Отважный герой, нежные поцелуи

Глава 19

В течение нескольких дней Кэтлин удавалось избегать Уэйда. Она знала, что он хочет расспросить ее о Доминике Тренте, но у нее не было ни малейшего желания обсуждать с ним эту неприятную тему. Трент – это ее проблема, и только ее. Также не была она готова признаться себе в своих чувствах к Уэйду, человеку, который оказался на ее месте в доме на ранчо «Синяя даль» и в жизни Риза Саммерза. Поэтому она занималась тем, что показывала Бекки окрестности и помогала ей привыкнуть к жизни на ранчо.

Она была удивлена и польщена количеством посетителей, являвшихся, чтобы навестить ее сестру. На ранчо побывали Эдна, Уиннифред и еще несколько леди из швейного кружка с корзинами, полными разнообразного печенья и коржиков, Луанн привезла познакомиться с Бекки двойняшек Моргенсенов, Кэти и Бриджет, а Элис Тайлер приехала лично пригласить всех на танцы в честь Майского дня, которые они с мужем устраивали каждый год.

Эдна Уивер, верная своему слову, дала званый обед в честь Бекки и предложила девочке после десерта развлечь присутствующих пением. К удивлению Кэтлин, ее сестра была счастлива. Нисколько не смущаясь, она согласилась, попросив Кэтлин аккомпанировать. Кэтлин заиграла, а Бекки села рядом на скамеечку с вышитыми подушками и чистым приятным голоском запела «Мой старый дом в Кентукки».

Даже Франческа, всегда обращавшаяся к Кэтлин с вежливой сдержанностью, повеселела при появлении на ранчо «Синяя даль» новой гостьи и проводила теперь послеполуденные часы за выпечкой всевозможных кексов и пирогов, чтобы раздразнить аппетит Бекки, выздоравливающей после лихорадки.

Но тем не менее Кэтлин не переставала ежедневно вглядываться в горизонт, ожидая, что появится высокий человек с жестокими бесцветными глазами. Трент добрался до Даймонд-Спрингса, почему бы ему не появиться и на ее пороге?

Дважды она ездила верхом и практиковалась в стрельбе – один раз с Джейком, у которого всегда был такой вид, точно он хочет ей что-то сказать, но забывает, что именно, и один раз с Дерком, который показал ей способы стрельбы не только из дробовика, но также из маленького «дерринджера» – короткоствольного крупнокалиберного пистолета, который дал ей Уэйд, когда они вернулись из Бивер-Джанкшена.

– Носите его при себе каждый день и кладите рядом по ночам, – вот все, что он сказал, вручая ей «дерринджер».

Дерк же, услышав это, заметил, что раньше, когда он был охотником, всегда прятал на себе по меньшей мере два пистолета, и дал ей весьма полезные советы насчет пользования «дерринджером».

Поскольку Ник после того, как нашлась Бекки, продолжил выслеживать угонщиков скота, за стол по вечерам они садились только втроем. В присутствии Бекки Уэйд избегал разговоров о Доминике Тренте, большую часть обеда развлекая ее рассказами о жизни на ранчо, своем детстве с Ником и Клинтом, о том, как однажды Маркиз загнал на дерево медведя.

Кэтлин оставалось только удивляться, как легко Уэйд находил общий язык с ее сестричкой. Она хотела предупредить Бекки, чтобы та не очень-то привязывалась к Уэйду, Маркизу, вообще к чему бы то ни было на ранчо, поскольку они проживут здесь недолго, и не смогла. Кэтлин никогда еще не видела сестру такой счастливой и оживленной. Ее маленькая Бекки, вечно боявшаяся собственной тени, высвободилась из своей скорлупы после побега и пережитых приключений.

На третий вечер, спустя некоторое время после того, как Кэтлин уложила Бекки спать в комнате для гостей, она зашла на кухню. Комната находилась с другой стороны холла, недалеко от ее спальни. Кэтлин сидела у стола в шелковом пеньюаре персикового цвета, глядя на чашку чая, который заварила для себя, но не притрагиваясь к нему.

За окном стояла ночь, тихая и темная. На небе не горела ни одна звезда, и смутный полумесяц бросал синий свет на кроны сосен. Откуда-то донесся лай койота. Второй ответил ему, потом к ним присоединились другие.

В доме все стихло. Франческа ушла в свою комнату, выходившую окнами на огород. Уэйд вечером уходил в дом работников, где играли в карты, но Кэтлин давно уже слышала, что он вернулся и прошел к себе через холл мимо ее комнаты. Сейчас он тоже, наверное, лег.

Даже Маркиз спал в кабинете Риза на коврике под письменным столом. Это было его любимое местечко, сказал ей Уэйд, когда она только что приехала на ранчо «Синяя даль». Ризу вечно приходилось исхитряться, чтобы не наступить на собаку, вставая из-за стола, но Маркиз спал безмятежно, исполненный несокрушимой уверенности, что его сон никто не потревожит.

Маркиз доверял своему хозяину. Риз доверил Уэйду взять на себя заботы о ней и о ранчо. Она же не доверяет никому на свете, кроме Бекки.

Или доверяет? Кэтлин снова уставилась на чашку с чаем, вспомнив, как инстинктивно бросилась искать Уэйда, узнав об исчезновении Бекки. Как увидела его скачущим по краю каньона, когда бандиты стреляли в нее, и в тот же миг поняла, что спасена. Как позволила ему целовать себя, прикасаться к себе и обнимать так, словно он желал слиться с ней в одно целое, даже когда рассудок ее подсказывал, что нужно бежать.

Чай простоял перед ней почти четверть часа, а Кэтлин так и не сделала ни одного глотка.

Наверное, уже остыл.

Услышав шаги позади себя, она не обернулась. Она и так знала, кто это.

– Не можете уснуть?

Низкий голос Уэйда был тверд и спокоен, как всегда, и от этого голоса внутри у нее все затрепетало, грудь заныла.

– Да, что-то не спится. – Голос ее оказался более низким и хриплым, чем ей того хотелось бы. Она откашлялась. – А вы?

– Мысли одолели.

Она повернула голову, ее распущенные золотистые волосы падали вдоль лица. Уэйд вошел в кухню, янтарный свет лампы упал на него, и она увидела, что он стоит босиком, в холщовых штанах, на плечи наброшена незастегнутая клетчатая рабочая рубашка. Больше на нем ничего не было. Его кожа блестела в свете лампы, как начищенная бронза, и Кэтлин не могла отвести взгляда от мощного мускулистого торса.

Чтобы оторваться от этого зрелища, она схватала чашку и принялась пить чай. Он был холодный и горький – Кэтлин забыла положить сахар, – но она выпила всю чашку, лишь бы не смотреть на Уэйда.

– Кто такой Алек Бэллентри?

Если бы она еще пила чай, то поперхнулась бы, но теперь была только изумлена.

– Почему вы спрашиваете… об Алеке Бэллентри? – спросила Кэтлин, почувствовав, что лицо у нее зарделось.

– Вы на днях упомянули о нем и не сказали, кто это. Но когда Бекки сказала о человеке, который приходил в школу и искал вас, первое имя, которое пришло вам в голову, было его.

Вот оно что. Она приняла случившееся без всякой досады.

– Он ничего для меня не значит. По крайней мере теперь. Кэтлин надеялась, что Уэйд примет это объяснение и заговорит о чем-нибудь другом, но он молча смотрел на нее, взгляд его был холоден и непонятен, и в конце концов она больше не смогла выдержать.

– Если вам так хочется знать, он был моим женихом. – Почему, ну почему он обладает властью вытягивать из нее слова и говорить о том, что ей хотелось бы держать при себе? Она вздернула подбородок. – Человек, которого я, как мне казалось, любила. Когда я еще верила в любовь, – добавила она с грустной улыбкой и встала. Быстро подойдя к раковине, она поставила туда свою чашку и, включив насос, пустила воду, чтобы вымыть ее, все это время торопливо рассказывая.

– Он уверял, что любит меня, обещал любить всегда, но это «всегда» длилось, пока не умер мой отчим и не оказалось, что он задолжал чуть ли не полмиллиона долларов, большая часть которых приходилась на долю известнейших жителей Филадельфии, среди которых был и отец Алека. И «всегда» вдруг превратилось в… – она глубоко вздохнула, – во «вчера».

Она опустила ресницы, надеясь, что Уэйд не заметит боли в ее глазах, но ей следовало бы знать, что от Уэйда скрыть ничего не удастся. Он не шевельнулся, и выражение его лица не изменилось.

– Другими словами, он просто дурак. Тогда она взглянула на него: в глазах его не было ни жалости, ни сочувствия – одна бешеная ярость.

– К сожалению, в Филадельфии с вами вряд ли кто-нибудь согласился бы. – Она попыталась равнодушно рассмеяться и спокойно продолжила: – Все говорили, что он сбежал как раз вовремя. Еще пара месяцев – и было бы уже поздно, мы бы уже обвенчались и он был бы связан со мной…

Прежде чем она успела ахнуть, Уэйд быстро схватил ее за плечи. Кэтлин осеклась и замолчала.

– Этот человек не только дурак – у него нет характера. Вы все еще любите его?

Вопрос застал ее врасплох. Она смотрела на Уэйда глазами, затуманенными болью. Когда-то она сказала бы «да». Сказала бы сразу же, чувствуя, что сердце у нее разбито. И добавила бы: «Нет, я его ненавижу».

Но теперь…

Она вспомнила лицо Алека. Странно, но воспоминание это не было горестным, только… смутным.

– Я… я не знаю.

– Вы думаете о нем днем и ночью? Видите его лицо в языках огня, слышите его голос, лежа среди ночной темноты в постели? Вы думаете о нем, когда едете верхом, либо седлаете лошадь, либо поднимаясь по лестнице в свою одинокую спальню?

Она внимательно посмотрела на него. Лицо его под загаром было бледно, губы сжаты, в глазах бушевало что-то опасное, зарождающееся где-то в глубине его души.

– Н-нет… конечно, нет… что вы такое говорите?

– Я говорю, Кэтлин, что я так думал о вас все это время. И не только так. Не хватит дня, чтобы все перечислить. Или ночи.

Ошеломленная, она только и могла что смотреть на него, но вспомнила о Луанн и высвободилась.

– Пожалуй, будет лучше, если вы сбережете ваши красивые слова для мисс Портер, – сказал она, отворачиваясь и направляясь к двери. – Не тратьте их на меня попусту… ах!

Уэйд схватил ее сзади, обнял и крепко прижал к себе. Вырваться она не могла. Он заговорил, приблизив губы к ее уху, и волосы ее раздувались от его дыхания:

– Мисс Портер очень хорошенькая. Сердце ее больно кольнуло.

– Да, конечно. А теперь пустите меня!

Он сжал ее еще крепче, голос его стал грубее, и по спине Кэтлин пробежала дрожь.

– Она сладкая, как пирожное. Добрая. С ней легко, приятно быть вместе.

– Да! Ну и идите к ней, и оставайтесь вместе, сколько вам хочется…

– И я поцеловал ее в тот вечер только для того, чтобы забыть о вас. Попытаться забыть о вас. – Уэйд коснулся губами ее уха, и Кэтлин содрогнулась. – Но это не помогло, Кэтлин. Я стал думать о вас еще больше.

Он повернул ее лицом к себе, все еще крепко обнимая, одна его рука обвилась вокруг ее стана. Очень кстати, подумала Кэтлин, борясь с головокружением, потому что иначе она, конечно же, упала бы. Она смотрела ему в глаза, и колени ее предательски подгибались.

– Вы хотите, чтобы я… вам поверила?

– Я намерен доказать это.

– Я… не понимаю, каким образом, – опасливо прошептала она.

– Сейчас поймете, – сказал он, и голос его прозвучал странно хрипло. Глаза его словно пожирали ее, но эти два многозначительных слова подействовали на нее так, будто ее со всей силой ударили в грудь. С отчаянно бьющимся сердцем Кэтлин попыталась вырваться из его мертвой хватки.

– Я иду спать… и требую, чтобы вы сию же минуту отпустили меня!

– Не могу, Кэтлин. – Его дыхание щекотало ее щеку. – Не сейчас. Сначала я кое-что должен вам доказать. —

И он привлек ее к себе еще ближе. Ее охватил панический страх, потому что она поняла – он снова хочет поцеловать ее.

Уэйд увидел этот страх в ее глазах, очень похожий на тот, который замечал у диких лошадей, борющихся за свою жизнь и свободу.

Он возмутился. Этот сукин сын Трент действительно ранил ее – ранил очень глубоко, даже больше, – чем этот слабак, ее жених, подумал Уэйд, и ему еще сильнее захотелось поцеловать ее, чтобы прогнать своими поцелуями этот страх и боль. Но, внимательно глядя ей в глаза, в глубины ее ужаса, он вдруг задумался: а только ли мужчины боится она, любого мужчины, или самой себя?

Уэйд вспомнил слова Ника и обнял Кэтлин еще крепче, но теперь лицо его смягчилось, и улыбка, нежная, как само утро, коснулась губ.

– Кэтлин, позвольте мне поцеловать вас еще раз, всего один раз. И посмотрим, может ли поцелуй лгать.

Вид у нее был ошеломленный и испуганный, но она не сопротивлялась и не сказала «нет». Медленно, осторожно он нагнулся и коснулся ее губами. Губы Кэтлин были словно атласные подушечки и нежно ответили на поцелуй. Его охватило мощное желание, страсть к этой женщине, этому ангелу с острым язычком и измученной душой, к этому одинокому существу, которое он поклялся защищать. Но как же может он защитить ее от самого себя? Поцелуй стал глубже. Его желание разгоралось. Одной рукой он стал гладить ее волосы, его пальцы, пробравшись сквозь шелковые пряди, нежно ласкали ее затылок, а другой рукой он все крепче прижимал ее к себе. Хотя он чувствовал ее упругую грудь и его желание превратилось в мучительное напряжение, бешено рвавшееся наружу, его губы, теребившие ее губы, были все такими же нежными. Он почувствовал, что она дрожит, и страсть с новой силой охватила его. Она прильнула к нему, как будто ища спасения от всех своих бед, и везде, где тела их соприкасались, вспыхивало пламя.

– Кэтлин. – Он выговорил ее имя хриплым голосом и еще раз поцеловал ее – требовательнее, крепче, настойчивее. – Боже мой, Кэтлин!

Она вся дрожала в его объятиях. Как же может быть, чтобы то, что так ужасало ее, оказалось таким приятным? Она понимала, что ей следует бежать от того, что она чувствует, от того, что они делают. Потому что даже если Уэйд Баркли сказал правду, он гораздо опаснее, чем Алек или Доминик Трент, – он трогает ее душу глубже, сильнее, чем это делали они, а значит, и ранить ее сможет больнее.

Когда Уэйд целует ее, она не в состоянии думать, не в состоянии бороться с искушением – она может только желать все больше и больше самого восхитительного из всех наслаждений, которые можно себе представить.

И сейчас он снова целует ее.

Боже, как сладки эти поцелуи! Огонь пробежал по телу Кэтлин, когда требовательные горячие губы Уэйда принялись теребить ее рот. Уговаривая, заставляя, повелевая.

Губы Кэтлин, предав ее, пылко раскрылись навстречу его поцелую и сладостному вторжению его языка. Ее язык сопротивлялся, хотя сама она таяла от наслаждения. Она обвила руками его шею, и они стали одним целым, стоя под светом кухонной лампы, сливаясь в бесконечном огненном поцелуе, уносившем их обоих к гибельной неизвестности.

Уэйд даже не помнил, как, подхватив Кэтлин на руки, вынес ее в холл, поднялся по лестнице и понес по коридору в свою комнату.

Там было почти темно, если не считать блеска серебристого полумесяца, слабо освещающего это мужское жилище с высокой конторкой из дуба, крепким письменным столом, тяжелыми темно-бордовыми портьерами и темно-синим с алым ковром на полу. Едва опустив Кэтлин на дубовую кровать с четырьмя столбиками для балдахина, Уэйд протянул руку к поясу ее пеньюара.

– Я хочу видеть тебя, Кэтлин. Всю целиком. – Проделав весь этот путь с ней на руках, он ничуть не запыхался, и хотя грудь его блестела от пота, но это было вызвано не напряжением, а страстью. Уэйд наклонился к ней ближе, вдыхая исходящий от нее легкий цветочный запах, изнемогая от желания. – Ты потрясающе красива, – простонал он, и ее зеленые глаза блеснули в ответ. Больше он уже не мог думать отчетливо. – Не стоило бы тебе находиться здесь, – внезапно пробормотал он.

– Д-да, конечно, – шепотом отозвалась Кэтлин, но едва она, охваченная паникой, попыталась приподняться, как он ласково толкнул ее обратно, и она лежала, молча глядя на него, прерывисто дыша, с сильно бьющимся сердцем, и великолепные волосы вились вокруг прелестного лица.

– Поздно поворачивать обратно, – проговорил он хриплым от вожделения голосом, и она поняла, что он прав. Слишком поздно!

Ей не хотелось подниматься, не хотелось уходить. Но дальше этого мысли ее не пошли, потому что в следующий миг он раздвинул полы персикового пеньюара и она увидела, как глаза его восхищенно вспыхнули. Потом он стянул с нее пеньюар, и она не могла больше думать ни о чем – только о том, как она рада, что он находит ее красивой, и как ей хочется, чтобы он любил ее.

Увидев ее красивые полные груди с розовыми сосками, матово поблескивающие в лунном свете, Уэйд задохнулся от восхищения. Под пеньюаром она была нагой, и, бросая в угол шелковое одеяние – отброшенное, оно плавно опустилось на пол, – он забыл обо всем, кроме этой чудесной женщины, лежащей перед ним, чья гладкая кожа и роскошные формы молили о его прикосновениях, глаза сверкали, словно драгоценные камни, женщины, которая выглядела, пахла и была чудеснее, чем поляна лесных фиалок.

Он положил ее поперек кровати, накрыв своим телом, опершись локтями по сторонам ее узких плеч, и впился в ее губы поцелуем еще более пылким, чем все предыдущие.

Но это было только начало. Он медленно ласкал ее, наслаждаясь нежными очертаниями ее грудей, неспешно скользя руками по ее плечам, рукам, бедрам.

Мучимый неудержимым желанием двигаться быстрее, он, однако, заставлял себя не спешить, чтобы доставить ей удовольствие, подготовить ее, насладиться всем ее телом. Рассудок его отключился. Уэйд Баркли, который тщательно просчитывал каждый свой шаг, напрочь перестал думать и повиновался лишь своим инстинктам, лишь чувствам, которые Кэтлин Саммерз пробудила в нем. Каждый стон, который она издавала, когда он трогал языком ее тугие соски или когда его пальцы гладили нежную плоть внутренней стороны ее бедер, повергал его в бездну желания, воспламеняя и без того огнем горящую плоть, но он сдерживался и целовал ее, пока губы у них не распухли и не запылали, а дыхание не стало прерывистым. Задыхаясь от страсти, Кэтлин сорвала с него рубашку, и пальцы ее, дрожа, принялись расстегивать штаны.

Жаркая волна вожделения пробежала по телу Уэйда, и, обезумев, он швырнул одежду на пол, где уже лежала одежда Кэтлин. Обнявшись, они метались на кровати, и весь мир превратился в грохочущее расплывчатое пятно.

Это безумие, говорил здравый смысл Кэтлин, но она ничего не слушала. Сейчас для нее существовали только этот человек и восхитительные вещи, которые его руки и язык делали с ней, и она поддавалась этой головокружительной сладости, ощущая неудержимое возбуждение во всем теле. Уэйд постепенно подводил Кэтлин к той черте, за которой кончалась власть разума, но ее это не тревожило. Она делала то же самое – она видела это по его страстно мерцающим глазам, по тому, как умело и нежно он обращался с ее телом, которое то стискивал, то кусал, то ласкал. Отзываясь на его прикосновения, как отзывается поникший под ветром цветок на солнечный свет и весенний дождь, она пробуждалась, точно из глубокого сна, и тело ее снова оживало благодаря его любви. Прижимаясь к нему, к его блестящим от пота мускулам, отвечая на его движения, она извивалась и стонала, проводя руками по его груди, касаясь его сосков, гладя темные как ночь волосы, в ожидании… в ожидании…

Кэтлин не знала в точности, чего ждет, знала только, что ей хотелось большего, и Уэйд дарил ей это, не отрывая от нее своих губ, становясь то грубым, то ласковым, то возбуждающим, то успокаивающим.

Уэйд изучал и исследовал ее тело, и она смело перевернула его на спину и занялась тем же самым. Глубокий мучительный стон вырвался у него, когда она дотронулась до его огромной, восставшей плоти и, испугавшись, отдернула руку, но он остановил ее, хрипло усмехнувшись:

– Не останавливайся теперь, милая. Самое интересное для нас обоих только начинается.

Кэтлин лукаво улыбнулась, глядя в его потемневшие синие глаза.

– Я не собираюсь отступать, Уэйд, – сообщила она, потрясенная эффектом, который произвели ее руки, восхищенная своей властью все больше возбуждать этого человека с крепкими мускулами, неизменно контролирующего себя, заставлять гореть от того же неуправляемого желания, которое бешено пульсировало в ней.

Тогда она начала гладить и теребить его мужскую стать, пока он со стоном не перекатил ее снова на спину и не накрыл ее тело своим.

– В эту игру должны играть двое, принцесса, – сказал Уэйд, тяжело дыша, и вот уже Кэтлин оказалась жертвой мучительного вожделения, потому что он принялся умело сосать кончики ее грудей, а пальцы его ласкали сердцевину золотистых завитков между бедрами, а потом скользнули внутрь.

Там, где он прикасался к ней, она ощущала восхитительный жар, одна волна которого вслед за другой пробегала по ее телу. Она начала тихонько стонать от страстного желания, отчего худощавое лицо Уэйда озарилось усмешкой.

– Теперь никаких остановок, принцесса, – сказал он ей, приблизив губы к ее рту, и она, коротко поцеловав его, притянула еще ближе к себе.

– Я бы застрелила тебя, если бы ты остановился, – с усилием выдохнула Кэтлин, и сердце у нее быстро-быстро забилось, когда он, улыбнувшись, поцеловал ее в ответ. Кэтлин обхватила руками шею Уэйда, глаза у нее сверкали, губы были влажные. Осыпав дождем поцелуев ее лицо, он вошел в нее одним мощным толчком.

На лбу у него появился пот, потому что он, глядя на ее пылающее, прекрасное лицо, пустил в ход всю силу воли, чтобы на мгновение сдержать себя.

– Кэтлин! – Голос Уэйда звучал сдавленно, он привлек ее голову к себе, запутавшись пальцами в волосах. – Держись, Кэтлин. Держись!

Она затихла, немного испуганная, с отчаянным нетерпением вожделея большего. Когда он целиком заполнил ее, бедра ее раздвинулись еще больше, чтобы позволить ему проникнуть глубже. Уэйд прижался к ней своим горячим ртом, нежно целуя и входя все дальше и дальше в ее трепещущее лоно. Все вокруг исчезло, в мире остались только они двое.

А потом… боль… резкая, разрывающая боль. Она вскрикнула, но его поцелуи потушили боль, сделав ее сладкой, и она превратилась в неистово нарастающее наслаждение, потому что Уэйд начал двигаться в ней – поначалу медленно, а потом со все более усиливающейся страстью. Его сильное тело ритмично изгибалось. Кэтлин опять закричала, вся содрогаясь в предвкушении сладостного экстаза, царапая его мускулистую спину. Одно ощущение сменяло другое, она извивалась и выгибалась под ним, растворившись в обоюдном стремлении их тел к забвению, в искрящемся, буйном взрыве, от которого содрогнулась самая ее сердцевина, и воспарила к высотам, о существовании которых никогда не подозревала.

– Уэйд… Уэйд! – Кэтлин, всхлипывая, выкрикивала его имя, в то время как они вместе парили на головокружительном пике любви. Из страшной дали она услышала, что он зовет ее, повторяя снова и снова. Теперь Уэйд целиком и полностью владел ее телом, поставив на ней клеймо как на своей вечной собственности.

Полночь, лунный свет и сладостное, уносящее ввысь безумие.

Наконец, обессиленные и удовлетворенные, они замерли, заключив друг друга в объятия, и молча лежали на дубовой кровати, а луна сияла, как алмаз в бархатно-черном небе и стояла тихая весенняя ночь. После бушующего сладострастия на них снизошли покой и благодать.

Глава 20

Кэтлин не знала, сколько прошло времени, когда она проснулась, почувствовав, что Уэйд обнимает ее, прижав к своему обнаженному бронзовому телу и покрывая ласковыми медленными поцелуями. Она тоже поцеловала его, и ее тело, откликнувшись на ласки, сразу же разгорячилось. Нежные, ласковые поцелуи. Медленные осторожные прикосновения. Улыбаясь, она на мгновение откинулась назад, чтобы передохнуть, и с любовью посмотрела ему в глаза… только то были не глаза Уэйда.

Ее обнимал Доминик Трент.

Крик Кэтлин отчаянно раздавался над смятой постелью, пока она пыталась вырваться, но Трент держал ее крепко, и его ледяные бесцветные глаза сверкали колючим блеском.