Обречённые Души: Баллада о Веспере

— Я привёл тебя сюда, когда ты была совсем маленькой, — продолжал он, словно не слышал её. — Ты боялась темноты. А здесь, под этим камнем, светлячки устраивали целые представления. Ты назвала это место «поляной фей».

— Ты монстр, убивший сотни невинных эльфов! — она закричала, и слёзы, наконец, прорвались, оставляя блестящие дорожки на её закопчённом лице.

— Мне почти жаль их, — в его тоне действительно промелькнуло что-то похожее на сожаление. — Они были разменной монетой в игре, которую начал не я. Но пешки должны быть убраны с доски, чтобы дойти до короля.

— Ты заплатишь за это!

— За что? За выполнение долга? За месть? — впервые в его голосе прозвучала сталь. — Твой Орден слеп, Церия. Он воюет с армией тёмных магов, с солдатами. Они — лишь инструмент в руках вашего истинного врага. А я… я охотюсь на охотника.

И тогда он вышел из тени. Диром. Он был высок, строен, его лицо — классическими, острыми чертами тёмного эльфа — было бледным и бесстрастным. На нём не было его легендарного меча. Он стоял безоружный, в простых тёмных одеждах странника. И от этого становилось ещё страшнее. Ибо стало ясно: для уничтожения целого поселения, для того, чтобы противостоять магии целого Ордена, ему не нужен был артефакт. Его оружием была его собственная воля, его непостижимое мастерство в магии фиолетовой стихии, которая черпала силу не извне, а из бездны его собственного духа.

Церия с криком, в котором смешалась вся её боль, ярость и отчаяние, бросилась в атаку. Её меч вспыхнул ослепительным зелёным сиянием. Но Диром даже не пошевелился. Он лишь слегка взмахнул рукой. Невидимый удар, подобный удару хвоста дракона, отбросил её на двадцать футов назад. Она упала, закатилась, порезав руку и щёку осколками своего же клинка, который вылетел из её пальцев.

Она вскочила на ноги, подобрала меч и снова ринулась вперёд, уже не с криком, а с молчаливым, смертельным рывком. На этот раз Диром встретил её. Он двинулся навстречу с пугающей, призрачной скоростью. Его рука метнулась вперёд, не для удара, а для захвата. Он ловко перехватил её запястья, сжимавшие меч, и поднял её руки над её головой, обездвижив. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга.

— Я сделал из тебя воина, — произнёс он тем же ледяным, безличным тоном. — Вложил в тебя всё, что знал. Дал тебе силу. И мною же, увы, ты и падёшь. Ибо ты встала на моём пути.

Раздался сухой, костлявый хруст, от которого Фар, наблюдавший в ужасе из-за деревьев вместе со своим учителем, содрогнулся. Диром сломал ей обе руки в запястьях одним точным, сокрушительным давлением. Она не закричала, лишь выдохнула стон, полный невероятной боли. Затем, не меняясь в лице, он поднял её собственный меч, который выпал из её беспомощных пальцев, и одним резким движением вонзил его ей в бедро, пронзая мышцы и задевая кость. Он не добивал.

Он просто отпустил её. Она рухнула на землю, в грязь и пепел, беззвучно захлёбываясь болью, её сломанные руки безвольно раскинулись, кровь из раны на ноге растекалась тёмным пятном.

Диром посмотрел на неё последний раз, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то сложное — не жалость, а может быть, разочарование. Затем он повернулся и медленно зашагал прочь, растворяясь в сгущающихся сумерках леса, не оглядываясь на руины, которые оставил после себя.

Его война была не войной тёмных эльфов против лесных. Его война была личной. Войной против принца Патри Экри и того безумия, которое тотuразвязал. И Лесной Орден, и простые эльфы были для него лишь шумом на этом пути, препятствиями, которые нужно было устранить. Он действовал в одиночку, преследуя цели, известные лишь ему, и его методы были столь же безжалостны, как и силы, с которыми он боролся.

Бросив полумёртвую правительницу умирать на фоне дымящихся руин её же народа, он ушёл. Его возвращение из небытия обернулось не предвестием большой войны армий, а личной катастрофой, отголоски которой должны были потрясти Лесной Орден до самых корней.

Спустя час, когда мастер Некер и его ученик Фар, придя в себя от ужаса, уже пытались остановить кровь и наложить шины на сломанные запястья Церии, в лес ворвался поисковый отряд, посланный Советом. Ещё через два часа они доставили полумёртвую девушку в храм. Учитель отдавал тихие, чёткие команды своему ученику, действуя с привычной в бою, но сейчас болезненной эффективностью, пока маги-целители не приняли дело в свои руки.

Теперь у Совета не оставалось сомнений. Диром вернулся. И его возвращение было не объявлением войны — это была охота. И они понятия не имели, кто следующая его цель.

Глава 6: Корень фиолетовой стихии

Помимо магии Зелёной Стихии, питающейся энергией жизни и природы, в мире существует её тёмный, изначальный двойник. Её антипод и, в каком-то извращённом смысле, её исток. Магия Фиолетовой Стихии.

Если Зелёная магия — это дирижёр, управляющий внешним оркестром лесов, ветров и живых существ, то Фиолетовая — это солист, извлекающий музыку из бездны собственной души. Она не черпает силу извне. Она пробуждает её внутри. В самой сердцевине существа, в той точке, где воля сталкивается с возможностью, рождается её искра. Она не просит — она требует. Её цена — не ритуальные компоненты или договоры с духами, а постоянная, безжалостная дисциплина ума и тела, ибо источником топлива служит сама жизненная энергия мага. Внутренний огонь, который можно либо бережно поддерживать, либо яростно раздувать, сжигая себя дотла ради мгновенной, ослепительной вспышки мощи.

Особый кристалл, служащий фокусом и проводником, не даёт силу — он её высвобождает и усиливает. Уникальное свойство этих кристаллов, растущих лишь в самых глубоких, зачарованных пещерах Гиганттауна, — способность впитывать и преобразовывать жизненную энергию убитых существ. Именно это породило самую мрачную и противоречивую легенду о фиолетовых магах: якобы, они могут поглощать силу поверженных врагов, открывая для себя путь к поистине безграничной мощи. Легенда эта полуправда. Энергию можно перенаправить, стабилизировать, использовать для подпитки следующего заклинания, но это процесс невероятно опасный и чреватый потерей собственной личности в хаосе чужих воспоминаний и агоний. Это путь для безумцев или для величайших аскетов, способных отделить чистую силу от психического шлака.

Эту опасную, эзотерическую и невероятно требовательную магию лелеет и хранит Тёмный Орден. Но, в отличие от своего заклятого собрата — Лесного Ордена, — Тёмный Орден не участвует в братоубийственной войне. Его предназначение иное, более древнее и более страшное. Он — не меч, занесённый над врагом. Он — щит и совесть своего народа. Элитная стража, хранитель правопорядка в подземных городах тёмных эльфов, последний аргумент в спорах между кланами и верховный суд в делах, касающихся ересей и запретных знаний. Они — живые сейфы, в которых заключены не только умения, но и моральные устои расы, балансирующей на грани между цивилизованной строгостью и тёмным хаосом их предков.

Мастера уровня Дирома — не просто редкость. Они — аномалия. Чтобы не просто научиться, а освоить этот дар, требуются не десятилетия — века. Железная воля, граничащая с фанатизмом, невероятная сила духа и полный отказ от многих «радостей» жизни, доступных другим, — всё это лишь входной билет. Но одного обучения мало. Ключевое условие, делающее эту магию уделом избранных, — необходимо родиться тёмным эльфом с искрой особого, врождённого таланта. Искрой, которую невозможно имитировать или развить упорным трудом, если её нет. Более того, обнаружить этот дар в себе самостоятельно почти невозможно. Чувственную связь с внутренней бездной часто принимают за психическую болезнь, за одержимость или просто за скверный характер. Увидеть, распознать и отшлифовать эту искру в другом может лишь уже состоявшийся мастер, прошедший весь путь и знающий его оттенки боли и просветления.

Причина невмешательства Тёмного Ордена в войну с лесными эльфами проста и цинична: у тёмных эльфов есть многочисленная, хорошо обученная армия боевых магов, чьей силы и дисциплины до сих пор было вполне достаточно для ведения полномасштабных боевых действий на границе. Тёмный Орден остаётся их последним, самым грозным и самым секретным козырем. Его маги — это стражи Порога. Их берегут не для битвы с внешним врагом, а на тот день, когда враг может прийти изнутри: если древнее безумие или жажда запретной власти снова поднимут голову среди своего же народа, или если на сцену выйдут силы, против которых обычная боевая магия окажется бессильной. Например, пробудившиеся древние сущности, или вампиры Ордена Кровавой Луны, или, как в случае с Диромом, — внутренний демон, решивший вести свою собственную, безжалостную войну.

Они — монахи, живущие по заветам, написанным кровью и молчанием. Их храмы — не на поверхности, а в самых глубоких, тихих и недоступных пещерах, где единственным светом служит мерцание их собственных фиолетовых кристаллов, а единственным звуком — биение их собственных сердец, отмеряющих время, которому они бросили вызов. Они — мирные, пока мир вокруг них не начнёт гореть. А такие, как Диром, — это трещина в этом идеале. Это напоминание о том, что даже самый совершенный щит может сам стать оружием, если рука, что держит его, решит, что настало время не обороняться, а наносить удар.

Глава 7: в политике выживает сильнейший

Слухи о заговоре, словно ядовитый дым, просочились в покои принца Патри Экри. Информацию принёс верный советник, один из немногих, кому Патри доверял безраздельно. Шёпотом, озираясь на ковры, застилающие стены, он рассказал о группе недовольных, зреющий заговор которых вскоре должен был обрушиться ударом кинжала на самого принца. Ярость Патри была холодной и безжалостной. Он решил не просто устранить угрозу, а стереть её в порошок, послав ясный сигнал всем, кто посмеет оспаривать его волю. Для этой грязной работы он призвал ассасинов из Картеля Междуречья — таинственной гильдии, чьё мастерство в искусстве тихой смерти не имело равных.

Среди наёмников Картеля нашёлся тот, кто ухватился за этот шанс. Лестер, тогда ещё безымянный клинок без репутации, увидел в заказе возможность вырваться из безвестности. Он был умен и проницателен. Вместо того чтобы метаться, вырезая мелких союзников, он решил ударить в самое сердце заговора. «Рыба гниёт с головы», — прошептал он, изучая досье. И его внимание привлекёл сам советник. Слишком уж удобной была его преданность. Используя свои тенистые связи, Лестер выяснил шокирующую правду: именно советник и был лидером заговорщиков. Его план был изощрённым: выдать Патри часть информации, усыпить бдительность, а затем в решающую ночь нанести удар.

Сумерки сгустились над Хотхилом, городом, который теперь был крепостью единомышленников Патри. Пропитанный запахом дыма и страха, воздух был идеальной маскировкой. Лестер, тень среди теней, проскользнул в резиденцию Экри, минуя часовых, чьи взгляды были обращены вовне, а не внутрь. Он проник в опочивальню, где теперь хозяйничал сын короля, и нашёл идеальное укрытие — массивную люстру под самым потолком, откуда открывался вид на всю комнату.

Как только Патри погрузился в сон, в дверях возникла фигура советника. В его руке, отражая лунный свет, блеснул узкий клинок. Скользя по ковру, словно призрак, он приблизился к ложу принца. В его глазах горела решимость. Он занёс руку для удара.

В этот миг с потолка обрушилась смерть. Лестер спикировал вниз, как хищная птица. Глухой хруст, похожий на ломающуюся сухую ветку, огласил тишину — позвоночник советника был сломан. Прежде чем тело успело рухнуть на пол, стальной коготь ассасина вонзился ему в шею, перерезая горло и гарантируя молчание навеки.

Схватив ещё тёплый труп, Лестер бесшумно исчез в ночи через высокое стрельчатое окно. Утром, когда Патри проснулся, ассасин уже стоял перед ним, бросив к его ногам окровавленный свёрток.

—Ваш крысолов спёл свою последнюю интригу, — холодно констатировал Лестер.

Патри, не моргнув глазом, осмотрел тело. На его губе играла тонкая улыбка.

—Молодец. Теперь принеси мне остальных.

Лестер понял: это его шанс. Награда за полное уничтожение заговора сулила не только золото, но и блестящее будущее. Охота заняла всего неделю. Лестер работал методично и безжалостно. Один за другим заговорщики находили смерть в тёмных переулках, своих постелях, на пирах. Вскоре Лестер вновь предстал перед Патри, на этот раз с грубым холщовым мешком, из которого доносился тяжёлый, сладковатый запах смерти.

—Теперь здесь все, — коротко доложил ассасин.

Патри оценивающе взглянул на него.

—И чего же ты хочешь за столь… исчерпывающую услугу?

Лестер чуть склонил голову.

—Насколько простираются пределы разумного?

—Для меня? — Патри усмехнулся. — Вообще всё.

—Тогда я хочу стать главой Картеля Междуречья, — отчеканил Лестер.

Принц поднял бровь, в его глазах вспыхнул интерес.

—Дерзко. Это возможно. Но только завтра. А сегодня ты будешь моим почётным гостем и останешься здесь.

Ночь показалась Лестеру вечностью. Он не сомкнул глаз, ожидая подвоха. Но утро принесло не кинжал в спину, а новость: нынешний глава Картеля был найден мёртвым в своей опочивальне. Обстоятельства его гибели были более чем загадочными — его буквально изжарили заживо в собственной постели, будто он спал в пасти дракона.

В тот же день в Картеле прошло тайное голосование. И к изумлению многих, новым главой ассасинов был избран Лестер. Теперь у него была власть, а у Патри Экри — верный и безжалостный инструмент влияния на весь внешний мир. Их союз, скреплённый кровью и амбициями, был заключён.

Глава 8: Поединок

Дни в клетке слились в одно сплошное полотно из вони, скрежета цепей и приглушённых стонов. Веспер пытался планировать побег, но мысль упиралась в непреодолимое: массивный висячий замок на дверце клетки и короткая, толстая цепь, вделанная в его ошейник. Он пробовал расшатать петлю, вбитую в центральный столб, но старая, пропитанная сыростью древесина лишь поскрипывала, не поддаваясь. Отчаяние, холодное и липкое, снова подбиралось к горлу.

Он сидел, прислонившись к решётке, и смотрел на свои руки. Руки кузнеца, привыкшие чувствовать вес молота, твёрдость стали, жару горна. Теперь они были беспомощны, как у младенца. Его взгляд машинально скользил по другим пленникам, по их жалкому скарбу — тряпьё, пустая деревянная миска, у кого-то — самодельная костяная фигурка. И тут его взгляд зацепился за Грегора.

Бывший воин, как всегда, сидел в своём углу, неподвижный, как скала. Но теперь Веспер разглядел детали. На нём ещё сохранились потрёпанные, но некогда качественные доспехи. Кольчужная рубаха под грудью, наплечники из тонких железных листов, укреплённые стальными заклёпками. Один из наплечников, левый, был повреждён — железка треснута, а стальная пластина погнута и едва держалась на последней заклёпке. Металл… Идея, острая и ясная, как удар молота по наковальне, пронзила сознание Веспера.

Он не стал раздумывать. С трудом поднялся, заставив звенья цепи звякнуть, и подошёл к Грегору. Тот не шелохнулся, лишь глаза, тусклые и безжизненные, медленно поднялись к нему.

— Дай наплечник, — сказал Веспер без предисловий, голос звучал хрипло, но твердо.

Грегор медленно перевёл взгляд на свою левую ключицу, будто впервые замечая этот элемент своей брони. Ни тени удивления на его лице. Лишь глубокая, всепоглощающая апатия.

— Тебе он нужнее, — прохрипел он наконец и одним движением, привычным и точным, сорвал ослабевшую заклёпку. Наплечник с глухим стуком упал в грязную солому у ног Веспера. Жест был не добровольным, а скорее автоматическим, как у солдата, отдающего ненужную часть снаряжения. В нём не было ни надежды, ни помощи. Была лишь полная капитуляция.

Веспер поднял его. Тяжёлый, весом около двух фунтов. Стальная пластина, согнутая от удара, образовывала грубый, но прочный клин. Идеально.

Он вернулся к двери клетки, к висячему замку, такому же старому и ржавому, как всё в этом лагере. Замок был простой конструкции, с массивной дужкой. Металл против металла. Его руки, наконец, обрели дело. Он глубоко вдохнул, ощущая холодную тяжесть импровизированного молота. Всё его существо, вся накопленная за дни ярость, страх и отчаяние сконцентрировались в этом движении.

Он занёс наплечник, отведя руку назад не для размаха, а для точности, как учил отец: «Сила — в толчке от ног, сынок. Рука лишь направляет». И ударил.

Звонкий, оглушительный лязг разнёсся по клетке, заставив пленников вздрогнуть. Искры посыпались с места удара. Замок дёрнулся, но выдержал. На его ржавой поверхности осталась глубокая вмятина. Сердце Веспера бешено заколотилось. Не от страха, а от азарта. Он нашёл слабое место.

Второй удар. Третий. Каждый раз он бил с одинаковой, методичной силой, целясь в одно и то же место — основание дужки. Ржавчина осыпалась, обнажив тусклый металл под ней. Четвёртый удар. Раздался скрежещущий, радостный звук ломающегося металла. Замок с грохотом отлетел, ударившись о противоположную стену клетки.

Тишина повисла на миг, густая и невесомая. Полдверцы теперь распахнулась, приглашая в мир за пределами их тюрьмы. Пленники уставились на Веспера с немым изумлением, в котором постепенно разгоралась искра чего-то забытого — возможности.

Но Веспер уже повернулся к Грегору. Цепь на его шее по-прежнему тянулась к столбу. Её ещё предстояло решить.

— Кстати, ты так и не представился, — сказал Веспер, переводя дух. Ему нужен был союзник, а не груз. Ему нужно было вытащить этого человека из трясины его отчаяния.

Грегор медленно поднял голову. Его взгляд был всё таким же пустым.

— Грегор. Но в этом больше нет смысла.

— Есть, — отрезал Веспер. Он подошёл ближе, цепь звенела за ним. — Идём со мной. И тогда мы найдём смысл заново. Оба.

— Я же сказал тебе, я никуда не пойду, — голос Грегора был плоским, как лезвие затупленного ножа. — Ты открыл дверь. Беги. Оставь меня гнить. Я уже сгнил.

Веспер почувствовал, как терпение начинает лопаться. Он видел силу в этих широких плечах, ум в этих уставших глазах. Видел воина. И ненавидел эту добровольную капитуляцию.

— Мне нужна твоя помощь! — в голосе прозвучала сталь.

— Обломаешься, пацан, — Грегор усмехнулся, и в этой усмешке была вся горечь его поражений. — Ты силён духом. Но одного духа мало. Ты не знаешь, что там, за частоколом. Я знаю. Там смерть. И я уже принял её.

Ярость, копившаяся дни, недели, с момента разрушения Риверстоуна, наконец прорвалась. Она вырвалась не криком, а низким, рычащим шепотом, от которого даже у некоторых пленников побелели лица.

— Слушай сюда, пёс! — Веспер наклонился, его лицо оказалось в сантиметрах от лица Грегора. — Либо ты встаёшь и идешь по-хорошему, помня, кем ты был. Либо я подниму тебя силой и надеру твою тощую, сломленную задницу прямо здесь, на глазах у всех, пока в тебе не проснётся хоть капля стыда! Выбирай.

В пустых глазах Грегора что-то дрогнуло. Не надежда. Гнев. Тусклый, давно забытый, но живой огонь оскорбления. Его губы подёрнулись.

— Как же ты меня достал… — прошипел он, и в этих словах была не апатия, а ярость. Ярость на этого наглого юнца, на себя, на весь мир.

И тогда Грегор встал.

Он поднялся не как измождённый пленник, а как медведь, потревоженный в берлоге. Каждый мускул, каждое сухожилие напряглось, наполняясь силой, которую долгие недели заточения пытались усыпить. Он был на голову выше Веспера и шире в плечах.

Драка началась не с выпада, а со взгляда. И тогда Грегор двинулся. Его удар был не быстрым, но невероятно мощным, будто двигалась не рука, а дубовая балка. Веспер едва успел отбить её предплечьем, и боль, яркая и чистая, пронзила его до кости. Это была не тренировка в кузнице. Это была настоящая борьба.

Они бились в тесном пространстве клетки, среди вскрикивающих и отползающих пленников. Веспер был быстрее, проворный, он использовал свою молодость и ярость, нанося удары локтями, пытаясь поймать Грегора на ошибке. Но Грегор был несокрушим. Каждый его блок был точен, каждое движение экономно. Он не атаковал яростно — он оборонялся, принимая удары на корпус, на плечи, и отвечая короткими, сокрушительными толчками, которые сбивали Веспера с дыхания. Это была техника выносливого солдата, привыкшего к долгой, изматывающей рубке.

Веспер пыхтел, пот заливал глаза. Он как стена. Он всё читает. Я не могу… Но мысль о отце, о клетке, о цепи на шее заставляла его снова бросаться вперёд. Он прорвался, нанеся серию быстрых ударов в корпус, и один из них, кажется, достиг цели — Грегор крякнул. В ответ последовал удар головой в грудь, который отбросил Веспера к решётке. Звёзды поплыли перед глазами.

Они дрались, кажется, вечность. Никто не мог добиться решающего преимущества. Веспер не мог сломить оборону ветерана, а Грегор, казалось, и не пытался победить — он лишь демонстрировал свою несокрушимость, свою броню из апатии и опыта. Наконец, после особенно неудачного выпада, Веспер поскользнулся на грязной соломе и рухнул на одно колено, тяжело дыша. Грегор, тоже запыхавшийся, с рассечённой бровью, стоял над ним, не нанося последнего удара.

— А ты… хорош, — выдохнул Грегор, вытирая кровь с лица. Его голос потерял плоскую интонацию, в нём появилась хриплая нота уважения, добытого в бою. — Как там тебя?

— Веспер, — прохрипел тот, поднимаясь.

— Да, точно, Веспер… — Грегор окинул его оценивающим взглядом, от макушки до пят. В его глазах пустота понемногу отступала, вытесняемая усталым, горьким, но живым интересом. — Всё-таки думаю, стоит с тобой отправиться. Хоть ты и силён, и упёрт как чёрт, но победить меня не смог. А значит, тебе ещё есть чему учиться. И умирать в одиночку как-то… скучно.

Веспер, всё ещё переводя дыхание, не мог сдержать ухмылки.

— Я же говорил, что вытащу тебя отсюда!

Грегор фыркнул, и это почти походило на смех.

— Не обольщайся, пацан. Я могу и передумать. С первым же удобным случаем.

Но в его словах уже не было прежней безысходности. Было тяжеловесное, неохотное согласие. Поединок стал ритуалом, пробудившим в нём воина. Он проиграл свою войну, но этот бой, этот наглый юнец, заставивший его снова почувствовать боль и ярость, дали ему новую, мелкую, тактическую цель: выбраться отсюда. А там — видно будет.

Освободить цепь оказалось проще. Используя тот же стальной наплечник и рычаг из обломка доски, они вырвали кольцо, вбитое в столб. Теперь они были свободны внутри клетки. Следующей задачей был весь лагерь.

Они выбрались из клетки под покровом наступающих сумерек, пригнувшись, двигаясь от тени к тени. Лагерь жил своей грубой, шумной жизнью: где-то ревели пьяные орки, где-то потрескивал костёр, доносился звон оружия. Они крались к восточной части частокола, подальше от главных ворот, надеясь найти слабое место. И почти достигли его, когда за поворотом между двумя вонючими шкурами шатров открылась неожиданная картина.

Это была не кузница и не склад. Это была арена.

Вытоптанная площадка, окружённая грубыми деревянными скамьями, сейчас пустовавшими. В центре — песок, утоптанный и испещрённый тёмными пятнами. А с другой стороны — зарешечённый проход, ведущий в какие-то подземные загоны. Веспер замер, пытаясь понять. Грегор, стоявший сзади, тихо выругался.

— Гладиаторские бои, — прошептал он, и в его голосе мелькнуло отвращение. — Конец месяца. Они проводят их для забавы и для отбора сильнейших рабов. Нам надо отсюда…

Но было уже поздно. Из-за шатра вышли два орка, явно подвыпивших, с тупыми ухмылками на лицах. Увидев двух незнакомцев вне клетки, они не закричали тревогу — их пьяные мозги обработали информацию иначе.

— Ага! Беглецы! — проревел один, хватая Веспера за руку. — Или… новые бойцы? Пришли сами, да?

— Давай-ка на арену! — второй орк с силой толкнул Грегора в сторону зарешечённого прохода. — Сегодня как раз не хватало пары тёлок для загона! Посмотрим, как вы порезвитесь!

Протестовать было бесполезно. Любой крик привлёк бы внимание всего лагеря. Их затолкали в тёмный, пахнущий кровью и потом тоннель, вывели на песок арены. Ослепительный свет факелов ударил в глаза. Деревянные трибуны, которые минуту назад были пусты, теперь заполнялись орками, привлечёнными неожиданным зрелищем. Поднялся рёв, жаждущий крови.

И вот на арену вышел он.

Его появление заставило замолчать даже самых буйных зрителей. Это был воин в доспехах цвета заката — глубокий, тёмно-красный, с прожилками тусклого золота. Броня покрывала его с головы до ног, не оставляя ни щели. Он не носил шлема, но его лицо было скрыто за стальной маской, стилизованной под спокойный, почти скорбный лик. В руке он держал длинный, прямой меч. Он вышел не спеша, уверенно, и встал в центре арены, абсолютно спокойный. Его звали Аз Дек, и он был здесь легендой, чьё происхождение окутывалось тайной.

Весперу и Грегору швырнули оружие под ноги. Веспер с облегчением увидел знакомую рукоять своего стального меча. Грегору повезло меньше — пара коротких, но невероятно изящных кинжалов с молочно-белыми, почти светящимися лезвиями из белого золота.