеять…
А она больше всего не любила, когда её называли золотцем. Уже в университете, после того, как третий молодой человек подряд получил от ворот поворот за столь неосторожную фамильярность, она стала предупреждать заранее, при первом же знакомстве.
– Меня зовут Злата, запомни пожалуйста. Ни золотце, ни золотко, ни как иначе. А если забудешь – сломаю нос, – мило улыбалась она, – я их коллекционирую, носы ваши.
Ей в ответ смеялись («какое оригинальное чувство юмора»), но отчего-то верили, хотя, конечно же, никогда она никому носы не ломала. Зачем, когда для этого есть огромный и верный Румын.
Высокая и стройная, она была довольно мила лицом, носила короткое каре светло-русых волос с прямой чёлкой и почти не пользовалась косметикой. Очень любила солнце и, видимо, это было взаимно, потому как с выгоревшими до белизны прядями редкие веснушки на её носу с чуть заметной горбинкой, смотрелись особенно гармонично. Впрочем, полную гармонию ломали слишком тонкие губы, которые она вечно кривила в усмешке, да и этот прямой взгляд исподлобья совсем не красил её девичество.
Но уж кого-кого, а Румына с Рыжим это никогда не смущало. Оба друга были безнадёжно влюблены в Златку если не с детсада, то с начальной школы уж точно, и она немного страдала от этого. Ведь она их тоже любила. Как родных братьев, о которых Злата, единственный ребёнок у родителей, никогда не мечтала, зачем, ведь есть Сашка с Ромкой – «два весёлых гуся», как дразнила она их в детстве. Дразнила, а сама, хоть после частной школы, хоть после художественной гимназии или университета, бежала к ним во двор своей Портовой улицы. К ним или к дяде Рубику, туда, где была собой, где она делала только то, что хотела.
Так с самого детства до университета друзья и тянулись за Златой. Могли бы мальчишки рисовать, без раздумий вслед за ней подались бы три года назад в архитектуру, а так пришлось им в строительный институт документы отдавать.
Училась Злата посредственно, уделяя учёбе ровно столько сил и времени, чтобы не отчислили из университета, не более. Зато любила бродить по городу с камерой и фотографировать всяко-разные архитектурные рельефы на фронтонах и фризах старых домов, знала в лицо всех ростовских атлантов и кариатид, что держали балконы, и мечтала со временем организовать выставку «Каменные лица Ростова». Мало с кем дружила из своей группы в университете и считалась острой на язык барышней, с которой лучше не связываться. Но за последнее время, благодаря «Архиблэку» и своим песенкам, стала популярна не только на архитектурном факультете, но и попала в знаменитости университетского масштаба. Особенно уважали её на филфаке, где массовый шоубиз и коммерческий рок традиционно отрицали и первый прогульщик-анархист, и последняя девочка-отличница – вся филологическая тусня напевала: «Мама, сядь поудобней – я полезу обратно».
А знаменитости – они все с прибабахом, считали те её одногруппники, что заметили за ней одну странность: при возможности выбрать самостоятельно объект проектирования курсовой или иной работы, Злата всегда выбирала одно и то же: армянский монастырь Сурб-Хач, вернее, то, что от него осталось – однокупольную церковь на высоком берегу реки Темерник и прилегающие пустыри. При этом, много времени проводила в районном управлении архитектуры, на территории которого располагался Сурб-Хач, успела со всеми там передружиться и к концу третьего курса имела в своём распоряжении копии всех чертежей и планов как самой церкви, так и инженерных коммуникаций в округе.
Глава 3.
Кнопкодав
«Каменные лица Ростова»
Не знаю как у вас, а в Ростове начался апокалипсис. После невероятного количества мёртвых голубей было нашествие жаб. Теперь саранча пошла…
Я уже говорила, как ненавижу псевдогламурное быдло? Раньше я молча оставляла свое презрение на этих лицах. Но ведь апокалипсис!.. Не сдержалась…
На вечеринке в «Атлантиде» в начале программы подвалило слегка поддатое лицо ростовской национальности и попросило спеть что-нибудь утончённое, проникновенное…
А на ум отчего-то пришёл только ленточный червь. Нет ничего проникновеннее утончённого ленточного червя…
Сама виновата, что промолчала… Ведь в конце программы оно снова подвалило, уже в драбадан угашенное, и потребовало, баблосы тыча, чтобы «золотце» сбацало ему что-нибудь «охеренное»…
Сломалась… За «охеренным» послала к гомику Боре за барной стойкой. Может оно и хотело обидеться, но не успело – Ромка сломал-таки ему нос…
Я, конечно, всё понимаю, но почему обязательно надо хавать дерьмо, чтобы оставаться на плаву?!!!!!
Like (118)
Comments (21)
Share (13)
Парк «Дружба» – узкая полоска земли, зажатая с двух сторон панельными многоэтажками – был перенаселён, словно Ноев ковчег. Русская церковь напротив Сурб-Хача, аквапарк и аттракционы, крытый ледовый каток и открытые спортплощадки, старинный монастырский сад на холме и довольно странные в донской степи ёлки вдоль аллей, – в общем, каждой твари по паре. Вот только Темерника почти не осталось: ушла река, когда сел на её мель этот странный ковчег.
Сурб-Хач или Святой крест – в переводе на русский – это остатки мужского монастыря, построенного армянскими переселенцами из Крыма в память о древнем храме на черноморском побережье откуда бежали анийские армяне. В десятке вёрст к северу от пограничной русской крепости, под стенами которой, спасаясь от войны, заложили они в 1779 году свою новую Нахичевань, на высоком холме, над лесистым урочищем реки Темерник был водружен камень Хачкар. Десятки тысяч армян вышли из Крыма, на Дон добралась едва ли треть: людей выкашивали набеги обозлённых кочевников, голод и болезни, но святой камень, на котором их предки ещё несколько столетий назад выбили свой крест, они не бросили.
Место для монастыря нашли в дикой степи, безлюдное, но красивое: на холмистом берегу Темерника напротив небольшого острова. Много лет строился монастырь, первые братья обосновались в землянках, на месте которых лишь спустя годы появились и добротные монашеские кельи, и главный монастырский храм Сурб-Хач.
Так было. Но с тех пор, больше чем за два столетия, разрослась крепость Св. Дмитрия Ростовского. Границы империи продвинулись далеко на юг, поэтому крепостные стены в виде 9-лучевой звезды уже давно срыты, забылось даже имя святого в названии, что уж тут жалеть о проглоченной Нахичевани, которая стала Пролетарским районом Ростова-на-Дону.
Дикая же и безлюдная пустынь у Темерника вдруг превратилась в самую густонаселённую окраину миллионного города, в Северный жилой массив, ровно в центре которого, в парке «Дружба», и очутился Сурб-Хач. Вернее, то, что от него осталось – отреставрированный храм, несколько могил и красивая длинная лестница, каменные ступени которой, до сих пор соединяют вершину холма с родником у подножия.
На побуревших от времени и мха перилах этой лестницы, терпеливо выпиленных монахами из плит пористого ракушечника, любила сидеть Злата. Ведь если повернуться спиной к уродливым многоэтажкам и в створе лестницы смотреть свысока на город, то открывается такой вид, что даже человеческий муравейник у родника внизу холма не раздражает своей суетливой суеверностью.
«…Странное дело, – думалось ей, – этим людям проще называть „святым“ уцелевший родник в черте города и мочить в нём чресла, истово крестясь, чем сходить на исповедь в уцелевший храм на холме».
– Опять медитируешь или снова мизантропствуешь? – нахально выдернул её из одиночества весёлый голос Рыжего. – Привет, Злата, принимай пополнение, это Миха, самый лучший кнопкодав, из всех, кого я знаю в Ростове…
Идея, что «Архиблэку» срочно нужен клавишник, пришла Златке в голову совсем недавно, а так как в отличие от Рыжего она сторонилась музыкальной тусовки, то поиск нужного музыканта взял на себя Сашка, который уже все уши прожужжал ей про своего нового приятеля: мало того, что абсолютник3, проучившийся два года в консерватории, так ещё и Карма4 у него хорошая.
– Миха, – протянул татуированную от плеча до запястья руку молодой человек в шляпе Хемингуэя, которого привели на смотрины Рыжий с Румыном. – У тебя классные тексты.
– Ты что, альбинос? – сдвинув на лоб солнцезащитные очки, бесцеремонно уставилась на него Златка, не обращая внимания на протянутую руку.
Михаил, действительно, был бел. Белые волосы, белые ресницы и брови, редкая белая поросль над пухлыми губами и стильная бородка, опять-таки белая. И всё это на фоне очень белой кожи, что было особенно странно на ростовском солнцепёке.
– А ты что, блондинко? – чуть прищурив серо-голубые глаза, вызывающе спросил он в ответ. Но повисшую руку упрямо не одёрнул.
– Главное, что не бородатая женщина, – миролюбиво улыбнулась она. – Надеюсь, ты не паришься, потому как главный урод здесь я. Приятно познакомиться, Злата, – наконец, пожала она его руку. – А ещё я Весы по гороскопу, самый гармоничный знак.
– А я Стрелец, – ответил клавишник.
– Ну и славно, значит, постреляем… Рыжий, я была не сильно груба? – кривя в своей вечной усмешке губы, спросила она у Сашки.
– Да он в курсах, его Румын всю дорогу тобой пугал.
– Дожилась, мной уже детей пугают, – снова поддразнила Михаила Златка, хотя тот был явно старше её на несколько лет. – Ну давай, рассказывай, что у тебя на руке такого загадочного набито, а я тебе свою татушку покажу, ну и, типа, подружимся.
– Скоттишей уважаю, – расслабленно улыбнулся в ответ Михаил, задирая на плечо короткий рукав футболки, – и море люблю, ну и буквы тоже, я ведь между делом в универе международную журналистику осваиваю. Поэтому, когда весной вернулся из Шотландии, то сделал из собственных фоток графику с чертополохами и пустил по ней текст старинной морской песни на древнем гэльском языке. Пять часов работы одного гениального тату-мастера – и я стал произведением искусства. Как тебе?
– Да ты крут, чувак! – восхищённо цокнула языком Златка, рассматривая его руку. – Аж, завидки берут… – она осторожно потрогала пальцами большую готическую буквицу на предплечье, – я бы так много набить не решилась.
– Высказываться, так высказываться… Ну и потом, главное начать, а будет, что сказать – всегда успеешь.
– Ну, у меня всё скромнее, – Злата повернулась к нему боком и, расстегнув пуговицу, приспустила рукав с правого плеча, обнажая своего цветного Микки Мауса на лопатке. – Он, конечно, небольшой, – заглядывала она себе через плечо, – но очень серьёзный типус. Даже Ромка его боится, да, Ромка? – разулыбалась было она, но нечаянно перехватила взгляд Михаила, который нахально рассматривал явно не Микки Мауса, а её чуть приоткрывшуюся грудь.
– А вы, Мишенька, будете так пялиться, глазки сломаете, – усмехнулась она, поправляя на груди рубашку и застёгиваясь. – Надеюсь, всё успел разглядеть? Тема сисек раскрыта?
– Извини, – быстро ответил он, правда, ничуть не смутившись, – надеюсь, я…
– Да ладно, – перебила она, – такого наглеца нам только и не хватало, – иронично улыбалась Златка. – Кстати, Сашка говорил, что тебя в своё время из консерватории попёрли, за что, если не секрет?
– За свободный образ жизни.
– Ну, тогда ты нам тем более подходишь, – рассмеялась она. – Знаешь, почему сыр с плесенью не страшно на ночь оставлять на столе? Хуже не станет.
Уже вчетвером они спускались по лестнице, слушая Рыжего, который увлечённо вещал, что «Баба Люба», где им выступать в ближайшую пятницу, «достойный гадюшник», вот только платят там мало и вытяжка плохо тянет, оттого дым коромыслом и тяжеловато работать, – но зато публика правильная, а потому для дебюта вчетвером, лучше места не придумаешь. Румын молча слушал, новый клавишник Миха живо поддакивал, Злата же думала о чём-то своём.
Где-то на середине лестницы, незаметно придержав за руку Ромку, она поотстала с ним на пару шагов и показала на маленький островок посреди заросшего камышом, заболоченного русла Темерника.
– Я так думаю, нам туда надо попасть любыми путями. Как считаешь, Ромка, получится? – тихо спросила она.
– А что тут думать, вон по мостку и перейдём, какие проблемы?
– Не тупи, Ром, я о другом… – внимательно смотрела она на него, не договаривая главное при новичке. – Остров нам этот нужен, понимаешь, о чём я? Если там обосноваться, хотя бы ненадолго, то мы все свои вопросы порешаем.
– Теперь понимаю, но как? – растерянно пожал плечами Ромка.
– Сама не знаю…
– Да легко! – Миха, шедший впереди, так внезапно развернулся навстречу, что Злата уткнулась ему в грудь, едва успев подставить ладони. – Идея-то классная! Сорри, конечно, что лезу без приглашения, – дружелюбно улыбался он.
– Ничего-ничего… я уже даже начинаю привыкать к этому, – язвительно заметила Златка, обходя новичка, – в следующий раз предупреждай только, когда лезть будешь, я сяду поудобнее.
Румын недобро усмехнулся, Рыжий засмеялся, оценив перифраз её песни, а Миха так неожиданно покраснел, что ей вдруг стало его жалко.
– Ну, продолжай, раз начал, всеслышащее ухо Саурона, – снова съязвила она, хотя раздражение уже улетучилось. – Что классного в том, что ты услышал? А самое главное, что лёгкого-то?
– Идея классная, – упрямо повторил Михаил. – Кругом сплошные качели-карусели, но когда всё это ранним вечером закрывается, народ до глубокой ночи тупо круги по парку нарезает от нечего делать. Я тут живу недалече, на Комарова, – махнул он рукой в сторону бульвара, – из моего окна всё видно. В парке места свободного нет, а здесь, хоть и крошечный, но зато пустой островок. Пустой, наверное, потому что слишком мал… А тут и не надо ничего капитального строить – лёгкая открытая сцена, камыши покосить, иллюминацию, типа новогодней, натянуть и ночная дискотека готова. А чего вы хмыкаете? Жилые дома далеко, звук никому мешать не будет. Весь берег ещё прошлым летом плиткой выложили и парапет обновили, даже лавки есть – готовая площадка, танцуй-не хочу! Да здесь такую тусу крутую замутить можно, весь город сюда припрётся!
– Красиво излагаешь, начальник, тебе бы книжки писать, – фразой из любимого кинофильма скептически ответил Рыжий. – Этак придумать и я смогу, а ты Мурку сыграй!
– Вот-вот, – поддержал Сашку Румын, – чтобы всё это замутить, баблосов надо немерено отвалить только за разрешение, может ты ещё скажешь, где деньги взять?
– Ну да, в Ростове хорошее место недёшево стоит, – невозмутимо ответил Миха, – но ведь не только деньги вопросы решают. Нужные люди, на нужном месте всегда помочь смогут. А для некоторых Ростов-папа5 имеет буквальный смысл…
– У тебя что, папа в районной администрации трудится? – удивился Рыжий.
– Бери выше.
– В мэрии, что ли?
– Ага, в мэрии… Папа… Только не мой, а её, – кивнул Миха в сторону Златы. – Для начальника Комитета по управлению городским имуществом решить вопрос с пустяковой арендой – что раку ногу оторвать.
– Я смотрю, Миша, у тебя не только слух хороший, ты ещё и много знаешь, – настороженно смотрела на него Злата.
– На слух не жалуюсь, а вот знаю, к сожалению, не так много. Я ведь говорил, кажется, что на следующий год журфак заканчиваю. А ещё на фрилансе с газетами некоторыми сотрудничаю, для «Ростова официального», например, пописываю, время от времени статейки всякие дурацкие о жизни мэрии. У твоего отца, кстати, зимой интервью брал. Про «Архиблэк» я уже тогда, конечно, знал и очень удивился, что ты его дочь.
– Это он тебе сказал?
– Нет, что ты, – рассмеялся Миха, – твой отец не очень-то разговорчив, поэтому текст так себе вышел, проходняк. Просто меня редактор так настращал им, что готовился к интервью ну о-о-очень серьёзно, вот и вызнал про тебя.
– Не нравится мне что-то твоя любознательность, – ревниво встрял в разговор Румын, – как-то всё у тебя некстати… Злата с отцом давно не живёт и ей…
– Всё нормально, Ром, правда, всё нормально, – благодарно сжав локоть, она остановила друга, внимательно глядя на Миху.
– Дело в том, что у нас с папой не очень простые отношения… Ему не нравится, чем я занимаюсь, мой образ жизни, он даже перестал кормить меня из-за анаши. Ну, в том смысле, что деньги перестал давать… Но твоя идея ему должна понравиться, – чуть заметно усмехнулась она, – типа, любимая дочка за ум взялась. Может, заодно и помиримся окончательно, мне-то ведь ничего не стоит с ним поговорить… Зато вдруг у нас будет собственный остров?! Даже удивительно, как мне самой это в голову не пришло…
Островок, действительно, был крошечным. Три десятка шагов в поперечнике и шагов семьдесят в длину. Старое русло Темерника поросло камышом, и островок оставался таковым только из-за родника, который пополнял мелководье вокруг него. Полноводную когда-то реку где-то загнали в трубы, где-то перекрыли дамбами, собирая воду в два водохранилища на въезде в Северный жилой массив, и река почти пропала. А островок остался. Без имени, без названия, лишь небольшой пятиметровый мостик вёл на него с набережной; три ивы, две скамейки, да густой камыш – вот и все его прелести. Раз в пять-семь лет шлюзы да задвижки в трубах и дамбах открывались настежь, и шла большая вода, промывая заболоченное русло, унося в Дон накопившийся хлам. Темерник на несколько дней разливался, не как раньше, но всё же. Островок подтапливало до самых ив и только поэтому ничего на нём не строили. Камыш косили от случая к случаю, большую часть года стоял он стеной, усугубляя заброшенность, так что гулять на островке можно было только в светлое время суток, пока с наступлением темноты какая-нибудь подвыпившая группа подростков не оккупировала скамейки у плакучих ив для своих незамысловатых затей.
Когда Румын под надуманным предлогом – освежиться от жары – остался у родника и не захотел идти на остров, Злате показалось, что Ромка обиделся на то, что не он, а этот новичок подкинул им идею. Тем более, сейчас Миха явно пытался удержать на себе её внимание. Но Златке нравилась и его идея, и сам Миха, поэтому она сделала вид, что не поняла Ромкиного демарша.
Они втроём бродили по острову, Миха с Рыжим наперебой предлагали, как превратить его в «плавучую сцену», где разместить аппаратуру, свет и откуда протянуть электричество. Она включилась в эту игру, моментально придумала название – Архиостров – и уже на сцене за её спиной вырастал большой экран, куда проецировалось выступление Архиблэка. Ну и пусть картинка нечёткая, главное, что можно обойтись натяжным экраном, а значит, ничего грандиозного строить не надо, вот только большим он должен быть, задник этот, чтобы не только музыка, но и яркое световое пятно манило публику со всех концов парка.