Осталось жить, чтоб вспоминать

    Помню, что свой первый студенческий Новый 1971 год я встретила не со своими девчонками, а вместе со Светой и её однокурсниками в том корпусе  общежитий, куда я ехала на свое второе свидание с  Аленом.

   Так уж получилось, что Ален жил на том же этаже, где раньше жил мой брат, а потом Светлана. Я  даже узнавала по лицам некоторых русских и иностранных студентов, с которыми я была чисто визуально знакома, когда приезжала к своей родственнице в гости и на праздники.

    Когда Ален увидел меня, входящую в вестибюль здания, лицо его озарилось милой, удивительной и смущенной улыбкой, какую раньше (да и потом, позже, в моей жизни) мне не доводилось видеть ни на каком другом мужском лице.

   Всё в Алене было обворожительным, загадочным, манящим и  дающим ощущение счастья  только уже от  того, что он – рядом. Тогда казалось, что большего  счастья вряд  ли можно было желать…

    Ален был таким уже близким и дорогим мне человеком, будто я его 100 лет знала, а  не познакомилась с ним всего лишь неделю тому назад…

    Я теперь понимаю, с позиций прошедших лет,  что так всегда бывает, когда в человека влюбляешься at first sight – с первого взгляда, и это чувство оказывается настоящей любовью, а не влюблённостью или   простым увлечением и  флиртом.

   В тот вечер Ален познакомил меня со своими ребятами, которые жили вместе с ним в одной комнате. Его друзья, в отличие от моих подруг, проявили чувство мужской солидарности, если так можно выразиться, и друг за другом покидали комнату в связи с какими-то «обстоятельствами», вынуждающими их оставить наше приятное общество, при этом не забывая сказать, что были очень-очень рады со мной познакомиться.

   Когда мы с Аленом остались одни в замкнутом пространстве, ограниченном стенами их комнатки, то какое-то время было ощущение неловкости и стеснения… Ничто не приходило  мне в голову, что сказать ему или  о чём спросить.  Наверное, то же самое испытывал и  Ален.

   Тогда я подошла к столу, который стоял не посередине комнаты,  как у нас,  в нашей комнате,  а  ближе к единственному окну, давая возможность ребятам дольше работать за столом, не включая электрического света. Видно было, что студенты-медики более рационально подошли к использованию  дневного  света,  чем мы. Я увидела много листов с изображением внутренних человеческих органов.  На одних листках было чёрно-белое изображение внутренних органов, а на других  – изображение органов, уже раскрашенных цветными карандашами…

– Что это такое? – поинтересовалась я  у Алена.

– Эти картинки Вы имеете в виду? – уточнил он.

– Я бы не назвала их картинками…Такое ж-y-y-у-ткое зрелище!

Д-а-а-а…Медицинская профессия определённо не для меня. Я бы никогда не стала врачом, хотя моя мама была врачом…

– Почему "была"? Она сейчас не работает врачом? – спросил меня Ален.

– Мамы …больше …нет… Её не стало 2 года тому назад, – ответила я, и на какое-то время в комнате наступила гнетущая тишина.

   Первым после затянувшегося молчания заговорил Ален:

– Извините, я не знал. Это очень тяжело – остаться без матери… в любом возрасте это тяжело…

– Я постепенно начинаю привыкать к мысли о том, что её больше нет и НИКОГДА  больше не будет, – постаралась я быстро прервать  его речь, чтобы он не ощущал себя виноватым за заданный вопрос. – Раньше, когда она была ещё жива, она редко мне снилась по ночам, а теперь стала сниться чаще, живая, счастливая и всегда весёлая…

– Вот мой брат, Валентин, – продолжала я, – пошёл по стопам нашей мамы. Он стал врачом. Я последовала примеру своего отца. Я собираюсь стать переводчиком в "Интуристе", или в каком-нибудь НИИ в патентно-лицензионном отделе, или,  на худой конец, преподавателем английского и французского языков.

– А где Ваш брат учился, здесь или в другом городе? – поинтересовался Ален.

– И здесь и в другом городе…

– А я не смогла бы стать врачом, даже при всём моём желании продлить семейную династию врачей, – старалась я продолжить свою речь, прерванную Аленом. – Мне страшно видеть кровь, я бы не вынесла такое состояние, когда надо каждый день на работе и всю жизнь сталкиваться с чужой бедой, горем, болезнями и болячками. Можно умом тронуться или стать психически больной от постоянных нервных стрессов и людских бед.

– Д-а-а-а… наверное,  Вы правы. Врач – это такая профессия, которая не каждому под силу. Здесь нужны крепкие нервы и здоровая психика.

– А у Вас нервы крепкие, как стальные канаты?

– Что такое "канаты"? – с удивлением спросил Ален.

– Ой! Я и забыла, что Вы – иностранец и не все наши слова знаете и понимаете. Ещё раз делаю Вам комплимент – Вы так хорошо говорите по-русски, что я забываю, что Вы – не русский…

– Ещё пока никто не жаловался, – как настоящий русский, ответил Ален.

– А из-за чего на Вас можно жаловаться? – не уловила я смысла сказанных им слов.

– На то, что я – нервный… На то, что у меня некрепкие нервы.

– Ах, Вы э-э-э-то  имеете в виду? – в ответ засмеялась я.

– Так что это за жуткие картинки? – продолжала я спрашивать Алена, ближе подходя к столу у окна.

– Это наша контрольная работа. Нужно все внутренние органы раскрасить разными цветными карандашами, как это показано в учебниках анатомии. Красным карандашом нужно покрасить всю кровеносную систему – сосуды, капилляры, артерии, вены… Мы, как будущие врачи,  должны отлично знать человеческий организм до мельчайшего сосудика, – поясним мне Ален.

    На столе так много лежало листов с изображением внутренних человеческих органов, что мне стало ясно – без моей помощи (учитывая то, что на его свидание со мной ушло часть времени, запланированного для выполнения этого задания) ему не справиться с этой домашней работой, и тогда я предложила ему свою помощь.  Мы, как начинающие художники, вооружились карандашами и красками и принялись за "натуру".

    Хотя я и не выносила вида крови, я всё же изъявила желание раскрасить кровеносную систему в организме человека и справилась с этой задачей на «отлично».  Ален был доволен результатами моего труда, а потом, на следующий день, был доволен нашим, совместным с Аленом,  трудом и сам преподаватель по анатомии, поставив Алену "отлично" за нашу первую пробу пера и кисти, вернее, цветного карандаша.

   Наше свидание пролетело очень быстро и, главное, очень плодотворно для Алена – и свидание прошло на "высоком уровне", и  контрольное домашнее задание было совместно выполнено на "5".

Когда Ален внимательно, как это бы сделал сам преподаватель,  исследовал результаты моего кропотливого труда, он выразил свою уверенность в том,  что я могла бы успешно учиться в медицинском институте и стать его коллегой, на что я ответила: "Талантливый человек во всём талантлив", похвалив самою себя и рассказав ему, как 4 месяца тому назад в летнюю сессию на "отлично" сдала экзамены по медицине, в том числе и экзамен по фармакологии, а это – не из легких дисциплина.

    И тут я поведала Алену про свой печальный случай на практическом занятии по хирургии.  Д-а-а-а,   даже такое бывало в нашей студенческой жизни.

    Дело в том, что у нас в университете была военная кафедра, на которой наши ребята-однокурсники готовились к "военному делу", а нас, женскую часть курса, в эти часы обучали медицине.

    Планировалось, что в случаях Гражданской Обороны (когда в жизни  наступит такой случай, не дай Бог) мы будем призваны Родиной помогать врачам и справляться со своими обязанностями в качестве медицинских сестёр.

    Медицина у нас началась на 2-м курсе и закончилась  на 3-м курсе.  Таким образом, за 3 года мы прошли полноценный курс обучения по программе медицинского училища. Труды наши были вознаграждены вручением Дипломов  медсестёр  ГО. Этот курс оказался очень полезным  для нашей дальнейшей жизни. Мы, действительно, получили ценные знания по медицине и некоторые навыки медсестёр, которые в жизни всегда являются не лишними.

    Если бы ни эти занятия по медицине, я бы сейчас, в своей сегодняшней жизни, не смогла бы лечить свою любимую кошку Люсю и дочкину кошку Мусю,   делая им уколы в холку и внутримышечно в бедро.

    У нас были не только лекции по медицине – по инфекционным заболеваниям и по хирургии, но также и практические занятия по этим дисциплинам, которые, если мне до сих пор не изменяет моя девичья память, проводились в 1-й городской больнице   Краснодара, где потом, спустя 3-4 года, такие же практические занятия были и у Алена.

   Когда я говорила Алену о том, что медицина – не моё призвание, и вряд ли когда-нибудь она (медицина) могла им стать, я имела в виду как раз случай на практическом занятии во время операции в этой городской клинике.

    Мы должны были после лекции по хирургии прямо там, в больнице, присутствовать на операции.

    В тот день, опаздывая на занятия по медицине в больницу, которая находилась очень далеко от нашего университета, я не успела позавтракать и поехала, естественно, голодной.

    В тот день и час в хирургическое отделение привезли на "скорой помощи" молодого парня, рабочего-строителя, который упал с высоты 3-х или 4-х этажного строящегося здания и при падении пробил свою голову металлической цепью, состоящей из звеньев очень большого диаметра.

  Нас позвали в «операционную», чтобы мы наблюдали за действиями хирурга и тем самым учились на его примере, что и как надо было делать во время операции.

   Естественно, никто из нас никогда бы в жизни не был готов к такой работе, даже в случае острой необходимости во время Гражданской Обороны, но присутствовать на операции мы обязаны были, в противном случае, мы бы не получили "зачёт" по медицине.

  Я с Ириной и с другими моими однокурсниками вошла в "операционную»,  когда врач-хирург, манипулируя своими многочисленными хирургическими инструментами,  что-то делал около разбитого виска пострадавшего парня.

На какое-то мгновенье мне показалось, что мозг оперируемого пациента "закипел" и, пенясь вместе с кровью, стал вытекать из пробитой раны на черепе… Тут мне становится плохо…Всё вокруг меня из цветного превращается сначала в серый, потом в чёрный цвет. Голос хирурга, комментирующего для нас свои действия, и шепот моих девчонок куда-то удаляются  и затем совсем стихают.  Последнее, что до меня донеслось, это чей-то испуганный голос: "Ой! Что это с ней?", и больше я ничего не видела, не слышала и не чувствовала…

   Когда я очнулась, то не сразу поняла, где я нахожусь, что со мной случилось, и кто со мной сейчас находится рядом. Потом слышу Иришкин тревожный голос: "Оля, что с тобой?  Тебе плохо?» .Понимаю, что жива, ещё нахожусь на этом свете, и что рядом со мной -Ирина.

– Ой! Какие мы  н-е-е-е-жные!  Если не выносишь кровь, то нече  было в медицинский поступать, – услышала я чей-то незнакомый голос позади кушетки, на которой я лежала, и этот голос исходил из существа в белом халате, которое сидело на стуле за столом в «ординаторской».

– А мы не из мединститута, – встала на мою защиту верная подруга.

– Как это не из мединститута? – продолжал на нас с Ириной нападать всё тот же голос существа в "белом".

– Мы из университета, а здесь мы находимся на практике, – ещё слабым голосом поддержала я нашу с Ирой словесную оборону.

– А-а-а-а, – протяжно  и понятливо и на этот раз даже жалостливо посочувствовал нам с Ириной всё тот же голос. – Ну, раз так, то и понятно. Поговорю с вашим руководителем, пусть позволит вам не присутствовать на практических занятиях.  А что тебя так уж испугало? – продолжал интересоваться голос.

– Я испугалась, когда мозг вытекающий увидела… Не каждый день с таким сталкиваешься, – ответила я.

– Глупенькие! Какой там мозг! Если бы были настоящими медиками, то знали бы, что предварительно рану обрабатывают перекисью водорода – вот вам и «кипящий» мозг с кровью…

  Об этом случае я и поведала Алену в тот вечер. Похоже, что после моего рассказа, я как-то ближе стала ему. Наверное,  ему просто, по-человечески, меня стало жалко – он ко мне приблизился, чтобы посмотреть последний, разукрашенный мной рисунок, и так наклонился близко ко мне, что я почувствовала дурманящий запах его импортного мужского одеколона и …его дыхание.

Он даже не притронулся, не прикоснулся ко мне, только приблизился на несколько см ближе, чем обычно… и у меня закружилась голова, и голос мой стал срываться, будто я заикалась…

   К сожалению, надеюсь, к общему сожалению, наше второе свидание пролетело очень быстро, но очень плодотворно для  Алена – и свидание прошло на "высоком уровне", и  контрольное домашнее задание было совместно выполнено на "5".

    Наши встречи с  Аленом  не были частыми. Мы виделись 1 или 2 раза в неделю и обычно в выходные дни. У  Алена был очень тяжёлый 1-й курс обучения, а у меня был последний курс, тоже не из лёгких – впереди  ждали государственные экзамены и диплом. Учитывая, что я планировала получить красный диплом, заниматься приходилось во  сто крат  больше, чем тем студентам, которые шли на обычный диплом.

     Так проходил в учёбе, в  свиданиях, в счастье и в радости месяц за месяцем. С каждым днём, с каждой встречей Ален становился для меня человеком, без которого я уже не могла жить и не представляла свою жизнь без него.

     До сих пор помню тот октябрьский день, когда Ален приехал во 2-й раз ко мне в общежитие.

    Это стал знаменательный и памятный день в моей судьбе. Казалось бы, что такого особенного в том, что он в тот вечер сделал мне "маленький" подарок, но подарок оказался не простым, а как показала моя дальнейшая жизнь, подарок стал судьбоносным.   Он стал для меня не просто подарком, а моим талисманом.

     Когда Ален приехал во 2-й раз на свидание, он опять выглядел каким-то смущенным и робким. Оказывается, он собирался сделать мне маленькие подарки, но не знал, как об этом мне сказать.

    В день нашего первого свидания я попросила Алена подарить мне свою фотографию, чтобы она постоянно была перед моими глазами. Я боялась, что опять черты лица Алена не всплывут в моей памяти, когда я захочу мысленно представить его лицо, как однажды уже случилось.

   Я подумала, что он забыл про мою просьбу, вот поэтому и ведёт себя так растерянно.

– Ален, Вы привезли с собой фотографию? Я так хочу  поскорее  её увидеть, – спросила я Алена и тем самым вывела его из смущённого состояния. Мой вопрос, как нельзя  кстати, подошёл к создавшейся ситуации.

Ален быстро достал из внутреннего кармана пиджака какой-то маленький пакетик и вытащил завёрнутые в красивую обёрточную бумагу какие-то предметы. Что-то ярко сверкнуло в лучах электрического света на ладони Алена. Я ахнула, когда увидела красивый кулон на серебряной цепочке, составленной из крупных, необычной формы, звеньев. Кулон представлял собой 8-угольную серебряную звезду с крупным, переливающимся внутри звезды камнем, напоминающим изумруд.

Камень был довольно крупным, диаметром в 2 см, он был так хорошо огранен, что его грани блестели, сверкали и переливались в лучах света, как бриллиант чистейшей воды.

– Это м-н-е-е-е-е?! – спрашивая и одновременно удивляясь, выдохнула я.

–Да, я хочу тебе сделать маленькие подарки, – как-то естественно и непринуждённо Ален перешёл на "ты". – Я думаю, что таких вещей нет ни у одной девушки не только в Краснодаре, но и во всём Союзе. Я их купил у себя в Ливане.

Потом он достал ещё один подарок – брошь в виде бабочки с тельцем из какого-то полудрагоценного камня и с золотыми крылышками, на которых блестели, как маленькие бриллианты, разноцветные камешки.

Наконец Ален достал из другого внутреннего кармана какой-то документ, напоминающий студенческий билет, и протянул мне на своей вытянутой руке фотографию, размером 3см на 4 см. Я была счастлива!!!

Дороже этих "драгоценностей" (хотя они и не тянули на то, чтобы называться "драгоценностями" в прямом смысле этого слова) у меня ничего в жизни не было ни до того дня, когда Ален сделал мне свои подарки, ни после…

Я их берегла, как зеницу ока. Они и до сего момента каждый день радуют и восхищают мои глаза и душу.

Спустя много лет все военные, друзья и сослуживцы моего мужа, когда видели этот кулон на длинной серебряной цепочке, сначала думали, что у меня на шее висит Орден Александра Невского, который присваивают гражданам страны только за великие военные заслуги перед Отечеством.

Сам того не ведая, Ален в тот вечер подарил мне Орден за "великую заслугу" – за мою Любовь к нему, длиною в жизнь мою.

–Я буду называть этот кулон "Звездой Шерифа", – сказала я тогда Алену.

– Можешь его называть, как захочешь… только хочу, чтобы ты никогда меня не забывала, и чтобы этот кулон всегда напоминал тебе обо мне, – как-то грустно выразил своё пожелание и напутствие Ален.

Его слова оказались пророческими – я никогда не забывала Алена и мою первую любовь к нему.

Этот кулон как будто обладал какой-то магической силой. Он был не просто подарком, он стал моим талисманом, дающим мне ощущение близости, какой-то внутренней духовной связи с человеком, который подарил мне этот предмет, но сам исчез из моей жизни на долгие 33 года.

Кулон не просто давал мне ощущение близости к любимому человеку, но являлся сам своеобразной духовной связью, которая соединяла меня с дорогим человеком в течение тех долгих лет, что я прожила в разлуке с ним.

Он, будто живое и разумное существо, однажды, 13 сентября 1980 года, своим немым языком дал мне понять, что разорвалась та невидимая связь, которая столько лет меня соединяла с моим любимым человеком… Но об этом я узнала лишь 33 года спустя…

Вот и сейчас, когда я пишу эти строчки, кулон Алена висит на самом видном месте в моей квартире – на медной ручке дверцы от серванта, входящего в комплект моего мебельного гарнитура из испанского ореха.

В такой, как сейчас, ясный и солнечный день камень кулона, отражая попадающие на него лучики солнца, сверкает и играет своими многочисленными гранями, как крупный бриллиант.

В нашей с Аленом жизни то были самые счастливые и безоблачные дни, заполненные любовью, радостью, заботой друг о друге и постоянным невыносимым ожиданием встреч с самым дорогим и близким мне человеком.

Через месяц наступил первый праздник в нашей жизни – 7 ноября. Тогда мы всей страной отмечали 57-ю годовщину Великой Октябрьской социалистической революции. С утра я, как и Ален, пошла со своими однокурсниками в демонстрации по главной улице Краснодара – ул.Красной, а потом я поехала к Алену в общежитие, где мы продолжали отмечать у них праздник, но уже по-другому – "по-русски", с большим угощением на праздничном столе и, конечно же, не без употребления "национального" 40-градусного напитка, после чего начинаются песни, танцы и выяснения отношений: "Ты меня уважаешь?".

Но студенты-медики– народ культурный, поэтому празднование 57-й годовщины Великого Октября прошло в допустимых рамках приличия, если не считать, что все ребята, как сами хозяева, так и их гости, были пьяны, кроме нас с Аленом. Правда, мы с Аленом тоже были "пьяны", только по другой причине, и нашим "зельем" был не 40-градусный напиток, а любовь…

А впереди нас ждал ещё один праздник – праздник всех праздников, Новый Год, волшебный, весёлый и самый любимый праздник у нашего народа.

Однако Ален не захотел встречать Новый 1975 год в нашем общежитии, куда я его уже заранее пригласила.

Ален хотел проводить Старый год, когда мы с ним познакомились, и встретить Новый год вместе со мной и с его друзьями у них в комнате. Мне было всё равно, где и с чьими ребятами и девчонками отмечать праздник, главное для меня – быть в этот день вместе с Аленом.

Помню, как 31 декабря за 4 часа до наступления Нового Года я более 1.5 часа добиралась на трамвае до общежития Алена.

На улице было очень холодно, с каждой минутой крепчал мороз, но настоящая зима со снегом и метелями ещё не наступила в тот декабрь.

Все улицы и дома в городе, а также дороги, газоны и земля были непривычно для зимнего месяца серыми и чёрными. На них уже давно должен был лежать снег, а вместо этого – голая почва, скованная морозом, и только кое-где на поверхности земли сохранилась пожелтевшая ещё осенью трава и упавшие с деревьев редкие серо-коричневые, почти уже сгнившие, листья, случайно зацепившиеся за промёрзшие кочки земли и таким образом уцелевшие на поверхности почвы.

За несколько дней до этого дул сильный северный ветер, который срывал и сдувал с земли опавшие листья и вихрем, как в смерче, прибивал их к стенам домов и заборов, являющихся естественным барьером на пути у гонимой ветром осенней листвы.

Когда я подъезжала к зданию общежития, то с небес что-то стало падать – мелкое, колющее и обжигающее. Это "что-то" трудно было рассмотреть, "оно" было настолько микроскопично малым, что невооруженным глазом увидеть было просто невозможно.

Я приехала к Алену в самый разгар подготовки к празднованию Нового Года.

В такие дни студенческие общежития напоминают растревоженный улей – студенты, как пчёлы, снуют, носятся, как угорелые, летают по коридорам с этажа на этаж общаги, влетая и вылетая из комнат, как из ульев, и из всех помещений, какие только были в здании корпуса.

Это хаотичное, на первый взгляд, бесцельное и бессмысленное движение студенческой массы в канун Нового Года напоминало "броуновское" движение…

Но за несколько минут до боя курантов на Кремлёвской Башне суета, шум и беготня по коридорам и комнатам прекращались. Все собирались в комнатах по своим компаниям за праздничными столами в ожидании знакомого до боли каждому советскому человеку боя курантов… Потом долгожданный бой часов, гимн Советского Союза, наши громкие "ур-а-а-а", "ур-а-а-а", звон бокалов, наполненных доверху "Советским Шампанским" или звон рюмок и стаканов с русской водкой.

После первого тоста и закусывания снова шум, радостные возгласы и крики с поздравлениями, пожеланиями друг другу счастья и любви, но уже это происходило опять в коридорах и на 1-м этаже, где обычно проводились танцы.

В тот новогодний вечер все мои тосты, которые я не произносила вслух, были только за Алена, за нашу любовь и за то, чтобы мы никогда с ним не расставались.

Этот новогодний вечер запомнился мне на всю жизнь ещё и тем, что Ален был очень счастливым, весёлым, заботливым и нежным со мной. Его поцелуи были такими же страстными, дурманящими, кружащими мою голову и уносящими меня в мир грёз, удовольствий и наслаждения, как и его самый первый поцелуй, который произошёл совсем незадолго до Нового Года.

Когда мы познакомились с Аленом, у меня и в мыслях не было, что он так "быстро", через 1.5 месяца после нашей первой встречи, меня поцелует.

Сейчас такое кажется почти невероятным, и многие даже в это не поверят, но тогда было другое время… хотя и в те времена были "исключения", когда молодые люди целовались в первый вечер своего знакомства. Сейчас же это является нормой поведения у современной молодёжи, а "исключением" из нынешних правил как раз являлся бы наш случай.

Каждый раз, когда Ален лишь только дотрагивался до моего плеча, прикасался к моей руке или к талии, по всему моему телу пробегала предательская дрожь, которая выдавала моё возбуждённое состояние, и по всей коже моего тела бегали мурашки, а вслед за этим наступал озноб, и, наверное, поднималась температура…

Так прошёл мой первый Новый Год с любимым человеком.

Я возвращалась к себе домой, к своим девчонкам, радостная и счастливая. Мне тогда казалось, что и Ален любит меня, и большего счастья в жизни для себя я не представляла и не желала.

Казалось, НИЧТО не предвещало беду…

Утром, когда я вышла от Алена на улицу, я глазам своим не поверила – всю землю, дороги, деревья и крыши домой покрывал девственно чистый белый снег.

В то раннее предрассветное утро мои следы были не первыми, но первыми че-ло-ве-чес-ки-ми следами на запорошенной снегом дорожке, ведущей к остановке трамвая, который должен был меня через 1.5 часа доставить в Черёмушки к моему студенческому городку. Естественно, что в тот момент я была первым и единственным какое-то время пассажиром в том первом трамвае, подошедшем к остановке.

Бездомные уличные собачки уже успели потоптать своими лапами снег около входа в общежитие в надежде и в ожидании, что им вынесут поесть косточки или что-нибудь даже повкуснее с праздничных столов обитателей этого здания.

Не зря мы считаем Новый Год сказочным и волшебным праздником. Словно по велению волшебной палочки ровно в полночь с 31 декабря на 1 января крупными хлопьями пошёл пушистый первый снег в ту зиму.

Несколько лет спустя, вспоминая празднование Нового 1975 года, я писала в своем стихотворении:

Осталось только вспоминать

Наш первый вечер, тот октябрь,

Безумство, радость первых встреч,

Что не смогли с тобой сберечь…

Наш Новый Год в кругу друзей,