Книга Уткина: Мы тут жизнь живём

За книгу Вася брался много раз.

В среду, 25 июля 2007 года, Москву заливало дождем. Вася проснулся сознательно рано, раньше обычного, для чего и лечь пришлось рано, а не как обычно или, как тоже бывало, под утро, увлекшись новыми фильмами. «Зато я восход видел. Красиво», – не оправдывался, а сообщал Вася, проспав на работу или к назначенной встрече.

С шестнадцатого этажа, из окон его квартиры, теперь холостяцкой, а всего-то год назад казавшейся прочной, налаженной, семейной, открывался долгий, как проводы, вид на мокрый город. К обеду, тоже раннему, Уткин выложил небольшую заметку в свой блог:

В необычных обстоятельствах раннего утра, прохладного асфальта и прозрачного воздуха я принял два важных решения. Про одно я сейчас не скажу, но оно требует изменения всей моей жизни. Я думаю, пора. А другое заключается в том, что с сегодняшнего дня я начинаю работу над книгой. Думаю, это отличный способ поддержать другие перемены в образе жизни уже в ближайшее время.

Кроме того, мне осточертело отвечать на вопрос, почему я НЕ пишу книгу.

Это будет книга о моей жизни, моих друзьях, всяких встречах и бывальщинах. Я буду писать ее по собственному почину, ни с каким издательством у меня в данный момент договора нет. Рукопись будет готова к Новому году. Кое-что я буду выкладывать на блог – фрагментарно. А может быть, и не буду. Как пойдет.

Вечером он смотрел с дивана футбол, играли казанский «Рубин» с «Локомотивом» Бышовца, диван у Васи был большой, удобный, а вокруг – на столике, на полках, на полу – всегда лежали стопки новых книг и дисков с фильмами и музыкой, и почти всё это он успевал прочитать, посмотреть и послушать. Что там было у тебя, Вася, в 2007-м, напомни? Третьи «Пираты Карибского моря» («Виртуозное кино, по-моему. Виртуозное жанровое кино»). Сериал «Ликвидация» («Очень понравилось»). «Груз–200» Балабанова («В Агнию Кузнецову я бы влюбился, если б не знал (человек-то я уже не юный), что в актрис и телеведущих влюбляться нельзя», – со знанием дела писал он).

Где-то шуршали два трусоватых, не по их дерзким именам, кота – экзот Родион (как Раскольников) и мейн-кун Маховлич (по фамилии двух братьев, знаменитых канадских хоккеистов). По ходу первого тайма Вася быстро написал в блог: «Я с самого детства обожаю кино про трех мушкетёров, и сколько помню этот фильм, всегда в песне "Пора-пора-порадуемся" мне казалось, что строчка "но что такое рыцарь без любви, и что такое рыцарь без удачи?" – это чисто риторическая формулировка. Действительно, ну, что это такое?»

Писал он вообще очень много, быстро, и длинно, и коротко, но каждый день: в газеты, журналы, на сайты, в соцсети, в свой блог, отвечал на вопросы читателей в личной конференции, а еще ехидничал или ругался на форумах и в гостевых книгах, мог писать на компьютере, а мог и без, прямо с кнопочных телефонов (эпоха смартфонов только начиналась). Однажды, опаздывая к дедлайну или забыв про него (был в дороге, опять куда-то ехал), он слал нам в журнал колонку эсэмэсками, по два-три предложения. Редактор Макс нервничал, перепечатывая текст из своего поминутно вздрагивающего телефона, а мы веселились: ну это же Вася.

За последнюю неделю июля и начало августа 2007-го Вася написал большой цикл статей «Мои любимые комментаторы» (весь этот цикл вошел в книгу, которую вы начали сейчас читать), а еще пересматривал свои старые газетные публикации и, если нравилось по-прежнему, тоже выкладывал в блог. Готовил книгу.

А к сентябрю дело застопорилось.

«В новом графике работы, с двумя еженедельными передачами, что-то никак себя не найду», – жаловался он. Васе было 35. Он был раздерган и востребован. Он вел «Футбольный клуб» на «НТВ-Плюс», комментировал футбол, снимался в новом телешоу «Стенка на стенку» для Первого канала, писал еженедельную колонку в «Советский спорт», писал в свой блог на Sports.ru[1], писал по оперативным спортивным поводам и просто так, писал оффтопы и «вамосы» – прогнозы на новый тур любимого им испанского чемпионата, играл в спектакле «День выборов», раздавал интервью (в октябре «День выборов» вышел на большом экране), играл за команду Алексея Блинова в «Что? Где? Когда?», по понедельникам вел «Футбольный клуб» на «Эхе Москвы», судил КВН, судился с футбольным ЦСКА (президент клуба Гинер не простил Уткину заметки, подозрения о «договорном характере» матча, сыгранного его командой), а еще Вася, как всегда, как обычно, часто и охотно засиживался с друзьями за обильными столами, поздно возвращаясь домой, в свою трехкомнатную квартиру, где его ждали два кота.

Что такое слава? Это когда о смерти твоего кота Родиона сообщают все сайты – и новостные, и про спорт, и про шоу-бизнес. Но Родион умрет позже, прожив у Васи десять лет, а в том бурном октябре 2007-го Васе будут угрожать футбольные фанаты: «Ну что, пидрила! Жидовская шлюшка! Отверточку захотел!» Звонки с неопределяющихся номеров: «Мы знаем, где ты живешь», «Готовься к самому худшему».

Это были не досужие интернет-угрозы. Вася сменил номер телефона. Серьезные люди выделили ему охрану. Вася тогда не стал писал об этом, а сейчас, спустя годы, может и рассказал бы в своей книге: чтобы предотвратить худшее, серьезные люди встретились с лидерами фанатских группировок и объяснили им авторитетно, что и как будет, если хоть один волос упадет с Васиной головы.

К лету 2008-го популярное (а сейчас уже не существующее) издательство из Санкт-Петербурга собрало футбольные, оперативные тексты Уткина в двухтомник. «Это был неудачный проект. Когда я писал колонки, они воспринимались хорошо, а в формате книги не срослось», – вспоминал он потом. 1 августа, уезжая на Олимпиаду в Пекин, Вася пообещал читателям: «Третья книга предполагается оригинальной. То есть она будет специально написана, чтобы выйти сразу именно книгой. Я это буду делать после того, как закончится футбольный сезон. Она будет про жизнь. Надеюсь, я соберусь-таки ее написать и из этого выйдет толк».

Я его тоже уговаривал собраться и написать книгу.

Я очень хотел прочитать книгу Уткина. Мы все ждали книгу от Васи.

Закончился футбольный сезон–2008, казанский «Рубин» впервые стал чемпионом, прошла зима, «Рубин» второй раз выиграл «золото», Вася закрывал, разочаровываясь, и снова открывал «Футбольный клуб», меняя его формат, стал главным редактором спортивных телеканалов «НТВ-Плюс» (он очень хотел побыть главным редактором), придумал новую гонзо-программу «Три репортера», рифмующуюся с любимой книгой, придумал новую журналистскую премию, назвав ее «Золотой кот» (но скоро остыл к этой идее), вел программы на СТС, записался для популярного футбольного симулятора EA Sports FIFA, ложился то очень рано (по утрам он вел «Утренний разворот» на радио и страшно гордился этим), то очень поздно, прокомментировав очередной футбольный матч, провел митинг протеста на проспекте Сахарова, считая это своим гражданским долгом, и снова, и снова обещал себе и читателям перемены в образе жизни. Ему исполнилось 40. Умер кот Родион, прошла еще одна зима, Вася не поехал на Игры в Сочи, которые так ждал и так радовался, что у нас в стране будет Олимпиада, праздник – как в детстве, когда папа купил билеты на легкую атлетику и они всей дружной, любящей семьей поехали из Балашихи в «Лужники».

Вместо Сочи Вася улетел в Германию на операцию. Близкие друзья – Дима, Герман и еще один обычно неназываемый друг – внесли большую сумму, чтобы Вася начал новую жизнь.

А спустя полгода, летом 2014-го, у Васи умер отец. На поминках в небольшом балашихинском кафе собрались родственники и друзья юности Вячеслава Николаевича Уткина, те самые «шестидесятники», как из книг и фильмов, бородатые физики и лирики, романтики и первопроходцы. Я смотрел на них и думал, до чего же красивые, добрые, умные лица, и вдруг понял, что ничего не знаю о Васином детстве, он почему-то редко о нем рассказывал и почти ничего не написал. Теперь, для этой книги, про семью, про детство рассказала Васина старшая сестра Анна. Впервые.

В 2016-м голосом Васи заговорили все навигаторы Яндекса: «Маршрут построен. Поехали!» Его же личный, внутренний навигатор тогда, казалось, засбоил. После публичного конфликта с Тиной Канделаки он впервые остался без телевидения. В этой перепалке Вася выигрывал в язвительности, а новый руководитель нового спортканала победил в мстительности. Давая интервью Денису Романцову, Вася говорил: «У меня закончился большой период жизни, наверно, имеет смысл написать книгу. Или хотя бы подумать об этом». И показывал Денису свой телефон, где во входящих висели пять неотвеченных звонков из крупного издательства. За день.

В зимний спортивный сезон–2016/17 он сделал еще одну попытку. Наверное, это был февраль, канун его 45-летия, когда Вася позвал меня в ресторан пообедать, по делу. Мы и так виделись тогда каждую неделю, занимаясь со студентами в нашей общей школе журналистики, а по телефону разговаривали или переписывались каждый день, но сейчас по голосу Васи было понятно, что он хочет сообщить что-то особенно важное. На столе возникли закуски, нам принесли графинчик – для графа де ля Фер, возможно, и слишком к обеду, а для Атоса – только начать разговор. Панорамные окна ресторана открывали, как книгу, вид на «Лужники», детство («Помню, как рыдал, когда улетал в небо олимпийский Мишка»), отрочество (Вася, в ту пору спартаковский болельщик, видел гол Шмарова, стоя за воротами) и еще дальше, к Пироговке, к пединституту, в студенческую юность. Вася снова хотел взяться за книгу – пора-пора-порадовать себя и читателей. Ему нужна была техническая помощь.

В том феврале он даже наговорил в диктофон большой кусок воспоминаний, но запись эта потом как-то исчезла, не сохранилась.

Ну что такое рыцарь без удачи? Действительно, ну что это такое?

Вася не написал свою книгу, не сыграл набоковского Лужина в кино, как мечтал, не успел смонтировать свой последний фильм, возвращаясь в тот девяносто четвертый год, когда он, большой и никому еще не известный молодой человек, уютно разместился в кадре и впервые произнес: «Здравствуйте, я Василий Уткин. Вы в "Футбольном клубе"».

Ну и что там еще обычно говорят, подводя мужские итоги, – дом, сын, дерево, будто разделяя прожитую жизнь на «да» и «нет», и где «нет», утяжеленное нашим общим чувством утраты, перевешивает. Что, конечно, неправда. Не так.

Это – книга Васи, полная жизни, большой, разной, счастливой, грустной, веселой. Книга, написанная не вместо него, а для него[2].

Времени нет

Юрий Сапрыкин

Музыкальный критик,

культуролог, руководитель

спецпроектов медиа

«Кинопоиска», основатель проекта

«Полка», бывший

главный редактор журнала

«Афиша»

Пятьдесят с лишним – по нынешним временам это молодость, в этом возрасте пишут дебютные романы. Если верить махатмам, уже нынешнее поколение советских людей будет жить до ста пятидесяти, и тогда в наши пятьдесят, наверное, мы будем едва задумываться о выборе профессии. Но даже при сегодняшней жизненной продолжительности уход человека в этом возрасте, в самом расцвете, окруженного любовью и почитанием, продолжающего открывать для себя новые горизонты и перспективы, – это ни в какие ворота. Жить бы и жить.

Василий Уткин выглядел человеком, которому все давалось легко. Телевидение, конферанс, театр, тексты, преподавание, кино, домино – чем бы он ни занимался, в этом была какая-то гусарская лихость. К такой ролевой модели неизменно прилагаются кутежи, скандалы, удары из-за угла – но и это происходило, по всей видимости, легко, без достоевского надрыва (именно по видимости, что там в душе, мы никогда не знаем). Что легко дается, легко и отнимается: можно посмотреть в «Википедии», сколько раз Уткин терял свои медийные ангажементы, вы быстро собьетесь со счета – вот уж действительно, из увольнявших его можно составить город. Увольнение из жизни оказалось таким же внезапным, как и остальные.

Тут лезут в голову обычные в этой ситуации мысли: сколько бы он еще мог сделать, как много осталось ненаписанного, несказанного, неснятого, непошученного – того, чему уже не сбыться никогда. С другой стороны, а чего он, собственно, не сделал? Человек, обновивший и заново придумавший свою профессию, живой патриарх, ориентир для многих и многих – ну провел бы он еще один эфир или церемонию, что бы это добавило? Он занимался чем-то подобным всю профессиональную жизнь, но из сегодняшнего дня кажется, что это было ему не совсем по чину. Помимо легкости, в нем чувствовалась сила, которая находила то одно, то другое приложение – но в полной мере выхода не нашла. И тем более не вписывалась в форматы, сетки, штатные расписания, корпоративные правила и всевозможные «вы же понимаете», которые становились чем дальше, тем жестче. Куда податься, если угораздило родиться в России с умом и талантом?

Нет, конечно, это идиотская постановка вопроса – он бы придумал, что сделать, как придумывал всегда. В конце концов, вел бы свой ютьюб, где еще можно найти покой и волю – до той поры, пока он в принципе существует. Передавал бы нам свою силу и легкость – каламбуром, легкой ухмылкой, удачно сформулированной мыслью – а силы и легкости всегда не хватает. Написал бы дебютный роман, и я уверен, что это была бы хорошая книга. Да господи, просто бы жил. Жить и жить бы на свете – но, наверное, нельзя.

«На очень холодной площади в декабре месяце тысяча восемьсот двадцать пятого года перестали существовать люди двадцатых годов с их прыгающей походкой» – так начинается «Смерть Вазир-Мухтара», великая книга о человеке, чье время ушло, и жить ему больше некуда. А что, собственно, значит – «его время ушло», когда время, казалось бы, идет для всех равномерно? И тем не менее: меняются социальные роли, психологический склад и наклонности, востребованные эпохой, – можно винить в этом судьбу, или начальство, или тот или иной исторический катаклизм, но смена предлагаемых временем амплуа происходит иногда и без них, на ровном месте. И дело не в возрасте, не в том, что человек «пережил свое время»: пятьдесят – это еще молодость! А Грибоедову, о котором пишет Тынянов, в декабре 1825-го и вовсе было тридцать. Просто вчера еще ветер дул в твои паруса, а сегодня наполняет другие. И вокруг совсем непонятные люди, чужие тебе, и для них ты чужой. «Люди удивительной немоты появились сразу, тут же на площади». И что с этим делать – как писали в журнале, где я когда-то работал, – решительно непонятно.

Для людей, пришедших в российские медиа в 1990-е, время уходило не один раз. Сложно даже определить, когда оно НЕ уходило, – куда бы мы ни отнесли золотой век, там было уже что-то не то. Заканчивались деньги, ссорились коллеги, незаметно приходило государство, и его вводные тоже постоянно корректировались. Менялись публика, актуальный язык, отношения с контрагентами, ньюсмейкерами, рекламодателями. Обновлялись платформы, форматы, скорости и, чего уж там, невидимые границы допустимого. Харизматики, которых принесло в этот мир из других специальностей и профессий (Уткин, напомним, учился в педе), которые придумали для него новый, правдивый и свободный язык, которые принесли с собой драйв, высокий класс и, несмотря ни на что, этический заряд – сколько бы ни ошибался и ни становился героем скандалов тот же В. У., у него, безусловно, была своя правда, и он был готов за нее постоять, – незаметно оказались в мире, где все эти качества, скажем так, востребованы не в первую очередь. Нужно было менять или профессию, или себя – и даже когда это удавалось, душевного покоя это не гарантировало. Я думаю о других людях из этого поколения, об Алексее Зимине[3], о Максиме Ковальском[4], о многих и многих, которые по разным причинам оставили дело, где был их главный талант. И вдруг начали уходить, почти одновременно и тоже по-разному. Иначе чем совпадением это не объяснить, но какой-то общий рисунок судьбы тут есть. Вроде все есть – силы, идеи, новые проекты и платформы, но ты понимаешь почему-то, что приложить эти силы не к чему. Почему-то ты это знаешь.

Жаловаться, конечно, не на что – все у этого поколения было, и многое впервые. Была, впервые за много лет, возможность быть собой, прямо в эфире и на печатной полосе, ощущение правильно и честно сделанного дела. Ничего важнее на самом деле не бывает. И это не говоря о квартирах, поездках и прочих благах, о которых поколение родителей не могло и мечтать. Жизнь давала много возможностей, и ими с азартом пользовались. И понятно, что невозможно все время оставаться на вершине горы, а уж медиа – совсем жестокая штука: сегодня ты законодатель мод, а завтра в лучшем случае герой мема, и то если ляпнул в эфире что-нибудь не то. Но ведь были преподавание, театр, кино, домино, много интереснейших дел, которые создавали множество, как принято говорить сейчас, смыслов, но почему-то не осталось того одного, который вытянул бы из любого болота. Смысла в единственном числе.

В последний раз я видел Василия летом 2023-го, на веранде не закрывшегося еще «Дома 12». Он сидел за столиком совершенно один, с бутылочкой белого, а мы расположились рядом с моей знакомой, у нее только что умерла мама. А Вася – так было видно, что он был бы рад присоединиться к компании, он улыбался нам, махал рукой, поднимал за нас бокал. Но нам надо было поговорить о своем. Всю жизнь, наверное, буду думать теперь – что ж ты не подошел к нему, скотина, не позвал за свой стол, не завел разговор про его горе? Какого тебе еще надо единственного смысла – кроме как подойти к человеку, когда он совсем один?

«Вась, твоя мечта скоро исполнится, но совсем не так, как ты думаешь»

Открытое письмо

Василия Уткина себе

21-летнему

Ну, привет.

Как бы тебе объяснить, кто я? Ты же даже еще «Назад в будущее» не смотрел. Скоро посмотришь, я даже знаю когда, но сейчас говорить не стану. Это неважно, это ничего не изменит, если ты сегодня вечером, когда будешь ловить такси до дома на Щелчке, купишь видеокассету с этим кино и посмотришь на ночь, все равно будет норм.

Деньги-то есть на кассету. Ну, раз на такси есть.

Я еще и потому знаю, что у тебя все в порядке с развлечениями, что ты на днях подхалтурил двести баксов. Ты озвучил предвыборный ролик «Гражданского союза»[5]. Нет, в этом нет ничего плохого. Ты просто голос, приятный баритон.

Выборы-то когда? Через неделю, да? А знаешь, кто победит? А я знаю. Жириновский. Ну да, вот этот болван. Офигеешь тут. Не веришь? Ну, они же через неделю, проверишь.

А «Золотой мяч» в этом году выиграет Баджо.

Я не только про тебя все знаю, да. Но пишу я тебе не поэтому. Скоро твоя жизнь изменится, я совершенно не собираюсь тебя предупреждать и наставлять, так только можно все испортить. Кроме того, я в тебе уверен.

Сейчас ты журналист лучшей в России программы. Ты журналист «Взгляда». «Взгляд» практически закрыт, потому что твои боссы Любимов и Политковский выступили как идиоты в ночь, когда штурмовали телецентр. И ты знаешь, что они были идиотами, когда пригласили всех сидеть дома, потому что – потому что я уже не помню, что они тогда сказали, но ты точно знаешь и сам, что врали, потому что у тебя было совершенно другое чувство.

Вы сидели на дне рождения Митьки и смотрели футбол. Все прервалось. Вы поняли, что что-то происходит. Ты пошел домой. Вы смотрели РТР, прямой эфир, тебе позвонила Тереза, редактор, и сказала, что утром надо быть на Ильинке, на работе. А ты хотел вообще сразу ехать.

Как можно было сидеть дома? Каким образом? В Москве восстание. Или попытка переворота. Поверь, это одно и то же. Гибнут люди, горит телецентр, там стреляют, утром отец отвезет тебя из Балашихи в Москву, и вы будете обгонять колонну грузовиков, которые везут в Москву дивизию Дзержинского. Солдаты смотрят прямо на тебя, потому что они сидят в кузове, их везут вперед, а они смотрят назад, ваши взгляды пересекаются, вы ровесники. Ты на год старше, наверное; ты уже не пошел и не пойдешь в армию.

Помнишь это чувство: армия – они, и именно они беззащитны, а помочь им можешь только ты?

Ты ж журналист. Ты едешь рассказывать правду. У тебя впереди один из важнейших дней твоей жизни. Это день после бунта в Москве. Ты уже слышишь грохот. Это стреляют танки по Белому дому. В этот день ты увидишь очень многих людей, которые еще вчера думали, что они вершат судьбы людей.

Мало того – завтра-послезавтра они тоже будут так думать. Но сегодня ты увидишь их маленькими и растерянными.

Ты помнишь этот день, ведь я же помню до сих пор. Интервью с Кирсаном Илюмжиновым. Молодым президентом Калмыкии, богачом, кандидатом в премьеры, он целую неделю был на обоих каналах во всех программах как посредник примирения, сколько слов было сказано – а в тот день, когда закончилось интервью и твой оператор, австралиец, сворачивал свет и штатив, этот владетельный Кирсан посмотрел на тебя, мальчишку, пустым взглядом и спросил: «А вы как думаете, что теперь с нами будет?»