Хроники Эшвуда. Часть 2: Танец с судьбой

Глава 1: О чем говорят вампиры.

Декабрьский холод гнал мой Aston Martin по трассе в сторону Бостона. Пейзаж за окном представлял собой унылую палитру из серых деревьев и пожухлой травы, но я его почти не замечал. Вся моя поездка была пропитана абсурдом: я, Себастьян Лоу, еду слушать лекцию по философии, которую читает наш главный враг, маньяк-культист Элдридж, чтобы «лучше понять его мотивацию». Звучит как завязка для очень плохого фильма.

Последний месяц пролетел в тумане. Ночи стали длиннее, а мои телефонные разговоры с Маргарет — чаще. Мы обсуждали книги, политику, вспоминали глупые истории из юности. Каждая наша переписка была как игра в шахматы, где мы оба знали правила и оба делали вид, что играем в шашки. Ее остроумие и мудрость были тем маяком, на свет которого я летел, рискуя разбиться о скалы.

Скалы, к слову, имели имя — Оливия. Наши отношения превратились в странный танец, где она ждала от меня рыцарских поступков, а я тщательно избегал любых движений, которые можно было бы истолковать как приглашение. Я не давал поводов, но она находила их сама в моем джентльменстве, которое было не более чем привычкой. И как я мог объяснить ей, что мое сердце украла ее мать? Это было бы жестоко и разрушительно для всех.

Команда тоже претерпела изменения. Наш с Мией «секс для здоровья», как мы его в шутку называли, закончился. Я закончил его. Разговор был коротким и неприятным. Она была зла, но Мия слишком прагматична, чтобы долго обижаться на то, что не имеет под собой эмоциональной основы. Она быстро поняла, что я был лишь удобной временной мерой, в то время как Маркус, ведомый моими блестящими советами, предлагал ей нечто настоящее. Теперь они были парой — странной, но на удивление гармоничной. Невозмутимая скала и ехидный ураган нашли друг в друге равновесие.

Я съехал с шоссе у городка Провиденс, решив сделать остановку. Отель «The Biltmore» выглядел достаточно респектабельно. Американские отели всегда забавляли меня своей показушной роскошью, кричащей о статусе. Все слишком большое, слишком блестящее. В Англии настоящий шик — в сдержанности и незаметности. Но жаловаться было грех.

Я заказал люкс, проигнорировав удивленный взгляд портье, и поднялся в номер. Налив себе щедрую порцию виски из мини-бара, я вышел на балкон. Холодный воздух приятно бодрил. Город внизу сверкал тысячами огней. Я достал телефон.

На экране была она. Маргарет. Я раздобыл эту фотографию с закрытой страницы Оливии в социальной сети — кадр с какого-то официального мероприятия Хранителей. Она не позирует, смотрит куда-то в сторону, чуть опустив голову. Каштановые волосы с золотистыми прядями мягко обрамляют лицо, а на губах играет едва заметная, смущенная улыбка, словно она услышала что-то забавное и пытается сдержаться. Она слегка прикусила нижнюю губу, и в этом жесте было столько нежности и настоящей, неприкрытой жизни, что у меня каждый раз перехватывало дыхание. На ней был темно-лиловый плащ поверх темной рубашки. Это был не парадный портрет, а пойманный момент, и оттого он был еще дороже.

Я сделал глоток виски. Вся моя проницательность, вся моя способность просчитывать ходы наперед разбивались вдребезги об эту ситуацию. Я запутался. Впервые в жизни я не видел правильного хода, не видел решения, которое не привело бы к катастрофе.

Мне нужен был совет. Совет от человека, который понимает, что такое долг, честь и сложные семейные хитросплетения. От человека, который знает меня лучше, чем кто-либо.

Я отставил стакан, разблокировал телефон и пролистал контакты до имени, которым не пользовался месяцами. Пальцы замерли над экраном, а затем решительно нажали на вызов.

Аберфорд Лоу. Мой отец.

Гудки на том конце провода были короткими. Я и не ожидал другого.

– Себастьян, – его спокойный баритон прозвучал в трубке, и я невольно выпрямился в кресле. Это был голос, привыкший управлять советами директоров и успокаивать паникующих министров. Голос моего отца.

– Отец. Надеюсь, не отвлек от захвата очередной страны третьего мира?

– Только от покупки небольшой железнодорожной ветки в Аргентине, – в его голосе прозвучала улыбка. – Мелочи. Как учеба? Истребил уже достаточно нечисти, чтобы оправдать вложенные в твою альма-матер средства?

Мы обменялись парой дежурных фраз о последних сделках и моих успехах в изучении мертвых языков. Но он всегда чувствовал, когда дело было не в этом.

– Себастьян, я слышу это в твоем голосе. Что-то случилось.

Я вздохнул, глядя на огни ночного города.

– Мне нужен совет, отец. У меня… ситуация.

И я рассказал ему все. Без утайки и сарказма, просто излагая факты, как на докладе. О том, как ты, восемнадцатилетний студент, наследник Лоу, был отправлен в Эшвуд. Об Оливии, нашей ровеснице, такой же Хранительнице. О нашем свидании и поцелуе, о ее внезапном «тормозе» и последующей ревности, когда я не стал сидеть и ждать у моря погоды. А затем — о появлении Маргарет, ее матери, которой сорок шесть. О том, как я влюбился. Безнадежно и окончательно. В женщину, которая годится мне в матери. В мать девушки, которая, возможно, все еще ждет от меня каких-то шагов.

Он молчал. Долго. Не перебивал, давая мне выговориться. Когда я закончил, в трубке на несколько секунд повисла тишина, наполненная не осуждением, а глубоким размышлением.

– Понятно, – сказал он наконец. – Что ж, это действительно… сложная конфигурация. Давай разберем переменные. Оливия. Она молода, решительна, как ты говоришь, «бой-баба». Ее чувства могут быть искренними, но в ее возрасте они часто смешаны с желанием обладать, с духом соперничества. Ты был недоступен, и это сделало тебя более желанным. Классический сценарий. Отношения с ней — это путь более понятный, социально приемлемый, но, судя по твоему тону, для тебя он будет компромиссом.

Он снова сделал паузу.

– Теперь Маргарет. Она твоего возраста, – я фыркнул, но он проигнорировал. – Твоего ментального возраста, Себастьян. Она прошла через то, что Оливии только предстоит. Она знает цену потерям и понимает сложность мира. Связь с ней — это союз равных, встреча двух зрелых душ. Но цена этого союза может быть непомерно высокой. Главным образом для нее и для ее отношений с дочерью.

– Так что мне делать? – вырвалось у меня.

– То, что ты делаешь сейчас, — худший из вариантов, – ответил он спокойно, но твердо. – Твое бездействие и попытка угодить всем ранят обеих. Ты должен внести ясность, в первую очередь для себя, а затем и для них. И начинать нужно с Оливии. Ты должен поговорить с ней. Честно. Не обязательно вываливать всю правду о ее матери, боже упаси. Но ты должен дать ей понять, что видишь в ней друга, соратника, но не будущую возлюбленную. Закрой эту дверь. Мягко, уважительно, но окончательно. Ты не можешь двигаться дальше, пока эта двусмысленность висит в воздухе. Это первый и самый необходимый шаг. А что делать дальше, ты решишь, когда поле будет расчищено от этой неопределенности. Нельзя вести войну на два фронта, сынок. Особенно, если один из них — в твоей собственной голове.

Он выдержал паузу, давая мне обдумать сказанное.

– Но что бы ты ни решил, Себастьян, я приму любой твой выбор. Ты мой сын. И я всегда буду на твоей стороне.

Я невольно улыбнулся.

– Забавно. Маргарет сказала мне почти то же самое.

– Что ж, – в голосе отца послышались теплые нотки, – эта женщина мне уже нравится. Покажешь мне ее фото?

Я молча переслал ему тот самый снимок. Через несколько секунд он ответил.

– Она очень красивая, Себастьян. И в ней чувствуется глубина. Хотя, конечно, не могу не отметить легкий налет Эдипова комплекса в твоем выборе…

– Отец, прошу, не начинай.

– Ладно, ладно, молчу, – рассмеялся он. – Просто помни, что любой твой выбор — это ответственность. И так или иначе, рано или поздно тебе придется сделать свой вклад в будущее семьи Лоу.

– Папа!

– Что? Ты будешь обвинять старика в том, что он мечтает о внуках? – он снова засмеялся. – Я верю, что ты сделаешь правильный выбор. Хотя мне чертовски интересно, что скажет твоя мать, когда узнает, что ты влюблен в мою ровесницу. Она ведь у нас строгая.

Мы поговорили еще немного о пустяках, и я повесил трубку. В голове впервые за долгое время воцарился порядок. У меня не было готового решения, но теперь у меня был план. И осознание того, что за моей спиной стоит скала. Мой отец.

Бостон встретил меня промозглым ветром и архитектурой, которая отчаянно пыталась казаться старше, чем была на самом деле. Для американца эти кирпичные фасады и узкие улочки — сама история. Для меня, лондонца, это был новодел, симпатичная, но не более чем имитация. Здесь не было вековой тяжести камня, не было призраков в каждом переулке. Новый Свет. Даже в названии сквозила какая-то наивная самоуверенность. Я чувствовал себя здесь чужаком, словно переодетый актер в чужой пьесе.

Я сел на скамейку в парке Бостон-Коммон, расстегнув ворот пальто. Из бумажного стаканчика шел пар — черный чай, единственное, что примиряло меня с этой реальностью. Передо мной лежала папка, которую мне сунула детектив Анна Льюис перед отъездом. Досье на нашего врага.

Профессор истории и философии Джулиан Элдридж. На фотографии в досье на меня смотрел мужчина лет пятидесяти с проседью в густых волосах и пронзительными голубыми глазами. Одетый в безупречный серый двубортный костюм в клетку, с идеально подобранным галстуком и нагрудным платком. Он не выглядел как сумасшедший культист, одержимый идеей апокалипсиса. Он выглядел как человек с обложки журнала Forbes, как тот, кто читает лекции о стоицизме и жертвует на благотворительность. Идеальный фасад.

Согласно досье, его репутация была безупречна. Уважаемый преподаватель, любимец студентов, автор нескольких монографий, разобранных на цитаты в академических кругах. И одна трагическая деталь: пятнадцать лет назад он потерял жену Алису и маленькую дочь в автокатастрофе. Их сбил пьяный водитель. Вот оно. Точка слома. Боль, которая либо делает человека святым, либо монстром. Элдридж, очевидно, выбрал второй путь.

Телефон в кармане вибрировал. Короткое сообщение от неизвестного номера, который я, конечно же, знал наизусть.

*«Говорят, в Бостоне неплохие музеи. Будь осторожен, Себастьян. Колонии могут быть опасны».*

Это была Маргарет. Оливия, должно быть, проболталась ей о моей поездке. Я быстро проверил новостную ленту бостонского Музея изящных искусств. Так и есть. «Ведущий реставратор Маргарет Пирс прибыла для консультации по восстановлению коллекции живописи эпохи Ренессанса в филиале музея в Конкорде».

Конкорд. Совсем рядом.

Внезапная, почти мальчишеская радость согрела меня изнутри, растопив бостонскую промозглость. Мысль о том, что после лекции этого безумца я смогу сесть в машину и через час увидеть ее, была подобна глотку лучшего виски. Я откинулся на спинку скамейки, прикрыл глаза и представил ее улыбку. Я пил свой остывающий чай, листал досье на человека, мечтающего уничтожить мир, и думал лишь о женщине, которая этот мир для меня воссоздавала заново.

– Размышляешь о тщете всего сущего, глядя на потуги этих колонистов построить цивилизацию?

Голос. Знакомый до дрожи. Спокойный, чуть насмешливый, с идеальным британским произношением, которое здесь, в Бостоне, звучало как выстрел.

Я обернулся.

Передо мной стоял мой крестный отец, Александер Фредерик Монтгомери. Он выглядел как всегда — безупречно. Идеально скроенное пальто, ни единой складки. Его черные волосы были зачесаны назад, а глаза цвета зимнего неба смотрели на меня с привычной смесью сдержанной привязанности и вселенской скуки. Ему было пятьсот тридцать семь лет, и он видел падение империй. Мои проблемы для него были не более чем забавной рябью на воде вечности.

Рядом с ним, картинно прислонившись к стволу дерева, стоял Валериан Кармиан. В отличие от строгой элегантности Монтгомери, Валериан был воплощением театрального гедонизма. Бархатный пиджак сливового цвета, шелковый шарф, небрежно намотанный на шею. Он лениво помахал мне рукой с длинными пальцами. Ему было всего четыреста восемнадцать, и он все еще находил в человеческой суете неиссякаемый источник для развлечений.

– А я говорю, – протянул Валериан своим тягучим, бархатным голосом, – мальчик просто заскучал по дому и решил найти самое унылое место в этом так называемом Новом Свете, чтобы поностальгировать. Какая прелестная, трагическая поза, дорогой Себастьян! Тебе не хватает только черепа в руке. Бедный Йорик и все такое.

Я мысленно усмехнулся. Это было похоже на то, как если бы идеально сохранившаяся ренессансная фреска вступила в спор с вычурным барочным гобеленом. Две эпохи, два стиля, одна вселенская скука.

– Крестный. Валериан. Какими судьбами? – я встал, отряхивая с пальто невидимые пылинки. – Решили проверить, не умер ли я от скуки в этой колыбели пуританства?

– Мы здесь не ради архитектурных изысков, Себастьян, – ровным тоном ответил Монти, его взгляд скользнул по папке в моей руке. – Мы здесь из-за него.

Я проследил за его взглядом. На обложке досье было имя: «Джулиан Элдридж».

– Так и думал, – кивнул я. – Я приехал на его лекцию. Хочу послушать, что он скажет. Понять, как он мыслит. «Познай врага своего», и все такое.

Валериан картинно закатил глаза, издав звук, похожий на шипение рассерженного кота.

– Элдридж? О, боги. Этот скучный, маленький апостол конца света? Ты серьезно приехал слушать его завывания? Я был его… консультантом, скажем так. Поверь, милый мальчик, все его величие — не более чем хорошо поставленный спектакль для отчаявшихся душ. Скука смертная.

– Желание изучить противника похвально, Себастьян, – вмешался Монти, его голос был холодным и острым, как скальпель. – Классическая тактика. Но Элдридж — это не просто сумасшедший с манией величия. Его сила не в магии или древних артефактах. Его сила в словах. Он берет чужую боль, чужое горе — как его собственную трагедию, — и строит из этого собор своей веры. Он говорит людям то, что они отчаянно хотят услышать: что их страдания имеют смысл, что есть виновные, и что грядет великое очищение. Будь осторожен. Его лекции — это не обмен мнениями. Это вербовка.

– Он прав, котенок, – лениво протянул Валериан, рассматривая свои ногти. – Этот серый кардинал умеет плести сети. Он почти убедил *меня*, что конец света — это стильно и своевременно. Меня! Представляешь, какая наглость?

Я кивнул, убирая досье обратно в папку. Совет крестного всегда стоил того, чтобы к нему прислушаться.

– Я понял. Буду начеку. Но это не объясняет, где вы пропадали все это время, дядя Монти? После той заварушки в парке Роугштейн от тебя не было ни слуху, ни духу. Только пара коротких сообщений.

Монтгомери позволил себе едва заметную, сухую улыбку.

– Мы путешествовали. У Валериана, скажем так, возникла острая необходимость закрыть несколько гештальтов.

– Гештальтов! – всплеснул руками Валериан, и его театральность заполнила все пространство вокруг. – Какое прозаичное слово для симфонии возмездия! Я просто наносил визиты вежливости старым знакомым. Тому антиквару в Праге, что подсунул мне подделку в 1788-м. Той графине в Венеции, что пыталась запереть меня в склепе на рассвете. Тому кардиналу в Риме, который… впрочем, неважно. Мелочи, приятные хлопоты по восстановлению вселенской справедливости.

– И пока он предавался этим «приятным хлопотам», – закончил за него Монти, с нескрываемым цинизмом глядя на друга, – мне приходилось следить, чтобы в порыве гедонизма он не сжег, к примеру, половину Тосканы. Опять.

Монти сцепил пальцы в замок, его взгляд стал острым, как осколок обсидиана.

– Хватит о мертвых и умирающих. Давай о живых. Как та юная воительница, Оливия? Я думал, к этому времени ты уже разобьешь ей сердце или, наоборот, позволишь ей разбить твое. Это ведь в духе смертной молодежи.

Я вздохнул, проводя рукой по волосам.

– С Оливией… у нас, скажем так, особенная ситуация.

– Особенная? – Валериан подался вперед, его глаза загорелись нездоровым интересом. – О, я обожаю «особенные» ситуации! Не томи, котенок. Она оказалась тайной наследницей проклятого рода? Или, может, по ночам она превращается в нечто с щупальцами?

– Хуже, – усмехнулся я. – Я влюблен в ее мать.

На секунду повисла тишина. Даже бостонский ветер, казалось, замер. Первым ее нарушил Валериан. Он откинул голову назад и расхохотался — громко, театрально, так, что несколько проходивших мимо студентов испуганно обернулись.

– Великолепно! Браво! Какая восхитительная, какая deliciously tragic конфигурация! Мать, дочь, и юный герой между ними! Это же почти греческая трагедия! Монти, ты слышишь? Это лучше, чем сжигать Тоскану!

Монтгомери не смеялся. Он просто смотрел на меня, и в его глазах векового льда мелькнул проблеск… чего-то похожего на сочувствие.

– Это действительно усложняет дело, – произнес он ровным тоном. – Это создает клубок эмоциональных обязательств и потенциальных обид, распутать который будет практически невозможно без потерь.

– Я уже советовался с отцом, – признался я.

– Аберфорд, – кивнул Монти с явным уважением. – Твой отец — один из немногих смертных, чья проницательность не вызывает у меня саркастической ухмылки. Его суждения стоят многих веков опыта. И что он сказал?

– Сначала поговорить с Оливией. Внести ясность. Закрыть эту дверь.

– Логично, – согласился крестный. – А теперь ты просишь совета у нас? У стратега, уставшего от мира, и у капризного бога хаоса? Смелый выбор.

– Покажите мне их! – потребовал Валериан, потирая руки в предвкушении. – Я должен увидеть актрис этой божественной драмы!

Я вздохнул и достал телефон, открыв две фотографии. Сначала Оливию, потом Маргарет.

Валериан склонился над экраном.

– Хм. Девчушка. Милая, конечно. Огонь в глазах, как у необъезженной кобылки. Пустой холст, на котором можно нарисовать что угодно — шедевр или кровавую мазню. А теперь… мать.

Я переключил на фото Маргарет. Валериан замолчал, его маска театральности на миг спала.

– О… – выдохнул он. – А вот это уже законченное полотно. Здесь нечего дорисовывать. Каждый мазок на своем месте. В ее глазах не просто огонь, а целая история пожаров.

– Одна — это обещание, – заключил Монти, едва взглянув на экран. – Вторая — это состоявшийся факт. Одна — это бурный поток, вторая — океан. Потоки со временем мелеют, Себастьян. Океаны остаются.

– Так что же мне делать? – спросил я, глядя на них обоих.

– Что делать? – снова рассмеялся Валериан. – Наслаждаться, мой мальчик! Играть обеими! Заставь дочь ревновать к матери, а мать — терзаться чувством вины перед дочерью! Сотвори такую симфонию отчаяния и страсти, чтобы сами боги на Олимпе зааплодировали! Жизнь — это театр, а ты получил главную роль в лучшей пьесе сезона! Не будь скучным зрителем!

– Не слушай его, – прервал его Монти. Его голос был холодным и трезвым. – Его совет приведет лишь к руинам, а он будет стоять на них и аплодировать. Послушай меня, Себастьян. Подумай вот о чем. С кем из них ты видишь себя через пять лет? Через десять? С кем ты сможешь говорить, когда первоначальная страсть утихнет? Кто поймет твою суть, а не только твою оболочку? Выбери ту, с кем твой мир станет шире, а не ту, что заставит его сузиться до размеров своих капризов и обид. А сделав выбор, действуй. Решительно и без сантиментов. Отрежь все лишнее одним ударом. Это будет больно, но это будет честно.

Я кивнул.

– Спасибо, крестный.

Монти пристально посмотрел мне в глаза. Его взгляд, казалось, проникал в самую душу.

– Ты ее любишь? Маргарет.

Вопрос был прямым, и ответ мог быть только таким же.

– Очень.

Монтгомери медленно кивнул, словно получил последний недостающий фрагмент в сложной стратегической задаче.

– Тогда ты уже сделал свой выбор. Просто боишься последствий. Любовь, Себастьян, это самая большая роскошь и самая опасная уязвимость. Особенно для таких, как мы.

– И самая восхитительная глупость! – подхватил Валериан. – Это делает весь спектакль еще более пикантным!

– Спасибо и тебе, Валериан, – сказал я, глядя на него. – Ценю твой совет. Особенно учитывая, что месяц назад на кладбище Сен-Мишель ты чуть не вырвал мне сердце, а из-за тебя Маркусу пришлось стать… одним из вас.

Валериан изящно пожал плечами, ничуть не смутившись.

– Пустяки, котенок. Я преподал тебе ценный урок о смертности, а твоему другу-скале подарил вечность. Можно сказать, я ваш благодетель. Вместо упреков я бы предпочел бутылку Chateau Margaux 1787 года. Но для начала сойдет и простое «спасибо».

Я только хмыкнул на тираду Валериана о благодетельности. Монти, казалось, устал от этой темы еще до ее начала.

– Все это… утомительно, – произнес он, обводя взглядом суетливый парк. – Вся эта ваша современная сложность в отношениях. Мать, дочь, вина, долг…

– О, да! – подхватил Валериан, мгновенно сменив пластинку. – Раньше все было гораздо проще! Изящнее! Женщина тебе нравится? Ты посвящаешь ей сонет и убиваешь ее мужа на дуэли. Всё! Никаких мучительных разговоров, никакого «нам надо определить статус наших отношений.

– Он, как ни странно, прав, – сухо согласился Монтгомери. – Была ясность. Прозрачность намерений. Возникло недопонимание — вызвал на дуэль. Вопрос закрыт. Либо ты, либо он. Никаких месяцев пассивно-агрессивных сообщений в мессенджере. Помню одного испанского купца в Севилье, в году этак 1620-м. Его жена была прелестна. Он вызвал меня. Я не стал пачкать перчатки. Я просто купил все его долговые расписки у генуэзских банкиров. Он закончил свои дни, управляя моей факторией в Кадисе. Очень эффективно. И жена была благодарна.

– Скучно! – фыркнул Валериан. – Где искусство? Где страсть? Я помню, как в Милане один ревнивый герцог вызвал меня на рассвете. Боже, какая была драма! Туман над рекой, блеск стали… Главной трагедией было не то, что герцог выжил, а то, что он проткнул мне камзол от лучшего флорентийского портного! А дама? Я уже и забыл ее имя к полудню. Но сам спектакль! Ах! А что теперь?

Он обвел руками воздух, изображая вселенское разочарование.

– Теперь вы «работаете над отношениями». Вы ходите к психологам, чтобы «проговорить травмы». Никаких писем, написанных кровью, никаких отравленных бокалов, только эти ваши жалкие эмодзи и бесконечные разговоры о «личных границах». Как же это пресно!

– Вся эта ваша терминология, – согласился Монти с кислым выражением лица. – «Токсично», «абьюз», «эмоциональные качели». Вы, смертные, живете так недолго, но умудряетесь придумать столько слов, чтобы описать простейшие вещи: глупость, ревность и похоть. Мы обходились тремя: «хочу», «мое» и «умри».

Я слушал их, и мне казалось, что я попал на закрытый показ сатирического клуба для бессмертных. Два древних хищника, сидя на скамейке в Бостоне, с высоты своих веков выносили приговор современному институту любви. И в чем-то я был с ними согласен.

Монти вдруг замолчал и посмотрел на меня. Вся ирония и сарказм исчезли из его взгляда, оставив только холодную, ясную серьезность.

– Мы можем смеяться над этим, потому что для нас это действительно лишь театр. Игра, которая длится веками. Но тебе, Себастьян, выпал другой жребий. Ты стоишь одной ногой в мире людей. И тебе выпал шанс построить нормальные, живые, развивающиеся отношения. То, чего у нас никогда по-настоящему не было и не будет. Мы — стагнация. Любовь — это развитие. Не упусти этот шанс из-за страха или глупой нерешительности. Потому что второго может и не быть.

Слова крестного о шансе зацепили меня. Я посмотрел на этих двоих, на два осколка ушедших эпох, сидящих на скамейке в парке двадцать первого века.

– Знаете, – начал я, – я всегда задавался вопросом, как вы на самом деле живете. У меня в детстве был друг, он был одержим мифологией. Он утверждал, что если бы вампиры существовали, то у каждого была бы своя мини-империя. Замок, подданные, казна.

Оба, Монти и Валериан, расхохотались. Смех Монтгомери был тихим, сухим шелестом старых банкнот. Смех Валериана — громким, раскатистым, заставляющим голубей испуганно взлететь с газона.

– Мини-империя? – переспросил Монти, вытирая кончиком платка невидимую слезу из уголка глаза. – Какая очаровательная, детская наивность. Себастьян, пойми, империя — это худшее, что можно придумать для нашего вида. Это внимание. Это логистика. Смертные размножаются и умирают с утомительной скоростью. Сегодня у тебя верный вассал, завтра — его амбициозный сынок, который хочет вонзить тебе кол в сердце. Империя — это якорь. А наше главное преимущество — мобильность и анонимность. Это стратегически невыгодно.

– И невероятно скучно! – подхватил Валериан. – Империя! Это же налоги, прошения, крестьянские бунты, споры о границах! Я бы умер от тоски раньше, чем от солнечного света! Зачем мне королевство, если я не могу спонтанно уехать в Макао, чтобы поставить все на красное, просто потому что мне приснился красный цвет? Нет, спасибо. Управление смертными — это работа для самих смертных. Утомительная и неблагодарная.