Укус бульдога

Он вбивался в меня с такой силой, что изголовье кровати треснуло. Не просто скрипнуло, не жалобно заныло — а хрустнуло так, будто кто-то переломил сухую ветку. Я услышала этот звук одновременно с тем, как его член вошёл в меня особенно глубоко, до упора, до той границы, где кончается терпение и начинается чистое, звериное удовольствие.

Моя смазка потекла по ягодицам — горячая, липкая, смешиваясь с его потом. Мы оба были мокрыми, и от этого скользкими, и он двигался во мне с влажным, неприличным чвак-чвак-чвак, и я чувствовала, как головка упирается в шейку — туго, горячо, с маленькой болью, от которой хочется ещё. От которой хочется закричать, вцепиться в его плечи, оставить на его коже красные полосы — чтобы он утром смотрел на них в зеркало и вспоминал меня.

Я запрокинула голову и выдохнула. Воздух в моей крошечной квартирке был спёртым — смесь старого постельного белья, дешёвого одеколона Гены и моих собственных духов, которые я купила на распродаже в переходе. Ничего особенного. Ничего, что стоило бы запоминать. Но именно здесь, на этой продавленной кровати, среди разбросанных простыней, я чувствовала себя живой.

Гена был груб. Он всегда был груб. Именно за это я его и держала — за то, что он никогда не сюсюкался, не спрашивал разрешения, не лез с нежностями. Он брал — и всё. Когда он вошёл, он даже не снял футболку. Когда он кончал, он просто рычал — низко, гортанно, как зверь, который защищает свою территорию. И это было то, что мне нужно. По крайней мере, я так думала.

Он рыкнул — и в тот же миг я услышала, как лопнул матрас. Что-то внутри него хрустнуло, прогнулось, и мы рухнули вниз — в щепки, в пружины, в облако поднявшейся пыли. Моя спина ударилась о сломанную планку, но я не почувствовала боли — только смесь испуга и восторга. Оргазм накрыл меня именно в тот момент, когда соседка за стеной начала стучать.

Тук-тук-тук. Четыре раза. Требовательно.

— Вы там живы?

Голос у неё был тонкий, испуганный. Пенсионерка. Моя вечная соседка. Она всегда стучала, когда у меня были мужчины. Как будто она сидела у стены с часами и ждала.

Гена, всё ещё внутри меня, навалился сверху, тяжело дыша. Его член пульсировал во мне, влажный и горячий, и я чувствовала, как он бьётся внутри меня в такт его сердцу. Он прижался губами к моему уху и прошептал:

— Скажи, что жива. А то вызову полицию.

Его голос — хриплый, срывающийся — ударил прямо в низ живота. Я захохотала. От смеха влагалище сжалось — сильно, резко, и он застонал, тихо и удивлённо, потому что не ожидал, что я так сильно могу сжиматься. Его член дёрнулся во мне, и я почувствовала, как он кончает — ещё раз, уже без движения, просто от того, что я смеюсь. Тёплая струя заполнила меня, и я зажмурилась, чувствуя, как это распространяется внутри, как идёт волнами.

— Жива! — крикнула я в сторону стены. — Кровать сломалась, но жива!

Соседка что-то пробурчала, и за стеной стало тихо.

Мы лежали среди обломков. Я смотрела в потолок — на трещину, которая появилась там ещё до моего заселения, на старую люстру с одной перегоревшей лампочкой, на паука в углу, который плел свою паутину и ему было плевать на то, что мы тут делаем. Гена тяжело дышал мне в шею.

Через минуту он вылез — резко, без нежности. Его член выскользнул с влажным хлюпающим звуком, и я почувствовала, как его семя вытекает из меня — тёплое, липкое. Он встал, вытер член о мою футболку, валявшуюся на полу, и направился в ванную.

— Кран починить? — спросил он уже оттуда, не оборачиваясь.

— Да, — сказала я.

Я не смотрела на него. Я смотрела на потолок и чувствовала, как на его лице расплывается удовлетворённая улыбка. Это была наша сделка. Секс и сантехника. Лучший бартер в истории человечества.

Телефон на тумбочке завибрировал. Я потянулась к нему, не вставая, чувствуя, как простыня прилипает к моей влажной коже. Звонили с работы. Заказ. Свадебная съёмка. Завтра, в десять утра, в ЗАГСе на Дмитровке. Я записала адрес, слушая, как Гена шумит водой в ванной. Я положила трубку и улыбнулась — той дежурной, профессиональной улыбкой, которую я дарила каждой невесте. «Хорошо, что невеста не знает, чем её фотограф занималась утром», — подумала я. И почему-то мне стало смешно. Невеста будет в белом платье, с букетом и с верой в вечную любовь. А я буду стоять с камерой и снимать её, зная, что утром я лежала на полу в разбитой кровати, а из меня текло.

Гена вышел из ванной — уже в джинсах, без футболки, с гаечным ключом в руке. Его плечи были широкими, покрытыми татуировками, которые он делал в армии. Руки — мозолистые, в въевшейся грязи. Он посмотрел на меня, на разрушенную кровать, и хмыкнул.

— Мебель надо менять, — сказал он. — Не выдерживает.

— Так может, ты её и починишь? — спросила я.

— Дорого будет, — усмехнулся он. — Для тебя — со скидкой. Я завтра днём зайду, посмотрю.

Он взял свою футболку с пола, натянул её и вышел в коридор. Я слышала, как хлопнула входная дверь. Я осталась одна — сидеть среди обломков, вытирая с живота его сперму. Густую, тёплую, уже подсыхающую липкой коркой. Я смотрела на свои пальцы — они были влажными, липкими, с запахом, который невозможно спутать ни с чем другим. Запах секса. Запах утра. Запах того, что я жива.

Я встала, пошла на кухню, налила себе стакан воды и выпила его залпом. Холодная вода обожгла горло. Я посмотрела в окно — за ним начинался день. Москва просыпалась. Слышался далёкий шум машин, кто-то играл на гитаре во дворе. Я стояла голая у окна и смотрела на город. Мне было двадцать девять. Я была фотографом, который снимал свадьбы и эротику. У меня был сантехник, который трахал меня по утрам и чинил краны. У меня была квартира с пыльным потолком и перегоревшей лампочкой. И я была счастлива? Наверное. Я не задумывалась об этом. Я просто жила — быстро, громко, с этим чвак-чвак-чвак, который я уже не могла выбросить из головы.

Телефон завибрировал снова. Не работа. Сообщение от подруги. От Алисы. «Встречаемся вечером в «Задней комнате». Я принесу вино. Ты принеси историю. У тебя была такая жесть с Геной? Жду». Я улыбнулась. Алиса любила мои истории. Все подруги любили мои истории. Я была для них той, у кого всегда «ночь неугомонная», всегда есть что рассказать за бокалом вина.

Я поставила телефон на стол и услышала звонок в дверь. Снова. Я подумала, что Гена забыл свои ключи. Я пошла открывать — всё ещё голая, всё ещё влажная, с запахом его спермы на животе. Я не накинула халат — мне было всё равно. Моя кожа была ещё горячей, и я знала, что выгляжу так, как надо.

На пороге стоял доставщик пиццы. Молодой парень в красной куртке с логотипом. На голове — бейсболка, на плече — термосумка. Он смотрел на меня — на мою обнажённую кожу, на мои мокрые волосы, на мою грудь — и я видела, как у него дернулся кадык. Он сглотнул. Его глаза пробежались по моему телу — от груди к бёдрам, от бёдер к полу, где виднелись обломки кровати. Он посмотрел на разрушенное изголовье, на разбросанные простыни, на мои ноги, на которых уже подсыхала сперма.

— Пицца с ананасом, — сказал он, запинаясь. — И… кажется, вам нужна новая мебель.

Я усмехнулась. Вместо того чтобы взять пиццу, я схватила его за ворот куртки и втянула внутрь. Он не сопротивлялся. Он даже не выпустил коробку из рук. Он знал, что делать. Он уже не в первый раз был у меня. Руслан — доставщик из «Пицца-экспресс», парень с загибом влево и с неизменной весёлой улыбкой. Он расстегнул ширинку, достал член — обычный, не как у Гены огромный, а с загибом влево, средней длины, с лёгкой припухлостью на головке. Он положил пиццу на пол — аккуратно, чтобы не помять, и сказал:

— Вы на колени, я в рот, пиццу потом.

Я встала на колени. Прямо на полу, рядом с обломками кровати. Я смотрела на его член, который уже стоял твёрдо, с капелькой смазки на головке. Я взяла его в рот, и он выдохнул — громко, с облегчением, будто ждал этого весь день. Я двигалась медленно, облизывая головку, чувствуя его руку на своих волосах. Он застонал, и я знала, что он кончит быстро — он всегда кончал быстро, когда я была в таком настроении. Я ускорилась, и через минуту он кончил мне в рот — горячий, солоноватый, густой. Я проглотила и посмотрела на него снизу вверх.

— Ты сегодня быстрый, — сказала я.

— Я ехал на велосипеде, — сказал он, краснея. — А ты стояла голая в дверях.

Я рассмеялась. Я поднялась, взяла его за руку и повела на кухню. Пицца осталась лежать на полу. Мы сели за стол, и он открыл коробку. Я взяла кусок, откусила и посмотрела на него.

— Ты молодец, — сказала я. — Завтра будешь тут? Я закажу ту же пиццу.

Он улыбнулся и кивнул. Потом он взял свой телефон и ушёл. Я осталась одна, с куском пиццы в руке, и смотрела в окно. Солнце поднималось выше. Москва шумела. А я стояла в своей крошечной квартирке, голая, с остатками чужой спермы на лице и с запахом пиццы в воздухе. И я думала о том, что это моя жизнь. Моя «норма». И мне не стыдно.

Телефон снова завибрировал. Я взяла его и прочитала сообщение. Это была Алиса. «Ты принесёшь историю? Я уже заказала вино».

Я ответила: «Я принесёт историю. У меня сегодня было утро».

Она написала: «Ого, и у меня будет что рассказать».

Я улыбнулась. Я любила эти встречи. Пять женщин, пять судеб, один бар. Мы собирались, пили вино, смеялись и рассказывали друг другу то, о чём молчали все остальные. Я знала, что вечером я сяду за стол, подружки откроют вино, и я начну свой рассказ. Я буду говорить о том, как Гена сломал кровать, как я стояла голая на пороге, как доставщик пиццы сделал мне минет. И они будут смеяться. И я буду смеяться вместе с ними. И никто не скажет мне, что это неправильно. Никто не скажет мне, что я должна стыдиться.

Потому что в клубе «Неугомонные ночи» мы не стыдились.

Мы жили.

На кухне пахло пиццей и сексом. Два самых главных запаха моей жизни. Я доела кусок, запила его холодной водой и пошла в душ. Вода была тёплой, и она смывала с меня всё, что осталось — сперму, пот, грязь. Я стояла под струёй, закрыв глаза, и чувствовала, как вода стекает по моей коже — от плеч к груди, от груди к животу, от живота вниз. Всё то, чем я была сегодня утром, уходило в сливное отверстие. Я открыла глаза, посмотрела на своё отражение в запотевшем зеркале — размытое, туманное, но мне нравилось это. Я не хотела видеть детали. Я хотела чувствовать.

Я вышла из душа, обернулась в полотенце и снова зашла в комнату. Кровать была разбита. Матрас лежал на полу, пружины торчали наружу, как рёбра сломанного зверя. Изголовье раскололось на две части. Я посмотрела на этот хаос и засмеялась. Я поняла, что сегодня вечером мне придётся спать на диване. Но это была та цена, которую я платила за свои «неугомонные ночи».

Я взяла телефон и набрала сообщение Гене: «Завтра принесёшь новую кровать? Или я буду спать на полу?»

Ответ пришёл через минуту: «Принесу. И ещё кое-что».

Я улыбнулась. Он любил загадочность. И я любила её — потому что когда он загадывал загадки, я знала, что за ними стоит что-то хорошее. Что-то, что оставит след на моей коже.

Я села на диван, закинула ногу на ногу и посмотрела на город за окном. Солнце уже поднялось высоко, и лучи падали на пол в моей комнате. Мне надо было готовиться к съёмке. Невеста ждала. Но вместо того чтобы встать и начать собираться, я закрыла глаза и позволила себе ещё минуту тишины. Минуту спокойствия до того, как начнётся новый хаос.

Я знала, что Гена придёт завтра. Я знала, что Руслан приедет с пиццей. Я знала, что вечером я увижу Алису, Дашу, Женю и Свету. И я знала, что в «Задней комнате» мы будем смеяться, пить вино и рассказывать друг другу свои истории. Я не знала только одного — какой будет эта история. Потому что каждая ночь была неугомонной. И каждая из них приносила что-то новое.

Я открыла глаза. Встала. Пошла к шкафу, чтобы выбрать платье. Завтра была свадьба. Завтра была новая глава. А сегодня — сегодня я просто жила. И мне было хорошо.

Телефон на столе завибрировал снова. Я подошла к нему, взяла и прочитала сообщение. Это была Алиса: «Вечером жду. Только без опозданий».

Я ответила: «Я никогда не опаздываю. Только если есть причина».

Она написала: «Ты всегда находишь причину».

Я улыбнулась. Она была права. Я всегда находила причину. Но в этом и была вся моя жизнь.

Глава 2. Звонок из зоопарка

Звонок в кармане Руслана разорвал тишину — громкий, навязчивый, совсем не вовремя. Он замер, его член всё ещё касался моих губ, тёплый, пульсирующий, с солоноватым привкусом его смазки на языке. Я почувствовала, как он напрягся — не от удовольствия, а от того, что реальность ворвалась в нашу маленькую, влажную, тёмную вселенную.

— Бля, диспетчер, — выругался он сквозь зубы, отстраняясь. — Надо бежать. У меня ещё пять адресов.

Он сунул член обратно в штаны, быстро, даже не вытерев его, и я видела, как на ткани джинсов расплывается тёмное влажное пятно. Он чмокнул меня в лоб — по-мальчишески, неловко — и умчался, оставив пиццу на полу. Коробка перевернулась, и кусок с ананасом вывалился на линолеум. Я смотрела на него, на этот кусок, и чувствовала, как внутри меня всё ещё пульсирует — там, где только что был его язык, его пальцы, его жар. Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и выдохнула. Воздух в квартире был спёртым, пахло потом, пиццей и сексом. Всё, что я любила.

Я подняла пиццу, отряхнула её, откусила холодный кусок и запила водой из-под крана. Вода была холодной — такой холодной, что заныли зубы, но она отрезвила. Я посмотрела на часы. Через час у меня съёмка. Свадебная. Невеста с капризными губами и жених, который смотрел на неё как на мебель. Я уже знала, как будут выглядеть их фотографии — идеальные, пустые, как все свадьбы, которые я снимала. Но мне нужно было это делать. Потому что за это платили.

Я пошла в душ, смыла с себя всё, что осталось от утра. Вода бежала по моей коже, смывая его запах, его прикосновения, его тепло. Я стояла под струёй, закрыв глаза, и чувствовала, как мысленно переключаюсь — из той Марины, которая берёт в рот доставщика пиццы, в Марину, которая держит камеру и говорит невесте: «Улыбнитесь, вы прекрасны». Два мира, два лица. И оба — настоящие.

Я вышла из душа, вытерлась, надела джинсы, футболку, взяла камеру и поехала на съёмку. В метро было душно, люди толкались, кто-то разговаривал по телефону слишком громко. Я смотрела на них и думала: а знаете ли вы, что я делала сегодня утром? Знаете ли вы, что у меня на языке до сих пор стоит тот странный, металлический привкус, от которого хочется ещё? Они не знали. Они смотрели на меня как на обычную женщину с фотоаппаратом, которая едет на работу. И я была рада, что они не знают.

Студия была на Пресне — маленькая, светлая, с огромными окнами и белыми стенами. Там пахло краской и новыми обоями. Я пришла за полчаса до начала, чтобы настроить свет. Но когда я открыла дверь, я поняла, что меня ждал сюрприз.

В углу студии, привязанный к батарее, сидел здоровенный бульдог. Он был похож на маленького, но очень злого диванчика. Морщинистая морда, брыли, полные слюны, короткие лапы и тяжёлый взгляд, в котором читалось: «Я здесь не для того, чтобы позировать». Рядом с ним стоял его хозяин — высокий мужчина в дорогом костюме, с телефоном в руке.

— Марина? — спросил он, поднимая голову. — Это вы?

— Я, — сказала я, чувствуя, как внутри меня закипает раздражение. — Вы не сказали, что будет собака.

— А вы не спросили, — он улыбнулся. — Это Геракл. Он у меня уже семь лет. Будет с нами на фотографиях. Я хочу, чтобы мы были на снимках вместе — я и мой верный друг.

«Верный друг» посмотрел на меня так, будто я была его обедом. Я вздохнула. В контракте не было пункта о животных, но отказаться я не могла — клиент платил много и заплатил заранее. Я поставила камеру на штатив, начала настраивать свет, проверять экспозицию. Геракл сидел и смотрел на меня. Я чувствовала его взгляд — тяжёлый, оценивающий.

— Геракл, сидеть, — сказал хозяин, отвлекаясь на телефон. — Он хороший мальчик. Он не тронет.

Я повернулась к ним, чтобы проверить, как падает свет на лицо клиента, и в этот момент Геракл решил, что мой палец — это вкусная сосиска. Он цапнул — быстро, без предупреждения, как аллигатор, который выскакивает из воды. Я почувствовала боль — острую, горячую, такую, от которой перехватывает дыхание. Кровь брызнула на объектив, на штатив, на белый пол. Я заорала.

— Ааа! Твою мать!

Клиент перепугался, начал извиняться, вытирать мою руку своей дорогой рубашкой. Геракл сидел довольный, облизываясь. Моя рука горела. Палец был прокущен до кости, и кровь текла так, будто я перерезала вену. Я смотрела на свою руку и чувствовала, как внутри меня закипает злость, смешанная со странным облегчением. Потому что я могла уйти. Потому что этот день не мог стать хуже.

— Я должна поехать в травмпункт, — сказала я, зажимая руку салфеткой. — Или хотя бы в ЖЭК, чтобы зафиксировать укус.

— Конечно-конечно, — забормотал клиент. — Я всё оплачу. Я вызову такси. Я…

— Не надо, — сказала я и вышла из студии, оставив его с его собакой и его дорогим костюмом.

На улице было жарко. Июньское солнце пекло так, что асфальт плавился. Я шла по улице, зажимая окровавленную руку, и думала о том, что моя жизнь — это сплошной сюрреализм. Сначала я беру в рот доставщика пиццы, потом меня кусает бульдог. Что дальше? Метеорит?

Я зашла в ближайший ЖЭК. Старое здание, обшарпанные стены, запах хлорки и старой краски. В холле сидела тётенька с бумагами, которая не обратила на меня никакого внимания. Я подошла к стойке и сказала:

— Меня укусила собака. Мне нужна справка.

— Справка? — переспросила она, поднимая глаза. — Справка о чём?

— О том, что меня укусила собака, — сказала я. — Чтобы зафиксировать.

— Это не к нам, — сказала она. — Это в травмпункт.

— Травмпункт закрыт, — соврала я. — Мне хотя бы перевязать руку.

Тётенька вздохнула и махнула рукой в сторону коридора:

— Там, в конце, кабинет сантехника. Может, он поможет. У него есть бинты. Он всегда помогает.

«Он», — подумала я. — «Какое счастье».

Я пошла по коридору. Пахло плесенью, старыми трубами и чем-то металлическим. Я постучала в обшарпанную дверь. Изнутри послышался хриплый голос:

— Войдите.

Я открыла дверь и застыла. За столом сидел Гена. В заляпанной робе, с гаечным ключом в руке и с таким видом, будто он только что починил весь мир. Он посмотрел на меня — на мою окровавленную руку, на мои растрёпанные волосы, на мои глаза, которые, наверное, выглядели так, будто я только что вылезла из боя без правил.

Он усмехнулся. Вот так, просто и буднично, усмехнулся, и в его глазах запрыгали чёртики.

— Опять ты? — сказал он. — Кровать мало было, теперь руку решила сломать?

Я хотела ответить что-то острое, но вместо этого просто показала ему палец. Кровь всё ещё текла, капая на грязный пол.

— Укус, — сказала я. — Бульдог. У меня съёмка была. Собака решила, что я вкусная.

Он встал, подошёл ко мне, взял мою руку в свои. Его пальцы были грубыми, мозолистыми, но они были тёплыми. Он повернул мою руку, посмотрел на рану и присвистнул.

— Сильно, — сказал он. — Зубы у твоего бульдога хорошие.

— Это не мой бульдог, — сказала я. — Это клиентский бульдог.

Он усмехнулся и пошёл к шкафу, где лежали бинты и зелёнка. Он сел рядом со мной, взял мою руку и начал перевязывать. Его пальцы касались моей кожи — там, где она ещё не болела, там, где я чувствовала не рану, а его прикосновения. Он был сосредоточен, молчалив, и я смотрела на него и чувствовала, как внутри меня, где-то глубоко, просыпается знакомое, тёплое ощущение.

— Слушай, — сказала я, — у тебя есть ещё какие-то навыки, кроме сантехники?

— Есть, — сказал он, не поднимая глаз. — Могу чинить унитазы, краны, разбитые кровати и твоё настроение.

Я улыбнулась. Он перевязал руку, аккуратно завязал бинт и посмотрел на меня снизу вверх. Его глаза были серыми, почти стальными, но в них была какая-то тёплая искра. Я почувствовала, как между ног снова становится влажно — просто от его взгляда, от того, как он касался моей руки, от того, как он сидел так близко, что я слышала его дыхание.

— Ты сегодня вечером занят? — спросила я.

— Как всегда, — сказал он, вставая. — Буду чинить краны.

— Приходи ко мне, — сказала я. — У меня сломана кровать, как ты помнишь.

Он улыбнулся — медленно, с ленцой, как будто обдумывал что-то.

— Я приду, — сказал он. — Но не только кровать чинить.

Я вышла из ЖЭКа, с перевязанной рукой и с чувством, что этот день только начинается. Внутри меня, там, где только что была злость на бульдога, разгорался новый огонь — предвкушение. Я смотрела на свои пальцы, на бинт, на следы его рук на моей коже и думала о том, как странно, что такой неудачный день может закончиться чем-то, что стоит запомнить.

Я вернулась домой, сняла джинсы, заварила кофе и села у окна. Солнце клонилось к закату, и лучи падали на пол — тёплые, золотые. Я смотрела на них и думала о Гене. О том, как он касался моей руки. О том, как он смотрел на меня. О том, что я чувствовала.

Алиса прислала сообщение: «Ты сегодня придёшь? Я уже купила вино. Будут все. Даже Света принесёт пирог».

Я ответила: «Приду. Сейчас только душ приму и приеду. У меня день был — жесть».

Она написала: «Ждём! И готовь историю».

Я улыбнулась. Я готовила историю. Я готовила её, даже когда сидела на полу в студии с разорванным пальцем, истекая кровью. Потому что каждая история рождается из хаоса. И у меня была история.

Я пошла в душ. Вода была тёплой, и она смывала с меня следы укуса, следы этого странного дня. Я стояла под струёй, закрыв глаза, и чувствовала, как моя кожа постепенно остывает, как мышцы расслабляются. Я думала о том, что всё хорошо. Что несмотря на утро, на звонок Руслана, на укус бульдога, я жива и у меня есть вечер, который обещает быть неугомонным.

Я вышла из душа, оделась — простое платье, босоножки, минимум косметики. Я посмотрела в зеркало. Моя рука была перевязана. На лице — следы усталости, но глаза горели. Я улыбнулась своему отражению.

— Ты справишься, — сказала я себе. — Ты всегда справляешься.

Я вышла из дома и пошла в «Заднюю комнату». Бар был недалеко — тихий переулок, уютная вывеска, приглушённый свет. Когда я открыла дверь, запах вина и выпечки ударил в нос. За столиком в углу сидели мои подруги — Алиса, Даша, Женя и Света. Рядом с ними стояла бутылка вина и пирог.

— Марина! — закричала Даша. — Ты пришла! Что с рукой? Тебя кто-то укусил?

— Бульдог, — сказала я, садясь за стол. — У меня клиент был с бульдогом. На съёмке. Собака решила, что я вкусная.

— Ого, — сказала Алиса. — А ты, наверное, и правда вкусная?

— Она всегда вкусная, — сказала Даша, закатывая глаза. — Рассказывай. Что ещё случилось? Мы хотим всё.

Я взяла бокал, отпила глоток вина и начала рассказывать. Про Руслана, про его звонок, про то, как я стояла голая на пороге. Про бульдога, про кровь, про то, как я поехала в ЖЭК. Про Гену, про его руки, про то, что он обещал прийти вечером.

— Ого, — сказала Света, отрезая кусок пирога. — Гена? Тот самый сантехник?

— Тот самый, — сказала я. — Он собирается чинить мою кровать. И, кажется, не только её.

Алиса подняла бокал.

— За Гену, — сказала она. — За то, чтобы твоя кровать выдержала. Хотя бы один раз.

Мы засмеялись и чокнулись. Я смотрела на них — на своих подруг, на этот бар, на этот вечер — и чувствовала, как внутри меня разливается тепло. Потому что, несмотря на всё — на утро, на укус, на этот дурацкий день — у меня были они. И у меня был вечер. И я знала, что он станет ещё одной из тех ночей, о которых мы будем вспоминать.

Глава 3. Ремонт с продолжением

Я сидела на диване, перевязывая бинт

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.