Обречённые Души: Пепел и Звёзды

Двенадцать лет изменили его.

Он больше не был тем угловатым, вечно сомневающимся юнцом, что когда-то бежал из дома с Гридом и Витой, мечтая о великих открытиях. Теперь это был мужчина в расцвете лет — высокий, худощавый, с резкими, обострившимися чертами лица. Его волосы, когда-то тёмно-русые, теперь были тронуты ранней сединой на висках. Глаза, некогда горевшие любопытством и надеждой, стали глубокими и тёмными, как колодцы, в которых отражалось только небо — бескрайнее, холодное, равнодушное.

Он носил простую серую мантию без знаков отличия — одежду, которую в Коллегии выдавали самым младшим студентам. Не потому, что не заслужил более высокого ранга. Напротив, его дар, его уникальная звёздная магия, ставила его выше большинства магистров. Но Маромалу было всё равно на звания и регалии. Он отказался от них так же легко, как отказывался от приглашений на советы, от предложений возглавить кафедру, от попыток коллег вовлечь его в свои исследования.

Он стал отшельником в самом сердце Коллегии.

Его мир сузился до стен Обсерватории. Здесь, среди карт звёздного неба и расчётов движения планет, он искал ответы. Ответы на вопросы, которые мучили его с той самой ночи, когда он впервые вызвал крошечную золотую звезду между ладоней. Что это за сила? Откуда она приходит? Почему она не подчиняется ни одному из известных законов магии?

Он перечитал сотни книг. Он изучил все труды по астрономии, астрологии, космогонии и теории магии, какие только нашлись в библиотеке СИМП. Он проводил долгие часы у телескопа, наблюдая за движением звёзд, пытаясь уловить связь между их светом и своей силой. Он ставил эксперименты — осторожно, боясь повторить ту вспышку, что убила бандитов в пещере, боясь причинить вред невинным.

Всё было тщетно.

Звёздная магия оставалась для него загадкой. Она приходила, когда хотела, и уходила, когда ей вздумается. Он мог вызывать её — теперь уже без труда, — но не мог понять её природу. Она была как дикий зверь, который позволяет себя гладить, но в любой момент может укусить. И Маромал чувствовал: в этой силе есть что-то ещё. Что-то, скрытое глубоко внутри, за гранью его понимания. Что-то… чужое.

Сегодня, как и всегда, он сидел за своим рабочим столом — массивной каменной плитой, заваленной свитками, чертежами и исписанными мелким почерком листами пергамента. Перед ним лежала раскрытая книга — древний трактат по астрономии, написанный каким-то давно забытым учёным из Дезертстейта. Маромал водил пальцем по строкам, но его мысли были далеко.

Он думал о прошлом.

О Гриде. О Виталии. О той ночи, когда всё рухнуло.

Он помнил, как стоял в доме у озера, прижатый к стене, и смотрел в глаза Виты, полные ярости и решимости. Он помнил, как Грид вошёл в дверь и увидел их — своего лучшего друга и свою возлюбленную, застывших в смертельном противостоянии. Он помнил, как Грид выбрал её.

«Прости меня, Мар… но ей я верю больше».

Эти слова до сих пор жгли его изнутри, как раскалённое железо. Не потому, что Грид ошибался. Нет, Грид был прав. Вита не нападала первой. Это он, Маромал, поддался ярости и выпустил звезду. Он едва не убил её. И Грид, увидев правду, сделал единственно возможный выбор.

Но от этого было не легче.

Маромал потерял всё. Он потерял друга, который был ему ближе брата. Он потерял мечту, которая вела его вперёд. Он остался один — со своей силой, которую не понимал, и со своей виной, которую не мог искупить.

Он слышал, что Грид и Виталия погибли. Не в ту ночь, нет. Позже, когда Вечный Император разгромил повстанцев. Говорили, что Виталия пала в тронном зале от руки самого Императора. Говорили, что Грид, обезумев от горя, бросился на него и был убит. Никто не знал точно. Но Маромал чувствовал — их больше нет. Связь, которая когда-то соединяла их троих, оборвалась навсегда.

Он остался последним.

Он тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли, и снова склонился над книгой. Сейчас не время для воспоминаний. Сейчас время для работы. Он должен понять. Должен разгадать тайну звёздной магии. Это единственное, что у него осталось.

Он перевернул страницу и замер.

На пожелтевшем пергаменте был изображён сложный астрономический чертёж — схема движения небесных сфер, испещрённая непонятными символами. Но внимание Маромала привлекла не сама схема, а короткая запись на полях, сделанная мелким, убористым почерком. Чернила выцвели, и прочесть её было почти невозможно. Маромал поднёс книгу ближе к свету масляной лампы, напрягая зрение.

«…ибо звёзды — не огни в небесной тверди, но врата. И тот, кто откроет их, впустит в мир то, что спало от начала времён».

Маромал почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он перечитал строку ещё раз, потом ещё. Что это значит? Какие врата? Что за существа спят от начала времён? И почему эта запись, сделанная, судя по всему, много веков назад, так пугающе перекликается с его собственными ощущениями от звёздной магии?

Он захлопнул книгу и откинулся на спинку стула, тяжело дыша. Его сердце колотилось где-то в горле. Впервые за долгие годы он почувствовал не просто любопытство или разочарование. Он почувствовал страх. Страх перед тем, что он, возможно, уже открыл эти врата — сам того не зная.

День в Валдерфейне клонился к закату. Солнце, огромное и багровое, медленно опускалось за горизонт, окрашивая светлый гранит зданий в тёплые розоватые тона. Тени удлинялись, выползая из переулков и подворотен, словно живые существа, ждущие своего часа.

Рынок пустел. Торговцы сворачивали свои лотки, убирали товар в заплечные мешки и тележки. Последние покупатели, запоздавшие служанки и подмастерья, спешили по домам, прижимая к груди свёртки с покупками. Шум стихал, уступая место вечерней тишине.

В квартале Ремесленников гасли огни в кузницах. Молоты замолкали один за другим, и над улицами повисал тяжёлый, горячий воздух, пропитанный запахом остывающего металла и угля. Кузнецы, усталые и пропотевшие, выходили на улицу, чтобы глотнуть свежего воздуха, перекинуться парой слов с соседями и неспешно направиться в таверны — промочить горло кружкой-другой эля.

Таверны Валдерфейна были особым миром. Здесь, в полумраке, под низкими закопчёнными потолками, собирались те, кто хотел на время забыть о строгости имперского порядка. Здесь пили, ели, играли в кости, слушали бродячих музыкантов и рассказывали истории. Истории о прошлом — о войнах, о героях, о чудесах. Истории, которые днём, на залитых солнцем улицах, рассказывать было не принято.

В одной из таких таверн, носившей название «Три монеты», в этот вечер было особенно людно. Старый трактирщик, толстый и лысый, сновал между столами, разнося кружки с пенным элем и тарелки с жареным мясом. В углу, на небольшом возвышении, сидел седой бард с потрёпанной лютней. Он перебирал струны, наигрывая простую, печальную мелодию, и его тихий голос разносился по залу:

«Давным-давно, в мире необъятном и далёком,

Где звёзды падали в ладони, как роса,

Жил воин, что искал отца в краю жестоком,

И верил, что его услышат небеса…»

Посетители слушали, не прерывая своих разговоров. Кто-то вполуха, кто-то — задумавшись о своём. История, которую пел бард, была старой, почти забытой. Но что-то в ней цепляло, заставляло сердца биться чуть быстрее. Может, отголоски прошлого, которое, казалось, ушло навсегда, но всё ещё жило в этих песнях, в этих тенях, в этих душах, уставших от порядка.

А высоко над городом, в своей Обсерватории, Маромал всё ещё сидел над раскрытой книгой, вглядываясь в пожелтевшие строки. Он не слышал песни барда. Он не видел, как гаснут последние огни в окнах домов. Он не чувствовал, как ночной ветер, холодный и колкий, задувает в щели под куполом.

Он видел только звёзды. И слышал только их молчаливый, пугающий зов.

Где-то далеко, за морем, за горами, за пределами этого упорядоченного, предсказуемого мира, пробуждалось то, что спало от начала времён. И тонкая нить, соединяющая его с этим миром, проходила через сердце человека, который когда-то мечтал о великих открытиях, но не знал, какую цену за них придётся заплатить.

Ночь опустилась на Валдерфейн.

Город спал, но сон его был тревожен.

Глава 2: Наследник поневоле

Солнце ещё не поднялось над шпилями Главного Чертога, а Артус Вейл уже не спал. Впрочем, «не спал» — не совсем точное слово. Он лежал на огромной кровати, застеленной шёлковыми простынями, и лениво разглядывал потолок, расписанный сценами из имперской мифологии. Рядом, разметав по подушке золотистые волосы, спала девушка. Он даже не помнил её имени. Кажется, Марта? Или Мира? Что-то на «М». Вчера вечером это казалось неважным, а сегодня — тем более.

Он потянулся, чувствуя, как приятно ноют мышцы после бурной ночи. Двадцать два года — прекрасный возраст. Всё ещё молод, но уже не мальчик. Тело слушается, голова варит, а женщины… женщины сходят с ума от одного его взгляда. И правильно делают.

— Просыпайся, — сказал он, легонько толкнув девушку в плечо. — Тебе пора.

Она что-то пробормотала, перевернулась на другой бок. Артус вздохнул, взял с прикроватного столика небольшой колокольчик и позвонил. Через несколько секунд в дверях появился слуга — вышколенный, бесшумный, с лицом, лишённым всякого выражения.

— Проводи гостью, — распорядился Артус. — И проследи, чтобы ей дали что-нибудь на завтрак. И… — он сделал паузу, изображая заботу, — положи ей в сумочку пару золотых. За беспокойство.

Слуга кивнул. Девушка, окончательно проснувшись, села на кровати, придерживая простыню у груди. В её глазах мелькнула обида — она явно ожидала, что её оставят хотя бы до полудня, а может, и навсегда. Артус улыбнулся ей — обворожительно, тепло, так, как умел только он.

— Прости, милая, дела. Сама понимаешь — город не ждёт.

Она кивнула, попыталась улыбнуться в ответ, но получилось жалко. Артус уже не смотрел на неё. Он встал, накинул халат и направился в ванную. Вода была горячей — слуги знали, что он любит. Он погрузился в мраморную купель, закрыл глаза и позволил себе несколько минут абсолютного, ничем не омрачённого удовольствия.

Жизнь была прекрасна.

Он вспомнил отца. Кассиус Вейл всегда был таким… напряжённым. Вечно носился со своими картами, отчётами, налогами. Вечно волновался, что что-то пойдёт не так. И что в итоге? Умер. А он, Артус, жив. И не просто жив — процветает. У него есть власть, деньги, женщины. Всё, о чём только можно мечтать.

И за это он был благодарен. Не богам, не судьбе — палачам, которые увели его отца в тот день. Если бы не они, он так и остался бы сыном управителя — вторым человеком в семье, вечно в тени отца. А теперь он сам — управитель. И никого над ним, кроме Императора. А Император… Император далеко. И ему, по большому счёту, плевать на то, как Артус проводит свои дни, лишь бы город функционировал.

А город функционировал. Худо-бедно, но функционировал.

Он вылез из купели, вытерся мягчайшим полотенцем и подошёл к гардеробу. Сегодня он выбрал костюм из тёмно-зелёного бархата с золотым шитьём — вызывающе, дорого, кричаще. Именно то, что нужно. Пусть все видят: управитель Валдерфейна молод, богат и ни в чём себе не отказывает.

Он оделся, поправил манжеты, бросил последний взгляд в зеркало. Оттуда на него смотрел молодой человек с красивым, немного надменным лицом, с глазами, в которых плясали чёртики, и улыбкой, от которой таяли даже самые неприступные дамы. Артус Вейл. Двадцать два года. Управитель величайшего города Империи. Хозяин жизни.

Он вышел из спальни, насвистывая модную песенку.

В коридоре его ждал Орест. Старый секретарь, служивший ещё его отцу, стоял с неизменной папкой в руках и выражением вечной озабоченности на лице. Артус иногда думал, что Орест родился с этим выражением — оно было такой же частью его облика, как седые волосы и сутулые плечи.

— Доброе утро, господин, — Орест склонил голову. — Расписание на сегодня.

— Валяй, — Артус махнул рукой, направляясь в сторону малой столовой. Он привык завтракать, слушая доклады. Это экономило время.

— В девять — приём просителей. В одиннадцать — встреча с представителями гильдий. В час — обед с легатом Северного гарнизона. В три — совет по городскому бюджету. В пять — аудиенция у Его Величества.

Артус скривился.

— Аудиенция? Опять? Мы же виделись в прошлом месяце.

— Его Величество желает лично заслушать отчёт о состоянии города.

— Его Величество мог бы просто прочитать отчёт, — проворчал Артус, усаживаясь за стол. — Я ему каждый месяц отправляю. Там всё написано.

Орест промолчал. Он давно усвоил: когда управитель жалуется на Императора, лучше делать вид, что ты ничего не слышишь.

Артус принялся за завтрак. Яйца пашот, поджаренный хлеб, тонкие ломтики ветчины, свежие фрукты, графин с лёгким белым вином. Он ел с аппетитом, не обращая внимания на Ореста, который терпеливо стоял у двери.

— Что там с просителями? — спросил он, прожёвывая. — Много?

— Двенадцать человек, господин.

— Двенадцать? — Артус поморщился. — Сократи до шести. Остальных — к помощникам. У меня нет времени на каждого.

— Но, господин, среди них есть важные…

— Важные — это те, кто может быть полезен мне, — перебил Артус. — Остальные — неважные. Разберись.

Орест вздохнул, но кивнул. Он привык. Кассиус Вейл, отец нынешнего управителя, лично выслушивал каждого просителя, каким бы незначительным ни было его дело. Артус Вейл считал это пустой тратой времени. И, честно говоря, был по-своему прав: город от этого не рушился. Налоги собирались, стены стояли, канализация работала. А что ещё нужно?

После завтрака Артус отправился в кабинет. Приём просителей он провёл быстро, почти не вслушиваясь. Купцу, у которого сгорел склад, подписал отсрочку по налогам — не потому что проникся, а потому что мёртвый купец налогов не платит, а живой, глядишь, и расплатится. Ремесленника с мутным делом о краже отправил к судье — пусть там разбираются. Молодому пекарю разрешил открыть лавку — почему нет? Женщине, ищущей пропавшего мужа, пообещал помочь и тут же забыл о ней.

Встреча с гильдиями прошла по обычному сценарию. Они просили снизить пошлины, он обещал подумать. Они жаловались на конкуренцию, он сочувственно кивал. В итоге ничего не решили, но все разошлись довольные — гильдии чувствовали, что их услышали, а Артус не взял на себя никаких обязательств. Идеально.

Обед с легатом был скучен до зевоты. Старый вояка говорил только о новых осадных орудиях, стенах и нехватке людей. Артус ел, кивал, думал о том, как проведёт вечер. У него была на примете одна рыженькая из портового квартала — говорят, очень горячая штучка.

Совет по бюджету он провёл, почти не глядя в бумаги. Казначей бубнил о расходах, доходах, дефиците. Артус слушал вполуха, а когда казначей закончил, сказал:

— Делай, что считаешь нужным. Только без фанатизма. Налоги не повышать — люди и так злые. Сократи что-нибудь, но так, чтобы никто не заметил.

— Но, господин…

— Ты меня понял, — Артус встал, давая понять, что разговор окончен.

Казначей ушёл, качая головой. Артус откинулся на спинку кресла и улыбнулся. Как же легко быть управителем, когда не принимаешь всё близко к сердцу. Отец вечно переживал, не спал ночами, высчитывал каждый грош. И что? Город стоял. Сейчас город тоже стоит. Разница только в том, что Артус спит по ночам спокойно. И, надо сказать, это гораздо приятнее.

Аудиенция у Императора была единственным, что действительно выбивало Артуса из колеи. Не потому, что он боялся — он давно перестал бояться кого бы то ни было. А потому, что в присутствии Императора всё его обаяние, вся его уверенность, вся его позолота куда-то исчезали. Оставался только голый факт: он — никто. А Император — всё.

Коридоры Главного Чертога были пусты. Артус шёл, и его шаги гулко отдавались от стен. Он ненавидел этот этаж. Слишком много воспоминаний. Слишком много теней прошлого, которые он предпочёл бы забыть.

Но сегодня он был спокоен. Он подготовился. Выучил цифры, которые мог спросить Император. Придумал ответы на возможные вопросы. Он был готов.

Тронный зал встретил его привычной пустотой и холодом. Император сидел на своём обсидиановом троне, в чёрных латах, с рогатым шлемом, из прорезей которого тлели красные точки. На коленях лежал меч с красными узорами. Он не читал сегодня — просто ждал.

Артус подошёл, склонил голову.

— Ваше Величество.

— Артус, — голос Императора был низким, тяжёлым. — Докладывай.

Артус начал. Он говорил чётко, уверенно, называл цифры, описывал ситуацию. Император слушал, не перебивая. Когда Артус закончил, повисла долгая пауза.

— Ты справляешься, — сказал наконец Император.

— Благодарю, Ваше Величество.

— Не благодари. Я говорю то, что вижу. Твой отец справлялся лучше. Но ты… ты справляешься по-своему.

Артус чуть заметно усмехнулся. «По-своему» — это точно. Отец вкладывал в город душу. Артус вкладывал ровно столько, чтобы город не рухнул, а у него оставалось время на удовольствия. И это работало.

— Есть что-то ещё? — спросил Император.

— Нет, Ваше Величество.

— Тогда иди. У тебя много дел.

Артус поклонился и вышел. В коридоре он позволил себе выдохнуть. Всё прошло гладко. Император, кажется, доволен. Или, по крайней мере, не раздражён. А это главное.

Он вернулся в свои покои, переоделся в более свободный костюм и вызвал слугу.

— Сегодня вечером я ужинаю в городе, — сказал он. — В «Золотой розе». Закажи столик. И передай… — он сделал паузу, вспоминая имя, — Лилии, что я жду её.

Слуга кивнул и исчез. Артус посмотрел на себя в зеркало, улыбнулся. Жизнь была прекрасна. И он намеревался взять от неё всё.

«Золотая роза» была лучшим заведением Валдерфейна. Не таверной, не трактиром — ресторацией для избранных. Здесь подавали устриц с побережья, вина из южных провинций, десерты, от которых текли слюнки. Здесь играла живая музыка, и дамы блистали драгоценностями, а господа — остроумием.

Артус вошёл, как всегда, чуть позже назначенного времени — он любил, чтобы его ждали. Лилия уже сидела за столиком, нервно теребя край платья. Она была хороша — светлые волосы, огромные зелёные глаза, фигура, от которой захватывало дух. Артус познакомился с ней неделю назад на приёме у одного из гильдейских старшин и сразу понял: эта будет его.

— Прости, задержали дела, — сказал он, усаживаясь напротив. — Ты, как всегда, ослепительна.

Лилия расцвела. Артус улыбнулся. Он знал, что говорить, как говорить, когда улыбнуться, когда прикоснуться к руке. Это было его искусство. И он владел им в совершенстве.

Вечер прошёл великолепно. Устрицы, вино, смех, намёки, обещания. Когда они вышли из «Золотой розы», луна уже стояла высоко. Артус подал Лилии руку, помогая сесть в экипаж.

— Ко мне? — спросил он с той самой улыбкой, от которой у дам подкашивались ноги.

Она кивнула, краснея.

Экипаж тронулся. Артус откинулся на сиденье, глядя на проплывающий мимо ночной Валдерфейн. Город был прекрасен. Город был его. И он наслаждался этим каждую секунду своей жизни.

Он не думал об отце. О матери. О сестре, которая где-то там, в темнице, возможно, всё ещё жива. Зачем? Прошлое умерло. А он жив. И он будет жить так, как хочет.

Долго, вкусно и без оглядки.

Утром Артус проснулся в отличном настроении. Лилия ещё спала, разметав волосы по подушке. Он посмотрел на неё, улыбнулся и позвонил слуге.

— Завтрак на двоих, — распорядился он. — И приготовь ванну для дамы. Когда проснётся.

Он уже предвкушал, как проведёт этот день. Может, прокатиться за город, к озеру? Или навестить ипподром — говорят, привезли новых лошадей из Дезертстейта.

В дверь постучали. Вошёл Орест. Его лицо было ещё более озабоченным, чем обычно.

— Господин, там посетитель. Он не записан, но настаивает на встрече.

— Кто?

— Он не назвал имени. Сказал только, что знал вашего отца.

Артус поморщился. Опять. Каждый год кто-нибудь приходит с этими словами. «Я знал вашего отца». «Ваш отец был великим человеком». «Я хочу отдать вам долг памяти». Скучно. Предсказуемо. Бесполезно.

— Гони в шею, — сказал он. — У меня нет времени на ностальгию.

— Но, господин…

— Орест, — Артус посмотрел на секретаря с лёгким раздражением. — Ты меня слышал. Гони. В шею.

Орест вздохнул, кивнул и вышел.

Артус откинулся на подушки. Отец. Все они говорят об отце так, будто это был святой. А он был просто человеком. Человеком, который умер. А мёртвые — они в прошлом. Артус жил настоящим. И будущим — своим будущим, полным удовольствий, власти и свободы.

Он не жалел о смерти отца. Если бы не она, он бы до сих пор был никем. Вторым, сыном, вечно в тени. А теперь он — управитель. Хозяин. И он благодарен тем, кто убрал Кассиуса Вейла с его пути.

— Спасибо вам, палачи, — прошептал он, глядя в потолок. — Вы дали мне всё.

Лилия пошевелилась во сне, что-то пробормотала. Артус улыбнулся, провёл рукой по её волосам.

Жизнь была прекрасна.

И он не собирался тратить её на пустые сожаления.

Глава 3: Лёд и молчание

Холодный ветер гулял по заснеженным склонам Нордленда, завывая в кронах вековых сосен и вздымая облака колючей снежной пыли. Небо над горами было серым, тяжёлым, обещающим новый снегопад. В такой день даже звери прятались в норы, а люди предпочитали сидеть у очагов, потягивая горячий сбитень. Но Оливия не могла позволить себе такой роскоши.

Она была привязана к дереву.

Верёвки, грубые, пропитанные дёгтем, впивались в запястья, стянутые за спиной вокруг толстого ствола старой сосны. Ноги тоже были связаны — в лодыжках, так что она не могла даже пошевелиться. Холод пробирал до костей, несмотря на тёплую одежду: меховую куртку, подбитую овчиной, под которой угадывалась лёгкая стальная броня — нагрудник из нескольких пластин, искусно подогнанных друг к другу, и такие же наплечники, не стеснявшие движений, но способные выдержать удар меча. Плотные штаны были заправлены в высокие сапоги с прочной стальной оковкой на голенищах и носках, а руки защищали перчатки с металлическими вставками на костяшках — сейчас, впрочем, стянутые верёвками и бесполезные. Она провела здесь уже несколько часов и начинала терять чувствительность в пальцах.

Но холод был не самой большой её проблемой.

Перед ней, расположившись полукругом, стояли трое. Головорезы. Наёмники. Те, кому Драконий культ заплатил за её голову. Они не торопились. Им было весело.

Первый — здоровенный детина с бычьей шеей и маленькими, заплывшими жиром глазками. Его звали Гурт, и он был главным. В руках он держал нож — длинный, с зазубренным лезвием, которым он лениво поигрывал, то и дело проводя пальцем по кромке.

Второй — тощий, вертлявый, с крысиным лицом и бегающими глазами. Он постоянно облизывал губы и хихикал, когда Гурт отпускал свои шуточки. Его звали Скиннер, и он был специалистом по «убеждению». В его сумке лежали инструменты, о которых Оливия старалась не думать.

Третий — молчаливый, мрачный, с лицом, изрезанным шрамами, и пустыми глазами убийцы. Он просто стоял, скрестив руки на груди, и ждал. Его звали Ржавый — из-за цвета его доспеха, старого, видавшего виды, но всё ещё крепкого. Он был здесь для того, чтобы она не сбежала. Не то чтобы у неё был шанс.

— Ну что, красавица, — протянул Гурт, присаживаясь на корточки перед ней, — надумала? Может, поклянёшься, что забудешь про свой дурацкий поход? Скажешь: «Всё, Гурт, я одумалась, не буду больше совать нос в дела Драконьего культа», — и, глядишь, умрёшь быстро. Без мучений.

Оливия молчала.

Она смотрела на него своими большими, серо-голубыми глазами — прозрачными, как вода в горном озере, — и в этом взгляде не было ни страха, ни мольбы. Только холод. Тот самый холод, который она научилась носить в себе за эти двенадцать лет.

Гурт поморщился. Ему не нравился этот взгляд. Он привык, чтобы его боялись. А эта девка смотрела так, будто это он был привязан к дереву, а не она.

— Молчишь? — он усмехнулся, показывая гнилые зубы. — Ну-ну. Культ заплатил нам, чтобы ты навсегда забыла дорогу к их тайнам. Либо ты сама откажешься от своей охоты — прямо здесь, при свидетелях, — либо Скиннер тебе поможет. Он у нас мастер убеждения. Пальчик за пальчиком, и ты не то что про культ — про собственное имя забудешь. Правда, Скиннер?

Тощий захихикал, потирая руки.

— Правда, босс. У меня и инструменты с собой. Остренькие. А если одного раза мало будет — у нас времени много. Всё равно никто сюда не ходит.

Он полез в свою сумку, и Оливия услышала металлический звон. Её сердце пропустило удар, но она не позволила страху отразиться на лице. Отказаться? От того, ради чего она жила последние годы? От мести за Алвулсема? От единственной цели, которая придавала смысл её существованию? Нет. Никогда.