Искатель утраченного тысячелетия

РАЗВЕДКА СЛОВОМ

– Итак, мой гость, – обратился ко мне хозяин, когда мы уселись за стол.

– Мосье! Я уже сказал – мое имя Веригин. Дмитрий Веригин.

– Итак, Дмитрий Веригин, поднимаю бокал за вас и за то, чтобы вы благополучно вернулись во Францию ыо вашей шхуне «Лютеция».

– Ваше здоровье! Но я уже сообщил вам: я остаюсь в Гвиане, искать травы от малярии.

– Остаетесь здесь? – И с этими словами Ги де Лорен пронзительно взглянул на меня. – Наш губернатор говорит так: не для праздных путешественников и бездельниковгостей и даже не для искателей целебных трав, а для себя, для Франции, открыли Гвиану французы.

– Не французы, а испанцы, мосье, Гвиану открыли испанцы – Колумб во время второй экспедиции, а затем Охеда.

– Истина – всегда истина! За здоровье испанцев, которые открыли Гвиану для французов.

– Для французов? Да! Каторгу и тюрьмы французское правительство действительно создало для своего народа, для несчастных его сынов, в этой Гвиане! За кого же пить?

– Якобинец? Вы якобинец, мосье Веригин!

– Я искатель.

– Все равно – якобинец! Впрочем, матушка-малярия не разбирает, ей все равно – роялист или жирондист, богач или бедняк, аристократ или столяр! Ведь она, малярия, – главная хозяйка Гвианы. Царица желтого ада, она не знает на себя управы. Ей ни до кого нет дела! Когда-то ссылали сюда и роялистов и якобинцев. Вражда меж ними в Гвиане не успевала вспыхнуть – малярия укладывала их рядом и замучивала в ознобе и лихорадке и тех и других, и молодых и старых. С одинаковой страстью она качает людей в ознобе. И навсегда, насмерть, укачивает… – Ги де Лорен поднял бокал. – Ваше здоровье, искатель трав доктор Веригин, – с легкой иронией сказал он. И, точно отвечая своим мыслям, проговорил раздельно и четко:– Гвиану, конечно, открыли испанцы. А теперь хозяева здесь французы. Куда шагнет сапог французского солдата, куда ступит конь французского драгуна, там и Франция. Ведь французы – лучшие в мире воины! Выпьем за французское военное искусство!

– Вы имеете в виду Березину, мосье? Отступление армии Наполеона из Москвы? Ваше здоровье, доктор Ги де Лорен!

Доктор Ги де Лорен, верно, не расслышал моего тоста и продолжал:

– Воевать! Мы, французы, умеем воевать, мы, французы, умеем и лечить, врачевать.

– Безусловно. Ваш доктор Гильотен… его изобретение, сверхчудная гильотина, и впрямь прекращала любую болезнь человека… Он так лечил людей, этот доктор, что Франция при его помощи потеряла больше людей, чем при осаде Севастополя.

Так я говорил, а думал о другом, о своем: как, каким образом узнать о Вотрене, о беглом каторжнике Феликсе Рамо.

Но тюремный врач Ги де Лорен, услышав слово «Севастополь», сказал:

– Севастополь… Я был врачом французской эскадры под Севастополем. Видели ли вы когда-нибудь Пирогова? Бонапарт медицины – вот кто ваш Пирогов! К нам в плен попадали русские солдаты со следами смертельных ран. Этих солдат исцелил скальпель Пирогова. Чудо! Я хотел научиться, но разве научишься волшебству? Можете ли вы, Дмитрий Веригин, открыть мне тайну волшебства вашего Пирогова?

– Извольте!

– Скорее! Не шутите! Всю правду!

– Пирогов утверждал, что солдат-победитель всегда выздоравливает.

– Не понимаю!

– Извольте! Русский солдат всегда чувствует себя не побежденным, а победителем…

– Даже в Севастополе? – спросил Ги де Лорен.

– Севастополь – позор русского царя, а не народа.

– Так… – тихо сказал доктор и вдруг встал из-за стола. Посмотрел в упор: – Выкладывайте! На кой черт вам наша Гвиана? Зачем вы приплыли сюда? Русский якобинецв гостях у тюремного врача… Отвечайте!

«Пора начинать, – решил я. – Будь что будет!»

И тут, чуть-чуть насмешливо глядя врачу прямо в глаза, я сказал:

– Начистоту? Извольте. Не за травами я приехал. Я приплыл, чтоб найти здесь Вотрена. У Бальзака это имя того, кого называли «Убей смерть», а здесь, в Гвиане, живет настоящий Вотрен. Не книжный.

Ги де Лорен, не спуская с меня глаз, медленно поднес к губам рюмку с вином. Стало тихо…

«Идет игра, – подумал я, – кто кого. Надо держаться. Спокойствие».

– Вотрен? В Гвиане? Вы настаиваете на этом? – Доктор продолжал в упор смотреть на меня.

Я не успел ответить. Дверь резко распахнулась, в комнату вбежал, запыхавшись, негр Сэм:

– Господин! Опять барабаны…

– Стоп! Говори толком, Сэм! Что говорят барабаны?

– Опять лекарство нужно беглому человеку в джунглях.

– Проклятая малярия! – И Ги де Лорен ударил кулаком по столу.

«Беглый человек в джунглях…» – насторожился я. Но бежать он мог только из этой тюрьмы, что стоит здесь, на острове, посреди реки Морони. Так, может быть, этот беглый человек знает Феликса Рамо? Или это и есть сам Феликс Рамо?

– Скажите, доктор, – спокойно спросил я, – что это за беглый человек, что скрывается в джунглях?

– Зачем вам это знать? – спросил Лорен. – Вы врач или не врач?

– Не понимаю.

– Врач не спрашивает о больном, кто он. Врач лечит больного… кто бы он ни был. Даже беглый.

– Идет! Я буду лечить этого человека!.. – воскликнул я, глядя на Ги де Лорена.

– А чем, позвольте узнать? – усмехнулся тюремный врач.

– Хиной! – крикнул я, выйдя из терпения.

– Ага, доктор! Вы захватили с собой вместе с рецептом корня Кортеца еще и хину?

– Да!

– И вы поедете в джунгли?

– Хоть сейчас!

Ги де Лорен не спеша наполнил вином свой бокал. Посмотрел на свет. Пригубил.

– Сэм! Готовь лодку. Будешь проводником. Завтра же в путь.

Итак, я отправляюсь лечить «беглого человека» по имени Ржевусский. Так назвал его доктор Ги де Лорен. Но я убежден: «беглый человек» – это Феликс Рамо.

КТО ЗАКАЗЫВАЕТ МУЗЫКУ, ТОТ И ПЛАТИТ

Порт Кайенна. Борт шхуны «Лютеция»

2 ноября

Дневник Веригина

На следующее утро я пришел к Ги де Лорену. Попрощаться перед отплытием.

– Что это у вас? – спросил доктор. – Альбом? Зачем вы, отправляясь в Гвиану, вздумали везти с собой этот альбом? Что вы будете с ним делать? Уж не думаете ли вы тащить его с собой, чтобы развлечь больного Ржевусского портретами своих родственников?

Мне надо было сказать: «Я догадался, кого вы скрываете под именем Ржевусского. Это и есть Рамо. Альбом этот принадлежит ему». Но я ничего не сказал. Я просто открыл альбом. Повернул ключик. Зазвучала «Марсельеза».

– Занятно! – одобрительно заметил доктор. – В Париже у меня… Впрочем, это неважно. Так вот: все же оставьте-ка эту вещь здесь.

Ги де Лорен взял альбом. Стал его листать.

– Занятно! – повторил он. – Смотрите-ка! Рисунок… кораллы, медузы… и даже радиолярии. Добрый урок художникам и архитекторам. А как ловко сделан ключик! А! Смотрите-ка, коллега Веригин.

– Согласен, ключик хорош, – ответил я. – Но мне от того не легче.

Доктор удивленно поднял глаза от альбома:

– А что вам, собственно, в жизни нужно, кроме целительных трав, ради которых вы притащились в Гвиану?

– Мне нужен ключ…

– Может быть, этот? – сказал весело Лорен, вертя перед моими глазами ключик от альбома.

– …отмычка к тайне тысячелетней жизни человека, к непреходящей юности, – вот что мне нужно, – не сдержался я.

Лорен поднял брови. Он пристально глядел мне в глаза.

– Занятный же вы человек, мосье Веригин. И давно вы занимаетесь этакой… затеей? Или это игра слов?

– Нет! Тут не игра! Вам, конечно, известно, что одноклеточное существо не знает трупа.

– Да. Оно не гибнет: оно делится себе и делится.

– И, начав с одной клетки, природа создала многоклеточное существо – змею… птицу… человека…

– Допустим.

– Ну вот. И природа, умножая одну клетку в миллиарды раз, где-то нарочно допустила ошибку, припрятала какую-то деталь. Так появилась у человека короткая жизнь. И за нею – смерть. А мне кажется, я нашел подсказ, как вернуть человеку это утерянное тысячелетие.

Ги де Лорен внимательно меня слушал. Альбом играл «Марсельезу».

– Жить тысячи и тысячи лет. Быть бессмертным… Но бессмертие существует. Разве не бессмертны Гомер, Гете, Рафаэль? А ваш Пушкин? Для всего человечества они, конечно, бессмертны. «А для себя?» – спросите вы. По насыщенности своей творческой души, своей фантазии, по напряженности мысли – каждый из них еще при своей жизни, как бы она ни была коротка, прожил в десять, двадцать… сто раз больше, чем простой смертный, дотянувший даже до ста лет. Вот вам другое умножение. Другая арифметика. – Выражение лица тюремного врача стало напряженным. Он в упор глядел на какую-то точку. – Я живу один в этом доме, но на крыльях воображения я облетаю все моря и континенты. За один час я испытываю столько радостей… страданий, сколько Гарпагон, владелец одной страсти – скупости, пережил за семьдесят лет. Вот вам, мосье Веригин, моя арифметика бессмертия.

– Довольно! – вскричал я. – Вы врач, натуралист, а рассуждаете, как метафизик. Ведь я совсем не о том, Я мыслю конкретно. Речь идет о реальных годах. Календарных. Рафаэль… Моцарт!.. Да они и до пятидесяти лет по дожили! А им да и каждому человеку надо бы жить действительные, календарные тысячелетия. Понимаете? Тысячелетия…

Доктор Лорен постучал согнутым пальцем с большим перстнем по альбому:

– Эти, что ли, простейшие научат меня, как стать бессмертным? Скажу просто: не хочу быть амебой. Хочу быть самим собой. За мою многоклеточность, за радость жизни природа взыскала с меня тысячу лет. И правильно сделала. Смерть – неотъемлемая принадлежность жизни. Должен же я расплатиться за радость мышления и страданий, за радость творчества, за ощущение величия всего своего многогранного существования.

– «За все, за все тебя благодарю я», как написал наш любимый поэт Лермонтов, – съязвил я.

– Нет! За все плачу сполна. Кто заказывает музыку. тот и платит. И все тут! – Доктор шумно захлопнул альбом.

– Хорошо! Не будем говорить о простейших. Не будем говорить о бессмертии. А лишь о тысячелетии, да, да! Почему деревья могут жить триста, четыреста и даже тысячу лет? Секвойя умирает только от бурь и болезней, а старения не знает. История науки свидетельствует, что если природа что-то «умеет», то рано или поздно этому научится и человек. Я, смертный человек, выхожу один на один на борьбу с природой, чтобы вернуть утерянное тысячелетие. Я не верю, что нельзя взять у наших друзей – растений, отдающих нам всю свою плоть, еще и этот последний дар.

Доктор иронически посмотрел на меня:

– И вы знаете как?

Я молчал.

Доктор весело расхохотался:

– Прочитайте нашего «Сирано де Бержерака». Я верю ему: герой произведения Ростана преодолел земное притяжение и побывал на Луне. Повторяю: я ему верю, а в вашу фантазию – нет. Простите, мосье Веригин, но вы говорите не как естествоиспытатель, а как девица из пансиона. Простите! – Доктор привстал и церемонно поклонился.

– Говорите что хотите! Все равно… Но выслушайте меня!

– Хорошо… Я буду серьезен. Слушаю вас.

Я протянул руку к ковру на стене, на котором было развешено оружие:

– Взгляните. Вот нож.

– Вижу, – отозвался Ги де Лорен. – Дамасская сталь.

– Именно. Сталь. И чтоб сталь стала сталью, нужна не только руда, но и углерод. Он приходит к руде и помогает ей стать сталью. Углерод! О! Он великий преобразователь.

– Ого-го! – оглушительно засмеялся доктор. – Вы ищете тот преобразователь, который поможет вам усвоить секрет долголетия секвойи? Так, что ли?

Но тут вошел Сэм и объявил, что все готово к отплытию.

Доктор поднялся с кресла:

– Вот что, дорогой Веригин! Ищите свои целебные травы, лечите больных, но поиски этого преобразователя, говорю вам, тщетны. Они не помогут отыскать тысячелетнюю жизнь… Стойте! Не перебивайте меня! Вам угодно видеть человека бессмертным. Вы не хотите смириться с тем, что и камни седеют, и вот эта сталь ножа устает. Вы говорите: найду преобразователь, а с ним люди обретут тысячелетнюю жизнь!

Он с силой хлопнул по альбому:

– Слова, слова, слова! Вы говорили об углероде. Верно: без углерода-преобразователя не будет стали. Но человек – не руда. И преобразователя, так сказать, «углерода» для человека вам не сыскать. Тщетно!

Ги де Лорен увидел мои погрустневшие глаза и положил руку мне на плечо:

– Спуститесь на землю, дорогой искатель! Ваша гипотеза построена на песке… нет, на тени песка, на облаке… нет, на тени облака, на дыме от огня… нет, на тени от дыма. – Он продолжал серьезно и доброжелательно: – Мой милый доктор Веригин, вам трудно сейчас. Понимаю. Но что поделаешь! Не считайте, что вы на правильном пути. Берите посох, идите дальше. Желал бы я, чтоб вы нашли «углерод» для вашей стали, что зовется человеком.

И он поднял бокал:

– Счастливого пути! И да здравствует поиск!

ВОТ ОНА, ФРАНЦУЗСКАЯ ГВИАНА!

Эти записи сделаны на пути во Францию

Дневник Веригина

Весла ударили по воде. Лодка поплыла.

Тягостно потянулись первые часы плавания. Сначала по реке Морони, а потом вверх по течению какого-то притока Морони. Его названия не запомнил.

Знавал я разные дороги – и лесные, и шоссейные, и широкие, пыльные, усаженные по обеим сторонам то березками, то елками, и речные – на паромах и баржах. Но то была Россия. Родина. А теперь в чужой стране я плыву по Неведомой темно-желтой тропической реке. Она мрачна, тягостна. Глядя па воду этой реки, я невольно вспомнил нашу Каму. Кама светло-коричневая, в предвечернем свете перламутровая. Кама серьезна и сурова. В энергии, в движении нашей Камы я всегда чувствовал живую жизнь, а в стремительном движении Морони я увидел силу мрачной безнадежности.

Глухо и плотно стоят по берегам живые стены тропического леса. И казалось, что не берега, а вот эти стены леса то сдавливают с двух сторон реку, то отпускают ее. На моих глазах идет непрестанная война меж водой и лесом.

Никого! Никого! Никого! Только обезьяны-ревуны, цепляясь хвостами за ветви деревьев, свешивались над нашей лодкой, гримасничали, кричали, хохотали. Только попугаи, раскрашенные на все лады, изгибали свободно и мягко свое тело на лианах и бросали нам вслед свои картавые, сухие и резкие восклицания.

Лодка плыла. И мне казалось, что я плыву уже целую вечность.

Берега с зелеными стенами леса то теснили реку – и она рвалась, шумела, металась, мучилась, то расступались – и воды тихо катили вдаль.

Тяжкий сумрак, сумрак души моей, навеянный отповедью Ги де Лорена, не рассеивался. Одна лишь светлая надежда утешала меня: скоро я увижу человека, ради которого я приехал в Гвиану. И ему помогу.

Лодка плыла…

Вокруг нас были джунгли. Хмурые, полутемные, переполненные возгласами, плачем, воем животных, острыми криками птиц и шорохом змей…

И вспомнился мне разговор двух матросов, слышанный в приморском кабачке в Гавре.

«Ты не говори, что мы, французы, хозяйничаем в Гвиане», – поучал молоденького юнгу рыжебородый пожилой боцман.

«Я хорошо знаю: край подчинен французам, голландцам и англичанам», – не сдавался юнга.

«Э-э-э, пустое. Там хозяйничает она – желтая-прежелтая госпожа».

«Какая еще госпожа?»

«Госпожа Малярия. И помощников у нее видимо-невидимо. Не счесть: ядовитые змеи и рыбы-скаты. В Гвиане тебе, конечно, захочется купаться. Войдешь в реку Морони – тут к тебе незаметно подплывает скат и наносит удар».

«Зубами?»

«Хвостом».

«Вот еще!»

«Да. Бьет током. Электрическим. Верная смерть. А еще есть рыбы по имени пирайя…»

«Ну и что?»

«Далеко, очень далеко эти быстрые рыбки чуют царапинку или ранку на теле человека. И чуть ты войдешь в воду с легкой царапинкой на теле – испытываешь удивительные радости. Этот внимательный народец, эти пирайи, сразу же густой стаей подплывут к тебе. Набросятся и начнут тебя терзать! Они уничтожают любое раненое существо в воде».

«Занятно…»

«Безусловно! А мухи, которые откладывают в теле человека яички, из которых…»

«Еще и мухи хозяйничают в Гвиане?»

«Правят Французской Гвианой, конечно, французы, – с насмешкой сказал боцман. – А скаты? Мухи? А змеи? А малярия… Нет, не французы, а все эти твари вместе с малярией-подлинные хозяева Гвианы. Главный город Французской Гвианы – Кайенна. Мокрый, душный ад – вот что такое Гвиана».

Да! Так говорили моряки в кабачке…

Вдруг Сэм круто повернул лодку к берегу.

– Сэм! Куда ты поворачиваешь лодку?

– К берегу!» – вскричал Сэм.

– Ничего не понимаю!

– Оглянитесь, доктор!

Я оглянулся и за кормой совсем близко увидел морду ягуара. Он почти касался борта нашей лодки.

Резкий взмах весла – лодка чуть не врезалась в берег. В этот миг мимо нас проплыл ягуар. Он даже не плыл, не двигался сам… Что за загадка? На лице Сэма отразились испуг и отвращение.

Следуя течению, бороздя реку в разных направлениях, двигался ягуар. Временами он порывисто дергался. И вместе с судорожными движениями уплывающего ягуара я увидел отчаянные взмахи хвоста крокодила. Показалась спина крокодила. А вот ягуар скрылся под водой. Через миг ягуар снова на поверхности реки, позади него – отчаянные взмахи хвоста крокодила.

«И плен и погибель, – подумал я. – Понимаю: ягуар уж не оторвется от крокодила».

Верно, было так. Крокодил вышел на берег. Охотился за черепахами… Неожиданно из-за деревьев выскочил ягуар. Миг один – он на спине крокодила. Крокодил рванулся к реке. Поплыл. Нырнул. Ягуар попытался оторвать свои когти от спины жертвы. Напрасно. Слишком глубоко засели, слишком крепко вцепились они в спину животного. Крокодил пырял снова и снова. Напрасно. И скоро ягуар стал мертвой ношей… Так и будет крокодил плыть по реке со своим мертвым врагом на спине, нырять, вылезать на берег, снова бросаться в реку. Все напрасно. Не отцепиться, не отвязаться живому от мертвого.

Вскоре ягуар, увлекаемый крокодилом, исчез за выступом берега.

Мы молча поплыли дальше.

«Вот она, Гвиана!» – подумал я.

ГДЕ ЖЕ ФЕЛИКС РАМО?

Дневник Веригина

На рассвете мы благополучно миновали пороги. Вошли в спокойную протоку. И вдруг на повороте я увидел – из воды растет небольшой лесок. Это был островок, густо заросший деревьями.

Лодка подплыла. Сэм выскочил на берег и крикнул, указывая в глубь острова, в непроходимую чащу:

– Он там, мосье доктор!

Мы вышли на едва заметную тропку. Пройдя по ней шагов двести, очутились перед глухой плотной стеной леса, обвитой лианами. Я занес топор – рубить лианы. Но Сэм схватил меня за руку.

– Это его дом! Мы пришли. Он здесь.

Держа меня за руку, негр ввел меня в хижину.

В темноте кто-то тяжко и глухо вздыхал.

Я достал из сумки свечу, зажег, поднял ее и увидел: на листья и ветках лежал человек под рваным одеялом. Лицо его, смертельно бледное, с легким желтоватым оттенком, носило следы тяжелого страдания. Рядом с больным на корточках сидел на земле старик индеец и не сводил глаз с больного. Когда я поднес свечу поближе к больному, индеец пристально и безнадежно посмотрел на меня.

– Рамо! – вырвалось у меня. – Рамо! Феликс Рамо! – повторил я.

В ответ тихий, долгий вздох. Молчание. Я поднес свечу совсем близко к лицу больного и сказал:

– Здравствуйте, Рамо. Я привез хину. Буду лечить вас… Привез я вам и материнский привет из города Полисье.

Больной с трудом повернул голову:

– Я не Рамо, – и закрыл глаза.

«Он в беспамятстве», – подумал я и тихонько потряс больного за плечо:

– Опомнитесь, Феликс! Очнитесь! Вот музыкальный альбом вашего детства, вот чулки, связанные руками вашей матери. Вы слышите меня, Рамо? Феликс Рамо! Отвечайте же!

Вдруг я услышал тихий возглас. Слов не разобрал. И наклонился к больному.

– Я не Рамо! – услышал я невнятный шепот.

«Бредит», – решил я.

– Сэм! Скорей согрейте воды. Я приготовлю напиток больному.

– Я не Рамо, – раздельно повторил больной, – меня зовут…

– Ну… ну… говорите же!

– Я есть Чеслав Ян Ржевусский, – по-польски внятно произнес больной.

– Да, так его зовут, – сказал негр Сэм.

– Что же это такое? – воскликнул я. – Куда меня привезли?

– Так приказал барабан, мосье, – ответил Сэм.

– Барабан? Но…

– В Кайенне доктор приказал мне везти вас к белому человеку, который болен малярией. Все сделано как надо, мосьо.

Больной вдруг о чем-то заговорил быстро и глухо, приподнялся и со стоном откинулся на свое жалкое ложе. Заметался.

Я забыл о Рамо. Спасать, скорее спасать этого тяжелобольного человека!

Весь день я не отходил от него.

После приемов хины и горячего питья больной немного успокоился. А вечером заснул.

Мне было не до сна. Какая нелепость! Что это? Ошибка? Или тюремный врач умышленно заслал меня в лесные дебри? Зачем? Где же Рамо?

Голова моя раскалывалась на части.

Я вышел из хижины.

И сразу со всех сторон обступила меня гвианская ночь. Ее чернота придвинулась к хижине, облепила и поглотила тонкие стены и потолок. Бессонная, она спустилась на джунгли с их светящимися в черноте ночи ядовитыми грибами, гигантскими яркими бабочками, с муравьями-листорезами, чьи стройные полчища пробираются по лесу, преодолевая любые преграды, с лианами, которые и днем в полусумраке, и в черноте этой ночи душат деревья, высасывают из них живительные соки.

И вспомнился мне ягуар, вцепившийся когтями в спину крокодила.

Злоба и отчаяние… Эти два слова пришли мне в голову в ту бессонную гвианскую ночь.

Злоба и отчаяние? Да! Они – господа этих мест.

Где-то далеко за хижиной, за протокой, слышался беспокойный глухой несмолкаемый гул реки. Иногда из джунглей сквозь ночные звуки и шорохи прорывался надрывный вой хищников.