Искатель утраченного тысячелетия

ПАН РЖЕВУССКИЙ

Дневник Веригина

Время шло.

Я томился, маялся: застрял в джунглях – ведь не мог же я покинуть больного человека! Ржевусский подчиняется мне как врачу, но все время молчит. Он «беглый человек». И не может быть, чтоб он ничего не слышал о Рамо.

Сегодня я снова выбрал момент, когда больной не спал, и (не в первый раз!) спросил:

– В кайеннской тюрьме содержался каторжник. Ом был осужден за то, что отказался воевать во французских колониях. Его звали Рамо. Феликс Рамо. Вы слышали о таком?

– Феликс Рамо! – повторил больной. На его лице мелькнула тень улыбки. – Да, да…

– Где он?

– Не знаю.

– Может быть, он бежал?

– Не знаю… Не думаю: французская стража стреляет метко. – И Ржевусский утомленно закрыл глаза.

«Ясно, он что-то знает, но мне не доверяет, – подумал я. – Но пройдет день-другой… все равно я все узнаю».

И вот настал вечер, когда мой молчаливы и больной заговорил.

– Что делать? – тихо шептал Ржевусский. – Нет мне покоя на этой земле. Вы, пан Веригин, приплыли и лечите меня. А разве рану в сердце исцелишь? Край родной, никогда не забуду тебя! Я вижу тебя во сне и наяву. С грохотом падают здесь тропические ливни, разверзаются небеса, а я слышу, как в оконце моего домика в деревне под Ченстоховом мелко постукивает теплый частый весенним дождик… И так во всем: я смотрю на этих крикливых пестрых птиц, а вижу аиста, который стоит на одной ноге в своем гнезде на колесе.

– Как вы очутились здесь, пан Ржевусский?

– Я был студентом Медико-хирургической академии в Санкт-Петербурге… Ах, пане Веригин! Когда-то я был молод, строен, красив, горяч. Шел 1830 год. Польша поднималась против царя-поработителя и его жандармов. Я бросил академию, вернулся в Польшу. Стал повстанцем. Но восстание было разгромлено. Я скрылся. Изменил внешность: искусный парикмахер сделал меня седым стариком. Я работал в имениях столяром. Назывался Максом Зенгером. Поднимал народ. В деревнях меня знали. Не выдавали. Но была облава. Проверили: Макс Зенгер? Посмотрели паспорт. Приказали: отпустить. Но на всякий случай две недели продержали в тюрьме. Тут и случилась беда. Мои темные волосы, борода, усы стали отрастать. Седой старик Зенгер начал превращаться в молодого человека… Что делать? С каждым днем я сам себя приближал к виселице. А когда надзиратель пришел, чтобы выпустить меня из тюрьмы, то не узнал «старика» Зенгера. Пред тюремщиком предстал молодой шатен с остатками седины на концах волос. Стали дознаваться. Удостоверились: Ржевусский. Приговорили к виселице. Я уже представлял себе свой конец. Друзья помогли. Бежал. Перебрался в Финляндию. Там финны спрятали в трюме французского корабля. Доплыл до Гавра. Потом – Гвиана. И тридцать лет я в этом лесу. А Польша! Как унизили ее царские сатрапы! Я постоянно вижу один и тот же сон: тысячи окошек в деревнях Польши вдруг раскрываются, и из них показываются исхудалые руки. Они мечутся по всему свету, тянутся ко мне сюда, в Гвиану: «Помоги! Помоги!» Я просыпаюсь, места себе не нахожу…

Ржевусский утомленно умолк. И тут я подумал:

«Он ничего не сказал о Феликсе. Но все же Ржевусский заговорил».

Ржевусский становился все разговорчивее. Все чаще вспоминал свою родину. А мое настроение делалось все тревожнее: ведь я ни на шаг не продвинулся в своих поисках Феликса Рамо. Что мне оставалось делать? Начать с самого начала. И я стал готовиться к отъезду в Кайенну.

Увидев мои приготовления, Ржевусский сказал:

– Вот вы уедете, пан Веригин, а я останусь. Но не думайте, я не один: здесь, в лесу, обитает мой друг из Польши. И когда в душе моей смешиваются хаос и мрак (я уже заметил, что Ржевусский любит такие приподнятые выражения в стиле Гюго), когда ум ищет отрады, а сердце его не находит, я иду к моему другу. И он меня утешает.

– Но вот вы так тяжело болели, почему же друг вас не навестил?

Ржевусскнй с горькой усмешкой посмотрел на меня:

– Не может. Ходить не может. Только стоять.

«Что это? Еще какой-то несчастный человек? Притом калека?» – недоумевал я.

Приближался час расставанья с Ржевусским. И все сильнее одолевала его обнаженная, острая, неизлечимая тоска по родине.

– Вот вы вернетесь домой, пан Веригин, – говорил он мне как-то вечером, глядя на костер. – Вы опуститесь на колени на родной земле, падете ниц, со страхом и трепетом коснетесь и облобызаете ее. А до меня даже ветер не долетит с родной стороны. Мне никогда не тронуть рукой снега, такого морозного и голубоватого зимой, мягкого и желтоватого весной.

Ржевусский тяжело перевел дыхание и заговорил как бы сам с собой:

– Теперь в Польше осень. Ветер гонит с места на место увядшие листки. Почему же ты, ветер, не залетишь сюда, не унесешь меня, свой высохший листок, в родные места – туда, к черным полям, к желтому жнивью… Нет! Не увижу я тебя, мой край. Никогда!

И старый человек закрыл ладонью лицо.

Я старался успокоить его. Но сам не находил себе места – ведь я ничего не узнал о Феликсе Рамо.

ДРУГ ПАНА РЖЕВУССКОГО

Дневник Веригина

Ржевусский выздоравливал.

Близился час отплытия. Сэм готовил лодку в обратный путь.

Ржевусский упросил меня на прощанье сходить с ним к единственному другу, о котором он уже мне говорил.

– Прошу, пане, оказать мне это одолжение, – произнес он с поклоном.

Кто он, этот друг, как он очутился в этом лесу, я не спрашивал.

– Это недалеко, пан Веригин, – уверял Ржевусский.

И мы пошли.

– Почему вы в Кайенне посетили тюремного врача Лорена? – спросил Ржевусский, идя следом за мной по едва заметной тропинке.

– Вам известно имя русского доктора Гааза? – ответил я на вопрос вопросом.

Ржевусский понимающе улыбнулся:

– О! Конечно! Вы угадали. Здесь у нас есть свой доктор Гааз. И вы у него были: Ги де Лорен. Вас надо лечить – идите к Лорену, вам нужно помочь – поможет Лорен, вас надо спрятать от властей – вас спрячет Лорен. Я думал, вы об этом знали.

– Нет, конечно.

Так, разговаривая, мы продолжали путь.

Тесно сходились кроны деревьев. Не было ни солнца, ни неба в этом лесу. Один полумрак, влажный, прелый, с острым запахом гнили от тысяч и тысяч сгнивших здесь растений. Мы шли довольно долго по узенькой тропинке, которую, видно, Ржевусский прорубил и расчистил в чаще леса. Но нигде не было ни признака человеческого жилья, ни следа пребывания человека.

– Не удивляйтесь, пан Веригин. Вы сейчас все поймете. – И Ржевусский светло, радостно улыбнулся. – Скоро придем!

Неистовые запахи прели и гнили одуряли меня. Ноги увязали в мягких, влажных подушках листьев и трав.

Этот вечерний полусумрак, в котором мы шли, эта голубая дымка тумана, весь этот лес без солнца, без неба, которое спрятали переплетавшиеся деревья, спеленатые насмерть лианами… Как жить в таком лесу?

– Вот и пришли, – сказал старый повстанец. – И когда наступит мой последний час, я приду сюда, к моему другу, попрощаться. И рядом с ним закрою глаза навеки.

В самой гуще тропического леса перед нами открылась крошечная полянка. И посреди полянки стояла тоненькая, искривленная белая березка.

– Бедняга! – невольно вырвалось у меня. – Откуда березка в джунглях?

Ясная детская улыбка, освещавшая лицо Ржевусского, сделалась печальной.

– С тех пор прошло тридцать лет, – тихо начал он. – Было раннее росистое августовское утро. Солнце уже взошло. Жандармы уводили меня из родного дома. Я был здоров, силен… Как сейчас вижу… Меня повели по узкой меже. С поля крестьяне увозили в можарах снопы. Они оборачивались и печально глядели мне вслед. Женщины тихо утирали слезы. Я простился с ними низким поклоном. Потом мы перешли на широкий шлях. На дороге меня дожидалась телега. На березке возле дороги качались спелые побуревшие сережки. Я поклонился этой березке. Взял с нее семена и гореть земли у ее корней. В маленькой ладанке привез я сюда семена этой березки. Долго трудился в джунглях, расчистил полянку. И вот выросло родное мое дерево, мой друг…

И, словно забыв о моем присутствии, Ржевусский медленно подошел к своему «другу». Легкая тень от ствола легла у ног старика.

Я молча стоял на краю полянки. Глядел на тень березки. И думал о горькой судьбе этого человека.

Вдруг Ржевусский положил руку на мое плечо:

– Пан Веригин, я верю вам. Я понял, что вы за человек. Вы жалеете все живое, вы верите в добро, значит, вы не предадите человека.

– О чем вы?

– Сейчас узнаете. – С этими словами Ржевусский порылся в карманах. – Вот оно. Письмо доктора Ги де Лорена. Его передал мне Сэм. Тайно от вас. Слушайте. «Дорогой друг! – прочитал пан Ржевусский. – Вас будет лечить врач Веригин из России. Полагаю, что ему, как врачу, можно верить. Вы, наверное, помните, что Вотрен когда-то послал письмо во Францию, в городок Пелисье, об одном беглом каторжнике. Не покажется ли вам уместным, что Веригину можно назвать подлинное имя человека, скрытого под псевдонимом Вотрена? Если вы со своей стороны будете в этом согласны со мной, то со спокойной совестью откройте ему то, что я не решился ему сказать: тайну Рамо, ради которого, как мне кажется, он и переплыл океан с запасом хины».

– Так вы знаете Феликса Рамо? Пан Ржевусский, дорогой! – И я порывисто обнял старого поляка.

– Ой, не задушите меня! – отбивался Ржевусский.

– И столько времени молчали?!

– Простите! Иначе не мог поступить. Пока не поверил вам.

– Рассказывайте скорее!

– Беглый каторжник Феликс Рамо скрылся в лесу, – начал Ржевусский. – Стража тюрьмы составила акт о смерти: пуля навылет. Тюремное начальство часто так поступает. Такой акт помогает страже защищать себя от ревизорского надзора и от тех взысканий, которые могут обрушиться на здешнее начальство из Парижа. Так вот, беглец, по имени Феликс Рамо, прятался в лесу. Но тюремное начальство никогда бы его в лесу не нашло… Он жил совсем недалеко отсюда, лесной барабан созывал к нему негров и индейцев. И он учил их жить и бороться, защищаться. И в борьбе, добиваясь свободы, гордо умирать, если это понадобится. Но это не обреченность, говорил Рамо, а неизбежность. Умереть за то, чтобы народу жить свободно.

– Но где он? Не томите меня!

– У Вотрена.

– Какой-то адский круговорот. Где же этот Вотрен?

– В Кайенне. Вы у него были. Это доктор Ги де Лорен. Наш доктор Гааз. Он прячет Феликса Рамо. И лечит от малярии. Не верите? Взгляните на подпись. – Ржевусский протянул мне письмо.

И я увидел: на листке, написанном рукою доктора Ги де Лорена, стояло: «Лорен-Вотрен».

И буква «н» отлетела в сторону. Совсем как в письме, полученном мадам Рамо в Пелисье.

– Отплываю! – вскричал я и бросился к хижине.

Ржевусский с трудом поспевал за мной.

– Сэм! Лодку! В Кайенну!

– Нельзя, мосье Веригин. Лодка не совсем в порядке. Будет готова завтра утром.

БУМ… ТАМ-ТАМ

Дневник Веригина

Тянется ночь. Гвианская ночь.

Без берегов он, этот океан джунглей. И безбрежна океанская тьма ночи над джунглями.

Задремали до утра одни запахи земли, но под полной луной проснулись другие: удушающий запах перегноя, запах листвы деревьев, сжимаемых лианами, запах непокорных мхов, запахи почек, трав… Все они, влажные и разные, потянулись к небу.

Я не мог уснуть. Тихонько, чтобы не потревожить Ржевусского, выбрался из хижины. Ушел к протоке. Чтобы обезопасить себя, стал разводить костер.

«Скорей бы утро!» – маялся я, глядя на язычки пламени. Незаметно глаза мои слиплись. Я задремал.

И вдруг сквозь сон явственно услышал горький, жалобный плач человека. Кто-то всхлипывает – крик, зов па помощь… Но откуда этот человеческий стон, возгласы? Я вскочил: мотнулась тень маленького человека. Что же такое? Я выхватил из костра головню, высоко поднял ее. Мелькнула другая тень. Но я уже понял: то был ягуар. Он загнал на дерево обезьяну. Она вскарабкалась на сук – звала на помощь, металась. Я бросил головню в ягуара. Он исчез. Злоба и отчаяние!

Голоса, одни – полные отчаяния и страха, другие – полные злобы и угрозы, снова обступили меня.

Грозный стоял вокруг меня тропический лес. Своими сплетающимися кронами он прятал все, что таилось на влажной, душной земле, в травах, в ветвях, сдавленных насмерть лианами.

Злоба и отчаяние!

Я подкинул несколько сухих веток в огонь. Костер вспыхнул сильнее.

Река потонула в сизом мокром тумане. И вдруг над лесом стал подниматься круглый оранжевый диск луны. Она, как на белую стену, опиралась на туман.

Огромная, настойчивая, она в упор смотрела на меня. Никогда еще не видел я такой оранжевой луны.

А ночные голоса тропического леса так необычны, непривычны и тревожны… Слегка потрескивал костер. И пламя его, боясь помешать звукам ночи, тянулось вверх очень медленно и осторожно.

Душевная мука одолела меня.

Не придумать, не открыть мне никакого преобразователя. Но ведь была, была же догадка! Была мелодия. И рос иод нее иван-чай. Лишь бы вспомнить! Еще… еще одно уси, тпе. Преодолеть самого себя – вспомнить ту догадку, что ушла в глубь моей души!

Оранжевый диск луны чуть побледнел. Поднялся над лесом. Костер мой догорел. Погас.

Бам!.. Откуда-то издалека, из глубины джунглей, долетел одинокий звук. Удар барабана. Н смолк.

Бам!.. Бам!.. Звук повторился.

И опять все оборвалось. А потом опять лес заговорил.

Бам-бам!.. Бам-бам!.. Бам-бам-бам!.. Теперь звуки были частые и короткие, то высокие, то низкие. У барабана была своя интонация. Торжественность и значительность почудились мне в частых ударах барабана, в смене звуков, то высоких, то низких.

Я не выдержал. Бросился к Ржевусскому. Разбудил его:

– Послушайте!

Бум… там… там…

Ржевусский приподнялся со своей циновки и тихо сказал:

– О чем они вдруг заговорили?

– Кто?

– Индейцы разговаривают. Слышите? Говорит 6apабан. Стойте! Тс-с…

Барабан умолк. И сразу в другом ритме: та-там… татам…

– Вслушивайтесь в эти удары, – сказал Ржевусский. – Это человеческая речь. Различайте: тут и гласные и согласные. Тут слова человека в ритмическом изложении.

Удары барабана, то близкие, то далекие, следовали то часто, то редко, то медленно, то быстро. Бум… там… там…

– Слушайте! Я буду переводить язык барабана, – сказал Ржевусский. – «Посмотрите на луну, – начал он переводить. – Вы видите, там на ней кто-то держит палочки на барабане. Там тоже бьет барабан. Он созывает нас на Круглую поляну к нашему дереву. Оно никогда не умирает. Мы будем петь и плясать вокруг нашего дерева. Будем есть его листья и зерна. Мы будем жить долго, как это дерево…»

Ржевусский переводил тихо, отчеканивая каждое слово. А удары барабана, то короткие, то долгие, то резкие, то легкие, врывались во влажную тьму джунглей и говорили, говорили о своем.

– О! – воскликнул Ржевусский. – Они уже собрались у этого дерева.

– Что за дерево?

– Даже не дерево… скорее куст. Совсем небольшой. И листья у него собраны веером. Ну совсем японский веер. Но не в листьях дело. Тут легенда. Легенда! Будто этот куст никогда не умирает.

Бам… бум… Теперь эти удары звучали так, словно помогали кому-то танцевать.

– Приглашение к танцу, – тихо сказал Ржевусский. – Легенда говорит: если часто под музыку плясать у этого куста, то его семена будут скорее созревать. А знаете, что я видел: черенок этого удивительного куста словно никогда не засыхает. Проходит год, другой… воткнешь черенок в землю – и что же? Растет!

Но я уже не слушал Ржеву сского: звуки барабана в моем сознании слились в мелодию, которая внезапно чем-то знакомым отозвалась во мне…

Помню, Ржевусский взял меня за руку:

– Что с вами, пан Веригин? Не причиняют ли вам боль эти удары барабана?

– Хочу туда… К ним…

– Что вы! – схватил меня за руку Ржевусский. – Вам нельзя… Вы чужой… Только со мной.

Но я уже рванулся из хижины. Побежал к лодке.

ОЗАРЕНИЕ

Дневник Веригина

Едва дыша от бега, мы с Ржевусским остановились за деревьями. Луна, полная, огромная, очень желтая, резко выделялась на синем небе. Она выплыла из черноты джунглей и повисла над большой поляной. Совсем круглой. Посреди поляны виднелся, невысокий куст. Вокруг него неподвижно сидели индейцы.

Оставаясь в тени деревьев, при ярком косом лунном свете, я все же рассмотрел этот куст. В самом деле: листья его были необычайной формы. Они напоминали раскрытый японский веер, росли этажами. У самой земли листья крупные и широкие. С каждым этажом они становились все меньше.

На поляне там и здесь торчали пни. Видно, индейцы с особой заботой пресекали любую попытку джунглей заглушить куст.

Индейцы пристально, неотрывно смотрели на куст. Зазвучала тихая, монотонная песня. Негромкие ритмические удары барабана вдруг сменялись резкими, быстрыми ударами. Индейцы вскакивали и заводили какой-то пляс вокруг куста. Барабан стихал – индейцы снова усаживались вокруг куста.

Луна зашла. На мгновение стало совсем темно. Индейцы сидели неподвижно. Сквозь тьму слышалась только тихая, монотонная песня.

Вдруг небо на поляне просветлело. Высоко в небе рванулись золотые лучи восходящего солнца и пронзили серую гряду легких облаков.

И на первые лучи солнца тихой трелью отозвался барабан. Индейцы поднялись и молча, приплясывая, стали один за другим подходить к кусту.

Они осторожно обрывали края его листьев и жевали их; подбирали с земли ярко-синие бархатистые семена и глотали их.

Небо все больше окрашивалось в розовый цвет. А чуть легли на серые прозрачные облачка густые, плотные полосы солнечных лучей – оглушительно ударили барабаны.

И в эту минуту мне послышался удар пушки… там… давно… в Севастополе.

Солнце залило поляну светом. И я увидел, как заря Эос разметала свои золотые локоны по крымскому небу, над морем, над сосной, над тремя кустами иван-чая. Ураган света захватил меня, залил мое сознание, переполнил сердце. Я словно прошел сквозь светлый столб.

Я НАШЕЛ… НАШЕЛ ту самую МЕЛОДИЮ, под которую рос куст иван-чая. И расцветали его лилово-красные цветы. Ту мелодию, которая звучала во мне тогда за миг контузии. Твердо и радостно я сделал несколько шагов. Вот мой лист куста-веера. Я его срываю. Вот горсть семян, ярко-синих, бархатистых. Я их беру с собой. Домой!

Разве растения растут под музыку?

Растения и звук…

Вот что пишет по этому поводу газета «Правда»:

«Используя ультразвук определенной частоты, канадские ученые добились ускоренного прорастания 74% семян дикого риса от общей массы зерна, подвергнутой обработке. Обычно для этой цели семена выдерживают шесть месяцев при околонулевой температуре. Предполагается, что ультразвук способствует появлению в семенах мельчайших воздушных пузырьков, быстрое образование и исчезновение которых делает плотную оболочку проницаемой. В результате изменяются водные, воздушные и температурные условия в семенах, и они прорастают».

А вот выдержка из журнала «Техника – молодежи»:

«Растение и музыка

До настоящего времени ученые относились недоверчиво к сообщениям индийских ботаников о стимулирующем влиянии музыки на рост растении, Опыты д-ра Вайнберга из Оттавского университета, многократно повторенные на хлебных злаках, под твердили это предположение. Звуковые волны с частотой 5000 герц повышают не только всхожесть, но и жизнеспособность растений: «озвученные» злйки энергичнее ветвятся и достигают большего весл, чем нормальные. Благодаря стимуляции из каждо го зерна вырастает почти ВЧЕТВЕРО больше стеблей, способных дать колосья. Другая частота – меньше или нет эффекта. Все здесь, по-видимому, основано на явлении резонанса в растительных клетках, которое способствует усилению процессов фотосинтеза и обмена веществ».

Индийская флейтистка Панииах (она же танцовщица, физик, ботаник, доктор наук) и индийский ученый Сингх ставили опыты и доказывали, что подопытные растения действительно росли быстрее под музыку.

Этот эффект стал известен. И был проверен учеными. В качестве подопытных растений были взяты бобы. Для одних бобов исполняли Шопена, для других – лирическую музыку, для третьих – джаз; контрольная группа росла в тишине. Оказалось, что лучше всего росли бобы, для которых исполнялся… джаз.

Панниах провела еще один опыт. В течение продолжительного времени она изо дня в день изучала действие танцев на рост цветов. И что же? Ее подопытные бархатцы зацвели, опередив контрольные на 15 суток.

Итак, допустим, что влияние музыки на жизнь растений – факт. Но почему Веригину пришла мысль, что растение, которое на свой лад отвечает на музыку, отодвинет от человека смерть на тысячу лет? При чем тут продление жизни и неувядаемая юность? Где и как нашел Веригин ключ к будто бы утерянному человеком тысячелетию?

Может быть, все это и стало бы ясным из дальнейших материалов Веригина. Но где они, эти материалы?

Ведь портфель старого Капки исчерпан.

Часть шестая

ПОДВАЛ ЧАЯНИЙ И НЕДОРАЗУМЕНИЙ