Обречённые Души: Баллада о Веспере

Звук удара был глухим, как удар молота по тыкве. В глазах Веспера вспыхнули ослепительные белые звёзды, а затем мир накренился, поплыл и резко погас, погрузившись в бездонную, беспросветную тьму.

Сознание возвращалось мучительно и долго. Сначала это была только боль — тупая, раскатистая, бьющая в виски волнами. Потом к боли добавились звуки: далёкий грохот, резкие крики на чужом языке, чей-то плач. И запахи. О, Боги, запахи! Теперь они были в тысячу раз сильнее, концентрированные и удушающие — гниль, моча, страх, пот.

Веспер попытался открыть глаза. Ресницы слиплись. Когда ему это удалось, мир предстал перед ним в искажённом ракурсе. Он лежал на боку на грязной, утрамбованной земле. Прямо перед его лицом были толстые, сырые деревянные брусья, покрытые лишайником и какими-то тёмными пятнами. За ними маячили другие такие же брусья. Решётка. Клетка.

С трудом, с каждой мышцей, протестующей от боли, он приподнялся на локте. Голова раскалывалась. Латы с него сняли, оставив в только потную, грязную рубаху и штаны. Меча, конечно, тоже не было.

Клетка была переполнена. Он увидел десятки лиц — бледных, испачканных, с пустыми глазами. Мужчины, женщины, даже пара детей, прижавшихся к матери. Все они были разной расы — люди, пара низкорослых, крепких дварфов с обритыми в знак позора бородами, даже один эльф, его изысканные черты искажены гримасой страдания и унижения. В глазах у всех читалась одна и та же история: сломленность. Животный, притуплённый ужас сменился здесь апатией обречённого скота.

Веспер почувствовал приступ тошноты. Не от вони. От этого молчаливого отчаяния. Он попытался встать, опереться о стенку клетки. Со звоном, который отозвался в его голове новым ударом боли, натянулась короткая, толстая цепь, прикованная железным ошейником к его шее. Другой её конец был намертво вделан в центральный столб клетки.

Злость, горячая и беспомощная, ударила в него. Он дернул цепь изо всех сил. Железо скрипнуло, но не поддалось. Ещё рывок. И ещё. Кожа на шее запылала под железным ободком.

— Эй, новичок, — раздался хриплый, усталый голос справа. — Не трать силы. Лопнешь как минтай, а они даже не заметят.

Веспер обернулся. В самом углу клетки, в тени, отбрасываемой навесом, сидел человек. Вернее, то, что от него осталось. На нём были потрёпанные, некогда добротные, а теперь покрытые грязью и кровью остатки кольчуги и железной брони. Его лицо скрывала густая, спутанная борода, проседь в которой была заметна даже в полумраке. Но не это бросалось в глаза. Бросались в глаза его руки — большие, сильные, покрытые старыми ожогами и шрамами от ударов, лежащие сейчас на коленях совершенно расслабленно, в полной капитуляции. И его глаза. В них не было ни страха, ни злобы, ни надежды. Там была пустота. Глубокая, бездонная пустота выгоревшего неба после битвы, в которой проиграли всё.

Веспер перевел дух, пытаясь унять боль и ярость.

— Как... как тебя зовут? — выдавил он, голос звучал сипло и непривычно. — Как ты оказался здесь?

Человек медленно, будто с огромным усилием, перевёл на него взгляд. Взгляд скользнул по лицу Веспера, по его крепким кузнецким рукам, задержался на ярости, ещё не угасшей в его глазах. И в тех пустых глазах на миг мелькнуло что-то — не сочувствие, а скорее усталая насмешка над этой юной, глупой энергией.

— Какая тебе, пацан, разница? — голос его был плоским, как поверхность мёртвого озера. — Имя здесь никому не нужно. Ты теперь номер. Как и все. Не забивай голову ерундой. Привыкай. Или сойдёшь с ума быстрее.

— Мы сбежим отсюда, — сказал Веспер, и в его голосе снова зазвучала та самая стальная нота, что была у ворот. Он говорил это не только пленнику, но и самому себе, заклиная свою собственную веру. — Вместе. Со всеми, кто сможет.

Уголки губ незнакомца дёрнулись. Это было подобие улыбки, но в ней не было ни капли тепла или надежды. Это была улыбка скелета.

— Вот и беги. — Он махнул своей сильной, но безвольной рукой. — Но без меня. И без них. — Он кивком обвёл других пленников. — Они уже давно здесь. Они сдались. Они лишь ждут, в чью миску их бросят сегодня. Беги, если можешь. Покажи свой фокус. Мне будет интересно посмотреть.

— Почему? — не сдавался Веспер, чувствуя, как его собственная решимость наталкивается на эту ледяную стену отчаяния и уходит в песок. — Почему ты не хочешь даже попробовать? Ты же воин! Я вижу по рукам, по броне...

— Воин? — незнакомец тихо, но горько рассмеялся, и звук этот был похож на сухой треск ломающихся костей. — Воин там и остался. В пепле. Вместе со своим отрядом, своим знаменем и своими глупыми идеалами. Здесь нет воинов. Здесь есть мясо. А я... — он замолчал, и пустота в его глазах сгустилась до абсолютной черноты, — я уже давно мёртв. Просто ещё не упал.

Он отвернулся, уставившись в щель между досками, в тусклый свет дня, пробивавшийся в это царство страдания. Разговор был окончен.

Веспер откинулся на грубые дочатые стенки клетки. Цепь болезненно натянулась. Боль в голове отступила на второй план, сменившись новой, более острой болью — болью от осознания. Он был в ловушке. Без оружия, без доспехов, прикованный, в окружении сломленных людей. И его единственный потенциальный союзник в этом аду был живым трупом, похоронившим себя заживо.

Он посмотрел на свои руки. Руки кузнеца. Они должны были держать молот, создавать, чинить. А теперь они были бесполезны. Впервые с момента ухода из Риверстоуна он почувствовал семя настоящего, леденящего душу отчаяния. Оно пробивалось сквозь ярость, как ядовитый росток сквозь камень.

Что теперь, отец? — мысленно спросил он пустоту за решёткой. Как быть умнее теперь?

Ответа не было. Был только запах рабства, стоны пленников и тяжёлое, безразличное дыхание человека в углу, который давно перестал ждать спасения.

Глава 4: Эльфийские войны.

В мире, где судьбы народов переплетаются в бесконечном, часто жестоком танце союзов и распрей, история эльфов стала самой стремительной и горькой трагедией. Всего несколько десятилетий назад — миг по меркам их долгой жизни — лесные и тёмные эльфы были единым народом, скреплённым не просто договорами, а кровными узами, общей историей и магией, пронизывающей корни их мира. Они называли друг друга «куна-вел'ан» — дети одной сумеречной зари. Но яд предательства, закапанный в самый корень их единства, отравил его так глубоко и стремительно, что теперь, глядя на выжженные границы и затуманенные ненавистью взгляды, казалось, эта вражда длится целую вечность.

Лесные эльфы, хранители солнечных полян и тысячелетних дубрав, где свет, казалось, превращался в плотное, зелёное золото, делились с сородичами дарами земли. Их летние празднества, когда воздух дрожал от гимнов Зелёной Стихии, были открыты для всех. Они приносили в общие амбары зерно, фрукты, целебные травы, рецепты которых передавались из поколения в поколение. Их магия была магией роста, исцеления, гармонии с дыханием леса.

Тёмные эльфы, повелители таинственных подземелий, туманных долин и скалистых ущелий, где звёзды казались ближе, а тени — глубже, одаривали союзников плодами земли иного рода. Из недр они добывали редчайшие руды, которые светились внутренним, холодным светом. В их кузнях, где пламя питалось не древесиной, а магическими кристаллами, ковалось оружие и доспехи несравненной прочности и лёгкости. Их магия говорила с духами камня, с силами сжатия и концентрации, с тайнами, скрытыми от яркого солнца.

Плечом к плечу они стояли против общих врагов — людских орд, жаждавших их земель, оркских полчищ, не знавших пощады, демонических всполошей из мировых разломов. Их союз был не договором, а симбиозом, прекрасным и хрупким, как узор из инея на паутине.

Но всё рухнуло в одночасье. И причиной стал не голод, не спор о земле, а яд, созревший в одном-единственном сердце.

Принц Патри Экри , второй сын и маладший наследник короля лесных эльфов Патринара, с юных лет носил в душе червоточину. Его отца, мудрого и осторожного правителя, он считал слабым за его стремление к миру. Аристократическая бледность и сдержанные манеры тёмных сородичей казались принцу признаком не благородства, а скрытой мертвенности, холодного коварства. Он видел в них не союзников, а паразитов, тянущих соки из его солнечного мира.

Когда Патринар, после долгих лет переговоров, скрепил новый, ещё более тесный договор с правителем тёмных эльфов, Вейвером IV, яд в сердце принца достиг точки кипения. Он увидел в этом не укрепление союза, а капитуляцию. И тогда он узнал о величайшей и самой охраняемой реликвии тёмных эльфов — «Свитке Лунного Безмолвия». Легенда гласила, что в нём содержалось заклинание истинного, незыблемого бессмертия, дарованное древними богами в награду за верность. Для Патри это стало навязчивой идеей. Он увидел в нём не мудрость, а оружие. Оружие, которое должно принадлежать ему — истинному наследнику солнца и жизни.

С немыслимым коварством и помощью немногих преданных фанатиков, разделявших его ненависть, он проник в самое сердце вражеских земель — в Святилище Лунных Теней, высеченное в недрах горы. Он не просто украл свиток. Он осквернил храм, пролив кровь его безмолвных стражей-аскетов, чьи жизни были посвящены лишь охране этой тайны.

И затем, на центральной площади столицы лесных эльфов, Эл'Амарила, перед лицом своего потрясённого отца, перед придворными, перед простым народом, Патри Экри совершил немыслимое. Развернув древний пергамент, испещрённый письменами, которые жгли глаза, он прочёл запретные слова вслух. Он не стремился к бессмертию для своего народа. Он жаждал доказать своё превосходство, вырвать у тёмных эльфов их сокровенную силу и бросить им в лицо.

Древняя магия, никогда не предназначенная для эльфийской сущности и оберегаемая именно поэтому, исказилась. Вместо тихой вечности из свитка вырвался хаос. Магический вихрь, слепой и разрушительный, пронёсся по площади, а затем и дальше. Он не дарил жизнь — он ломал её ткань, сея мгновенное безумие среди тех, кто слышал слова принца и вожделел обещанного дара. Война вспыхнула не на границе. Она вспыхнула в сердце столицы, в тот же день, похоронив под обломками доверия, дружбы и родства многовековой союз. Патринар, пытавшийся остановить сына, был сметён первой же волной магического безумия своих же подданных. Патри Экри, охваченный экстазом мнимой победы, стал знаменем для тех, в ком его поступок разбудил самые тёмные инстинкты.

С тех пор кровавые стычки на границах стали ужасающей, кровавой нормой. Лесные эльфы, расколотые на сторонников мира (теперь объявленных предателями) и ярых последователей «Пути Патри», сами стали своей собственной тенью. А тёмные эльфы, видевшие в осквернении святыни и краже величайшей тайны акт беспримерной подлости, ответили яростным, холодным гневом.

Один из таких боёв, рядовой и от того ещё более мрачный, разгорелся на опушке Священных Рощ — некогда нейтральной, общей для молитв территории. Небольшой отряд лесных эльфов под командованием мастера Некера получил приказ не дать разведотряду тёмных эльфов прорваться к ближайшему поселению Виндхил, где ещё оставались мирные жители, не успевшие или не пожелавшие эвакуироваться.

— Мастер, — голос его ученика, Фара, был напряжён, как тетива лука, готового выпустить стрелу. Он стоял рядом, скрытый ветвями старого тиса, его глаза выискивали движение в лесной полутьме. — Мы должны эвакуировать гражданских до того, как враг доберётся до деревни. У нас ещё есть немного времени.

Некер, чьё лицо в покое напоминало отполированный речной камень — гладкое, непроницаемое, с глубокими тенями в уголках глаз, — не отвёл взгляда от тропы. Его поза была абсолютно расслабленной, дыхание ровным и беззвучным.

— Мы не допустим их проникновения туда, Фар. Это наш долг. И наш щит.

— А если они всё-таки прорвутся? — не унимался ученик, в голосе которого сквозила не трусость, а тяжесть ответственности за чужие жизни. — Перестраховка ведь никогда не помешает? Мы можем отправить двух лучников, чтобы они подняли тревогу и начали вывод людей.

— Не в этом случае, друг мой, — спокойно, почти мягко ответил наставник. В его тоне не было упрёка, лишь твёрдая, как гранит, убеждённость. — Любая попытка отступления, даже для спасения, сейчас будет воспринята паникёрами в самой деревне как сигнал к бегству. Поднимется хаос. И тогда мы потеряем не только поселение, но и контроль. Мы должны быть не подвижной преградой, а скалой. Неприступной. О которую разобьётся их прилив. Только так мы спасём и деревню, и свой дух.

— Хорошо, будь по-вашему, мастер, — кивнул Фар, подавляя в себе остатки тревоги. Он доверял Некеру безоговорочно. Это доверие было выковано в годах тренировок, где каждый удар, каждый блок, каждый час медитации приближал его к пониманию бездонной глубины спокойствия учителя.

Спокойствие Некера было не просто маской или тренировкой духа. Оно было живым инструментом, отточенным до совершенства. Мастер настолько проник в тайны собственного тела, что научился ощущать и волевым усилием направлять ток крови в своих жилах. В бою он мог ускорить его, добиваясь вспышечной скорости реакции, когда мир вокруг словно замедлялся. А в минуты подготовки или размышлений — замедлить до почти полной остановки, вводя себя в состояние глубочайшего медитативного покоя, где каждая клетка отдыхала, а ум становился кристально ясным. Такое умение было редкостью даже среди величайших эльфийских воинов и считалось вершиной телесной и ментальной алхимии.

Решение Совета Старейшин навязать ему ученика было для Некера неожиданностью и личным неудобством. Он был путём отшельника, искателем пределов собственных возможностей. Его постоянные тренировки с уникальным клинком, в гарке которого пульсировал изумрудный кристалл Силы Роста, и часы уединённой медитации были направлены на одну, всепоглощающую цель: стать абсолютной, лучшей версией себя. Преодолеть все внутренние ограничения.

Ему не оставили выбора. Никто, даже сам Некер, не знал наверняка, чем было вызвано решение Совета. Возможно, мудрецов тревожила его почти фанатичная, отрешённая от мира преданность самосовершенствованию. Они могли опасаться, что однажды он познает нечто, что заставит его уйти за грань, откуда нет возврата, или, что ещё хуже, бросить вызов самой власти Старейшин, увидев в ней ограничение. Или же они просто не видели смысла в том, чтобы столь великое, выстраданное мастерство не было передано новому поколению в эти тёмные времена.

Появление Фара нарушило уединение, но не погасило пламя жажды познания в Некере. Оно просто обрело новую форму — теперь он стремился отточить не только свой дух и тело, но и дух своего ученика, выковать из него такой же совершенный инструмент. Фар, в свою очередь, полностью разделял стремление наставника, горел тем же чистым огнём преданности искусству. Но его не обуревал тот же отрешённый, почти безжалостный фанатизм. В нём теплилась эмпатия, связь с миром, которая иногда, как сейчас, позволяла ему видеть ситуацию чуть шире, трезвее, человечнее.

Вскоре в земле под ногами послышалась дробь. Сначала тихая, как стук дятла где-то вдали, но быстро превращающаяся в нарастающий, ритмичный гул. Вскоре топот множества лёгких, быстрых ног стал ощущаться как мелкое землетрясение. И на опушке, из густых теней меж стволами, как материализовавшийся из самого мрака кошмар, возникли первые силуэты. Чёрные, отливающие синевой стальные латы, скрывающие лица за шлемами с узкими прорезями. Длинные, изогнутые клинки в руках. Враг. Не абстрактный «противник», а те, кого ещё недавно можно было встретить на общем рынке или попросить совета по магии камня. Они атаковали молча, без боевых кличей. Их тишина была страшнее любого рёва.

Но Некер был готов. Казалось, он не просто отреагировал — он предугадал сам момент и направление первой атаки. Когда первый тёмный эльф, словно тень, метнулся к нему, клинок мастера уже был на пути. Их оружия встретились не лязгом, а ослепительной вспышкой изумрудного света, от которой у нападавшего на миг свело судорогой мышцы. Некер не просто сражался. Он двигался как воплощённая стихия предвидения. Его меч был продолжением его воли, каждое движение — минимальным, точным и абсолютно смертоносным. Он не тратил силы на широкие замахи. Каждый его выпад, каждый блок, каждый шаг в сторону был частью единого, смертоносного танца.

Фар, выхватив свой собственный клинок с мерцающим зелёным самоцветом, бросился в бой следом. Ему было тяжелее. Его удары были сильны, но не столь отточены, движения — быстры, но не столь стремительно-неотвратимы. Он сражался с яростью и мастерством, но его бой был борьбой. Бой Некера был разрешением уравнения, где ответом всегда была смерть противника.

Остальные члены их небольшого отряда, маги зелёной стихии, не вступали в непосредственную схватку. Они сомкнули строй позади бойцов, их руки были вытянуты вперёд, а голоса сливались в низкое, гудящее пение. Воздух перед ними задрожал и сгустился, образовав полупрозрачный, переливающийся всеми оттенками зелени барьер. Ни один клинок, ни одна стрела тёмных эльфов не могла пробить эту живую стену. Их задача была — не дать никому прорваться к деревне, пока их капитан и его ученик разбирались с авангардом.

Битва была яростной, отчаянной, но недолгой. Спустя пять минут напряжённой, жестокой работы клинков, последний тёмный эльф рухнул на потревоженную, исхлёстанную траву. Тишина, наступившая после последнего вздоха, была оглушительной.

Поселение было спасено. Кровь его жителей не пролилась сегодня.

Но стоя среди тел недавних сородичей, среди которых могли быть знакомые лица с детства, Некер и Фар не чувствовали триумфа. Лишь тяжёлую, прогорклую горечь, смешанную с усталостью, которая проникала глубже костей. Это была горечь братоубийственной войны, которой не должно было быть. Войны, развязанной одним коварным, отравленным ненавистью сердцем принца, чьё имя они теперь не могли произнести без того, чтобы не почувствовать во рту вкус пепла.

Глава 5: учитель и ученик

Возвращение в главное поселение после стычки не принесло облегчения. Воздух в эльфийской столице, носившей имя Эл'Амарил («Корни Зари»), был густым не только от запаха хвои и цветущих ночных лиан. Его пропитывало напряжение — то самое, что висело над всем королевством, как низкое, грозовое небо. Каменные и живые, переплетённые с древними деревьями строения города казались притихшими. Эльфы, встречавшиеся по пути, двигались быстро, с оружием на поясе, их взгляды были остры и настороженны. Война из далёкой границы пришла сюда, в сердце, в виде паранойи и постоянной готовности к удару.

Мастер Некер и его ученик Фар, минуя заставы стражей, направились в Храм Магов Зелёной Стихии. Он возвышался не в центре города, а на его окраине, там, где рукотворные строения уступали место первозданной, древней чащобе. Храм не был построен — он был взращён. Могучие дубы и вязы столетиями сплетались по воле магов в арки, галереи и залы, их ветви образовывали своды, а корни — ступени и скамьи. Воздух здесь был иным: чистым, напоённым озоном после магии и тихим гулом самой жизни. Свет проникал сквозь плотный полог листьев, разбиваясь на миллионы изумрудных бликов, которые танцевали на резных деревянных панелях и отполированных камнях пола.

Это был главный храм Лесного Ордена. Подобных святилищ было разбросано по всем землям лесных эльфов множество — от величественных соборов, встроенных в гигантские деревья-титаны, до скрытых в глухих чащах скромных обителей. Но все они имели общее происхождение: их возводили на местах, очищенных от скверны. На развалинах логовищ нежити, на пепелищах гнёзд «порченых» — одичавших племён отверженных всех рас, что скатывались к каннибализму и тёмным культам в глубинах пещер и подземелий. Уничтожить такую нечисть считалось долгом любой цивилизованной расы. Храм на костях побеждённого зла был символом торжества порядка и жизни.

Лесной Орден управлялся Советом Старейшин, куда входили сильнейшие и мудрейшие маги. Но уже несколько лет его главой была не старая и опытная волшебница, а Церия. Юная, едва перешагнувшая двухсотлетний рубеж (что для эльфов равносильно двадцати годам у людей), она обладала могуществом, пугавшим даже ветеранов. Она сменила на этом посту своего учителя — Дирома.

Имя Дирома в этих стенах произносили шёпотом, если произносили вообще. Он был легендой. Тёмным эльфом, чья преданность Лесному Ордену когда-то не знала границ. Его меч, хранивший уникальный жёлто-фиолетовый кристалл, был символом надежды на примирение рас. Но в первые же дни войны, когда ядовитые семена ненависти, посеянные принцем Патри, дали всходы, Диром исчез. А затем объявился по ту сторону фронта. Для Ордена он стал олицетворением самого чёрного предательства. С тех пор о нём не было вестей — лишь слухи, страшные и отрывочные.

Едва Некер и Фар, отдав отчёт дежурному магу, переступили порог Зала Совета, как всё пошло не так. Зал, обычно погружённый в атмосферу размеренного, вечного спокойствия, был напряжён. Старейшины, сидевшие за U-образным столом из живого дерева, перешёптывались, их лица были озабочены.

Церия сидела во главе. Её осанка, обычно безупречно прямая, сейчас была скованной, пальцы судорожно сжимали подлокотники её кресла. Увидев входящих, она не стала ждать доклада. Она резко поднялась, и её лицо, обычно спокойное и сосредоточенное, как поверхность лесного озера, было искажено. Не гневом, не скорбью — животным, немым страхом, смешанным с яростной решимостью. Это выражение было настолько чуждым её обычной уверенности, что и мастер Некер, и его ученик Фар замерли на пороге.

— Это буду я! — вырвалось у неё, голос сорвался на высокой, почти истеричной ноте, оборвав любое приветствие. — Я должна его остановить! Только я смогу! Больше никто!

Она не назвала имён. Не нужно было. В зале воцарилась гробовая тишина. Старейшины переглянулись, но не произнесли ни слова.

Церия, не глядя ни на кого, стремительно прошла между ними, срывая с вешалки у двери свой лёгкий плащ. Она не объяснила, не отдала приказов. Она просто исчезла за дверью, оставив за собой вихрь недоумения и нарастающей тревоги.

Учитель и ученик стояли, ошеломлённые. Ученик Фар почувствовал, как холодная волна беспокойства подкатила к горлу.

— Учитель… — начал он, но мастер Некер резко поднял руку, призывая к молчанию. Его собственное лицо, обычно непроницаемое, было напряжённо. Он смотрел на пустое кресло правительницы, а затем его взгляд медленно скользнул к окну, за которым сгущались вечерние сумерки. Он что-то понял. Что-то, от чего кровь стыла в жилах.

Что могло так напугать её? — думал Фар, следуя за учителем, который уже развернулся и молча вышел из зала. Она, которая одним взглядом могла усмирить разбушевавшуюся стихию, которая не дрогнула, когда армия тёмных эльфов осаждала Перевал Павших Листьев…

Мысли ученика путались. Война. Она была для него абстракцией, пока он не увидел первый труп. Пока не почувствовал, как лезвие его меча, пульсирующее зелёной энергией, разрезает доспехи того, кто когда-то мог быть союзником, торговцем, соседом. Его преданность мастеру Некеру и Ордену была безгранична, но по ночам его иногда посещали сомнения. Правильно ли это? Может, где-то есть иной путь, не через кровь и пепел? Он гнал эти мысли прочь как слабость, как измену памяти павших товарищей. Но они возвращались, настойчивые, как назойливые мошки.

Мастер Некер не сказал ни слова, пока они не покинули пределы храма. Он шёл быстро, почти бежал к конюшням.

— Седлай коня, — бросил он своему ученику, и в его голосе впервые за многие годы прозвучала тревога. — Она поехала туда. К поселению.

Спустя час стремительной скачки по лесным тропам они достигли цели. Вернее, того, что от неё осталось.

Картина, представшая их глазам, была вырвана из кошмара. Там, где ещё утром стояли уютные дома, вплетённые в стволы деревьев, и звучали детские голоса, теперь зияли чёрные, дымящиеся воронки. Воздух был густым и сладковато-горьким от гари и смерти. Горы трупов — не воинов в доспехах, а мирных жителей, стариков, женщин — лежали среди обломков. Деревья, столетия хранившие это место, были опалены, их ветви безжизненно свесились, как обгоревшие руки.

Но на фоне всеобщего, тотального разрушения один уголок леса оставался странно, противоестественно нетронутым. Небольшая поляна у старого камня, покрытого мхом. Там, в сгущающихся синих сумерках, неподвижно, как ещё одна тень, стоял силуэт.

Церия была уже там. Она стояла в нескольких шагах от него, спина напряжена, рука сжимала рукоять меча так, что костяшки побелели. Она спрыгнула с коня и сделала шаг вперёд.

— Ты помнишь это место? — раздался голос. Он был спокойным, глубоким, лишённым злобы или торжества. В нём была лишь… усталая печаль. Голос был знаком ученику Фару по старым сказаниям. Диром.

— Чудовище! — выкрикнула Церия, и её голос дрожал от ненависти и боли.