Обречённые Души: Пепел и Звёзды

Эльза кивнула. Она была лучшим шпионом организации, и если кто-то мог раздобыть такую информацию, то только она.

— Торн, подготовь людей к эвакуации деревень. Если не получится остановить экспедицию, мы должны хотя бы спасти жителей.

Торн кивнул, делая пометки в своих бумагах.

— Берн, твои люди будут прикрывать отход. Без боя, если возможно. Но если придётся — бейте быстро и уходите.

— Сделаем, — прогудел Берн.

Адель поднялась. Совещание было окончено.

— Я уезжаю, — сказала она, накидывая капюшон. — Вернусь через несколько дней. Если что-то срочное — Торн знает, как меня найти.

Она уже шагнула к двери, когда Торн негромко произнёс:

— Адель.

Она остановилась, не оборачиваясь.

— Люди спрашивают. Где ты бываешь? Что делаешь? Они верят в тебя, но… им нужно знать, что ты не просто так исчезаешь.

Адель молчала долгую минуту. Потом ответила, не поворачиваясь:

— Скажи им, что я ищу надежду. А когда найду — они узнают первыми.

Дверь закрылась. В подвале остались трое.

— Она так и не сказала, — вздохнул Берн.

— Она никогда не говорит, — отозвалась Эльза. — Но она вернётся. Всегда возвращается.

Торн ничего не сказал. Он смотрел на дверь, за которой исчезла Адель, и думал о том, что надежда — это, конечно, хорошо. Но одной надежды мало. Нужны ещё сталь, деньги и люди. А с этим у организации «Три изумруда» было негусто.

После ухода Адель Торн остался в подвале один. Берн ушёл проверять своих бойцов, Эльза — готовиться к вылазке во Флетледс. А он сидел за столом, перебирая бумаги, и думал.

Двенадцать лет назад он был просто одним из доверенных людей Дарлиона. Старый воин, прошедший с ним Оргред и Флетледс, заслуживший уважение командира своей молчаливой преданностью и умением выполнять приказы. Тогда его обязанности были простыми: следить за оружием, распределять провизию, изредка — замещать Дарлиона на советах, когда тот был занят.

Теперь всё изменилось.

Теперь он был правой рукой Адель. Её заместителем. Человеком, который держал организацию на плаву, пока она пропадала в своих загадочных разъездах. И дел у него прибавилось вдесятеро.

Он вёл учёт людей — кто где находится, кто чем занят, кто ранен, кто погиб. Он распределял скудные ресурсы — деньги, оружие, провизию, которые удавалось добыть. Он поддерживал связь с ячейками в других городах — через гонцов, через тайные послания, через цепочки доверенных лиц. Он решал споры, улаживал конфликты, находил компромиссы. Он был тем, кто делал так, чтобы организация «Три изумруда» продолжала существовать, несмотря ни на что.

И он уставал.

Не физически — хотя и физически тоже. Уставал от груза ответственности, который давил на него каждый день. Уставал от мыслей о том, что всё может рухнуть в любой момент — из-за предательства, из-за имперской облавы, из-за простой случайности. Уставал от того, что не мог ни с кем поделиться этой усталостью. Берн был хорошим бойцом, но не стратегом. Эльза была блестящим шпионом, но жила в своём мире теней и секретов. Адель… Адель была лидером, но её вечно не было рядом.

Он часто думал о Дарлионе. Старый командир умел держать всё под контролем, не показывая усталости. Торн пытался делать так же, но получалось не всегда. Иногда, вот как сейчас, он позволял себе минуту слабости — просто сидел в тишине, глядя на бумаги, и думал о том, как всё было раньше.

Раньше у них была королева. Был Гридмер — алхимик, стратег, человек, который умел находить выход из безвыходных ситуаций. Был Дарлион — стальной стержень, на котором держалась армия. Была надежда — настоящая, живая, осязаемая.

Теперь осталась только Адель. И три изумруда в рукояти меча.

Торн вздохнул, взял перо и склонился над бумагами. Дела не ждали.

Берн вышел из подвала и направился в портовый квартал, где в старом пакгаузе размещались его бойцы. Он шёл по тёмным улицам, и его тяжёлые шаги гулко отдавались от мостовой. Встречные редкие прохожие шарахались в стороны — огромный, мрачный, с вечно недовольным лицом, он внушал страх одним своим видом.

Он и был страхом. «Вышибалой» организации — так называл его Торн, и в этом была доля правды. Когда нужно было кого-то запугать, выбить информацию, освободить пленного или просто показать, что с «Тремя изумрудами» шутки плохи, — звали Берна.

Он не был жестоким по природе. Просто жизнь научила его: иногда кулак убеждает лучше слов. Особенно когда имеешь дело с имперскими прихвостнями, предателями или бандитами, которые думают, что могут безнаказанно грабить тех, кто слабее.

Его бойцы ждали в пакгаузе. Двенадцать человек — отобранных лично им, проверенных в десятках стычек. Они сидели у жаровни, грелись, перебрасывались шутками. Увидев Берна, подтянулись.

— Завтра ночью выдвигаемся, — сказал он без предисловий. — Имперцы готовят карательную экспедицию к востоку от Флетледса. Наша задача — прикрыть эвакуацию деревень. Без боя, если получится. Но если придётся драться — бьём быстро и уходим. Вопросы?

Вопросов не было. Его люди знали: Берн зря слов не тратит. Сказал — значит, так и будет.

Он обвёл взглядом лица. Молодые и старые, опытные и те, кто только начинал. Все они верили в него. И он не мог их подвести.

— Отдыхайте, — сказал он. — Завтра будет тяжёлый день.

Эльза покинула подвал последней. Она двигалась бесшумно, как тень, и через несколько минут уже была на крыше соседнего здания, откуда открывался вид на портовый квартал.

Она любила высоту. Здесь, наверху, она чувствовала себя свободной. Имперские патрули не смотрели на крыши. Люди внизу не поднимали головы. Она была невидима.

Эльза стала шпионом не сразу. Когда-то, двенадцать лет назад, она была просто одной из доверенных людей Дарлиона — лучшим стрелком во всём Стоунстейте, способным попасть белке в глаз с сотни шагов. Тогда её ценили за меткость. Теперь — за умение быть незаметной.

Она изменилась. Война научила её не только стрелять, но и слушать, наблюдать, запоминать. Проникать туда, куда не проникнуть обычному человеку. Добывать информацию, от которой зависели жизни.

Сегодня ей предстояло отправиться во Флетледс — узнать всё об имперском наместнике, который готовил карательную экспедицию. Его имя, привычки, слабости. Всё, что могло стать рычагом.

Она спрыгнула с крыши, бесшумно приземлилась на балкон соседнего дома и скользнула в открытое окно. Её путь лежал на восток. Впереди были дни и ночи опасной работы. Но она не боялась. Она была тенью. А тени не умирают.

Адель покинула Тайнкор через потайной ход, о котором знали только трое. Она шла по узкому туннелю, вырубленному в скале, и её шаги отдавались эхом от влажных стен. В одной руке она держала фонарь, другая лежала на рукояти меча.

Кунцитовая рукоять была тёплой на ощупь. Три изумруда, вставленные в неё, тускло мерцали в свете фонаря. Адель иногда казалось, что они живые. Что в них осталась частица Виталии — её воли, её силы, её надежды.

Она знала, что это глупо. Изумруды — просто камни. Красивые, дорогие, но мёртвые. И всё же, когда она сжимала рукоять, ей становилось легче. Будто сам мастер Гридмер была рядом и шептал: «Не сдавайся. Продолжай».

Туннель кончился. Адель выбралась наружу в небольшой роще к северу от города. Здесь её ждала лошадь — неприметная, но выносливая, привязанная к дереву. Она вскочила в седло и направилась на северо-запад.

Куда она ехала? Она и сама не всегда знала. У неё были контакты — люди, которые помнили старые времена и верили в возрождение Стоунстейта. Были тайники с оружием и деньгами, оставленные ещё Гридмером. Были те, кто ждал только сигнала, чтобы снова взяться за оружие.

Но главное — она искала ответ. Способ победить Императора. Не в открытом бою — они уже пытались и проиграли. Что-то другое. Магию? Артефакт? Союзников за пределами острова?

Она не знала. Но верила, что ответ существует. И она найдёт его. Чего бы это ни стоило.

Меч с кунцитовой рукоятью и тремя изумрудами стал символом организации. Не официальным — «Три изумруда» не афишировали своё существование. Но каждый, кто вступал в ряды повстанцев, знал: есть меч, в котором заключена память о павших. Есть женщина, которая носит этот меч и продолжает их дело. И пока она жива — жива надежда.

Адель не искала этого символизма. Он возник сам. Люди видели, как она сражается, как принимает решения, как исчезает и возвращается, и начинали верить. Не в неё — в то, что она олицетворяла. В то, что борьба не окончена. Что королева, может быть, мертва, но её дело живёт.

И Адель несла этот груз. Молча. Без жалоб. Потому что знала: если она остановится, остановятся и они. А она не могла остановиться. Не имела права.

Она скакала сквозь ночь, и ветер трепал её плащ. Впереди была неизвестность. Позади — город, который когда-то был свободным. В руке — меч, который когда-то принадлежал человеку, верившему в свободу до последнего вздоха.

Она не знала, куда приведёт её дорога. Но знала одно: она будет идти до конца.

Ради них. Ради Виталии, Грида, Дарлиона. Ради всех, кто погиб за Стоунстейт.

Ради трёх изумрудов, которые всё ещё сияли в темноте.

Глава 5: Дорога в царство теней

Адель покинула Тайнкор на рассвете, когда первые лучи солнца только начинали золотить шпили старого замка. Она ехала одна — лёгкая кожаная броня, тёмный плащ, меч с кунцитовой рукоятью и тремя изумрудами на поясе. Никто не провожал её. Никто не знал, куда она направляется. Даже Торн, её правая рука, получил лишь короткую записку: «Вернусь через две недели. Если нет — действуйте по плану».

Путь на запад, к Пантерхолду, лежал через земли, которые когда-то были сердцем Стоунстейта. Теперь это снова была Империя. Средне-Северная Империя — государство, которое Адель ненавидела всей душой, но не могла не признавать: здесь был порядок. Настоящий, живой, дышащий порядок.

Она ехала по мощёной дороге — ровной, ухоженной, без единой выбоины. Имперские инженеры знали своё дело. Вдоль тракта через каждые несколько миль стояли постоялые дворы — чистые, с крепкими стенами и сытной едой. Поля по обе стороны дороги были возделаны, засеяны озимыми, и крестьяне, работавшие на них, не выглядели затравленными. Они поднимали головы, когда мимо проезжал всадник, иногда даже приветственно махали рукой. Дети, игравшие у обочин, с любопытством глазели на незнакомку в тёмном плаще, но не прятались, не убегали. Они не боялись чужаков — потому что в Империи чужаки не несли угрозы, если не нарушали закон.

В одной из деревень, где Адель остановилась сменить лошадь, она разговорилась с трактирщиком — пожилым, словоохотливым мужчиной с лицом, обветренным годами работы на воздухе. Трактир был чистым, добротным, с выбеленными стенами и крепкими дубовыми столами. На полках стояли глиняные кружки, над очагом висел котёл с похлёбкой, пахнущей мясом и кореньями.

— Как живётся? — спросила она, потягивая горячий сбитень.

— Да как везде, — пожал плечами трактирщик, протирая кружки. — Налоги платим, но не душат. Дороги чинят, ярмарки проводят, разбойников имперские патрули повывели. Сын вон в город подался, в ученики к кузнецу. Говорит, там всему учат по науке, не как у нас, по старинке. Может, в мастера выбьется.

— А власть? Империя? Не давит?

Трактирщик задумался, почёсывая затылок.

— Давит, если закон нарушаешь. А если живёшь честно — так и не замечаешь её почти. Оно, знаешь, даже спокойнее. Раньше-то, при старом короле, каждый управитель свои порядки устанавливал. Где-то грабят, где-то милуют. А теперь закон один для всех. Суровый, но справедливый. — Он помолчал, потом добавил тише: — Я, конечно, не жалуюсь. Но старики говорят, раньше воля была. Своя земля, свой король… А теперь мы просто подданные. Хорошо живём, но чужие.

Адель кивнула, допила сбитень и вышла. Внутри у неё боролись противоречивые чувства. Она помнила другую Империю — ту, что пришла с огнём и мечом, ту, что убила Виталию, Грида, Дарлиона. Но сейчас, глядя на эти ухоженные поля, на сытых крестьян, на детей, бегущих в школу, она не могла не признать: для простых людей Империя стала благом. И от этого было только горше.

Потому что свобода, за которую они сражались, оказалась не нужна тем, ради кого они проливали кровь.

Дорога тянулась дальше. Адель миновала Оргред — город, который когда-то первым поднял флаг с двумя скрещенными кирками. Теперь над его воротами снова развевался чёрный имперский стяг с серебряным драконом. Но город не выглядел покорённым. Он выглядел обычным. Живым. Торговым. На улицах кипела жизнь, работали кузницы, шумели рынки. Новые здания поднимались на месте разрушенных — добротные, каменные, с высокими окнами и черепичными крышами. Империя отстраивала то, что сама же и разрушила двенадцать лет назад. И делала это хорошо.

Адель не стала задерживаться. Она сменила лошадь, купила провизии и поехала дальше. Граница бывшего Стоунстейта приближалась. А за ней начинались земли, которые теперь принадлежали Гондерфеллу.

Переход через границу был резким, как удар хлыста.

Ещё утром Адель ехала по имперской дороге — ровной, чистой, с указателями и постоялыми дворами. А к полудню всё изменилось. Дорога превратилась в разбитую колею, заваленную камнями и грязью. Указатели исчезли — вместо них на развилках стояли грубые столбы с выжженными символами на незнакомом языке. Поля по сторонам были заброшены, заросли сорняками. Деревни, мимо которых она проезжала, выглядели мёртвыми — покосившиеся дома, заколоченные окна, пустые улицы. Ни детей, ни скотины, ни дыма из труб. Только ветер гулял по пустым проулкам, поднимая пыль.

Первая же живая душа, встреченная ею, подтвердила: это Гондерфелл.

Старик, копавшийся в огороде у полуразвалившейся хижины, поднял голову, когда Адель остановила лошадь. Его лицо было измождённым, глаза — пустыми, как у человека, который давно перестал надеяться. Одежда — рваная, грязная, едва прикрывавшая тело. Руки, державшие мотыгу, дрожали от слабости.

— Далеко едешь? — спросил он без всякого приветствия, и голос его был сухим, как шелест осенних листьев.

— В Пантерхолд, — ответила Адель.

Старик сплюнул на землю.

— К этим… кровососам? Ну, дело твоё. Только смотри, патрули гондерфеллские часто ездят. Останавливают всех, дань требуют. За проезд, за товар, за воздух, которым дышишь. Плати — пропустят. Нет — пеняй на себя.

— А местные власти? Наместник?

Старик горько усмехнулся, и в этой усмешке было больше боли, чем в любых словах.

— Наместник? Эти твари ничего не строят, девка. Они только собирают. Всё, что можно увезти, увозят — зерно, скот, железо, даже людей, если те здоровые и могут работать. Остальное… — он махнул рукой в сторону заброшенных полей. — Остальное гниёт. Им плевать. У них есть Малый Гондерфелл — вот там они и строят. А мы для них просто дойная корова. Доится — живёт. Перестала — под нож.

Он замолчал, глядя куда-то вдаль, и Адель видела, как в его глазах отражается небо — серое, тяжёлое, без проблеска надежды.

— У меня сына забрали, — сказал он вдруг, и голос его дрогнул. — В прошлом году. Пришли, сказали — здоровый, работать может. Увели. Я просил, на коленях ползал — не помогло. С тех пор не видел. Может, жив ещё, может, нет. А я здесь землю ковыряю. Потому что если не буду — придут и меня заберут. Или просто убьют, чтоб не возиться.

Адель слушала, и внутри у неё рос холодный гнев. Она помнила, как имперские патрули проверяли документы на дорогах — вежливо, но твёрдо. Помнила, как имперские чиновники собирали налоги — много, но по закону, с расписками и отчётами. Помнила, как Империя строила — дороги, мосты, школы, больницы. Здесь было иначе. Здесь был не порядок. Здесь был грабёж, возведённый в ранг государственной политики. Гондерфелл не правил захваченными территориями — он высасывал их, как паук высасывает муху, оставляя только пустую оболочку.

Она попрощалась со стариком, оставила ему несколько серебряных монет — не из жалости, а потому что не могла иначе, — и поехала дальше.

Чем глубже она углублялась в земли, контролируемые Гондерфеллом, тем мрачнее становилось вокруг. Патрули действительно встречались часто — отряды всадников в золотистых доспехах, с длинными копьями, наконечники которых сочились ядовитой фиолетовой субстанцией. Они останавливали всех, требовали дань, обыскивали повозки. Адель, наученная горьким опытом, всегда имела при себе кошелёк с серебром — для таких случаев. Она платила, не споря, и её пропускали. Гондерфеллцы не задавали лишних вопросов тем, кто платил. Они были практичны в своей жадности.

По пути она стала свидетелем казни.

Это было в небольшом городке, названия которого она не запомнила — да оно и не имело значения. На центральной площади, под моросящим дождём, собралась толпа — мужчины, женщины, дети. Их согнали силой: патрульные в золотых доспехах ходили по улицам, стучали в двери, выгоняли всех до единого. Тех, кто пытался спрятаться или отказаться, били древками копий, тащили за волосы. Никто не смел ослушаться.

На помосте, сколоченном из грубых досок, стоял человек — молодой парень, избитый, с разбитым лицом, в рваной одежде. Его руки были связаны за спиной, ноги едва держали. Рядом с ним стоял офицер Гондерфелла — высокий, в безупречных золотых доспехах, с длинными плоскими наплечниками, каких не было у простых солдат. В руках он держал свиток, с которого зачитывал приговор на ломаном общем языке, но с явным удовольствием растягивая каждое слово.

— За укрывательство беглых рабов… за неподчинение законной власти Гондерфелла… за кражу имущества, принадлежащего народу Гондерфелла… приговаривается к смерти через обезглавливание. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Парень даже не пытался оправдываться. Он стоял, опустив голову, и ждал. Его плечи вздрагивали — то ли от холода, то ли от страха, то ли от бессильной ярости. Адель смотрела на него и думала: за что? Что он сделал? Спрятал кого-то, кто бежал от рабства? Украл кусок хлеба, потому что был голоден? Или просто оказался не в то время не в том месте?

Палач — огромный, закованный в золото, с лицом, скрытым глухим шлемом, — взмахнул топором. Лезвие сверкнуло в тусклом свете, и через мгновение голова покатилась по мокрым доскам, оставляя за собой кровавый след. Толпа ахнула. Кто-то заплакал — женщина, стоявшая в первых рядах, упала на колени, закрыв лицо руками. Кто-то отвернулся, не в силах смотреть. Дети прижимались к матерям, пряча лица в складках одежды.

Адель смотрела. Не потому, что хотела — потому, что должна была. Она должна была видеть, с чем имеет дело. С кем имеет дело.

Офицер, закончив, повернулся к толпе. Его лицо — обычное человеческое лицо, без следов жестокости или садизма, — было спокойным, почти скучающим. Он не наслаждался смертью. Он просто выполнял работу.

— Это урок, — сказал он, и его голос разнёсся над площадью, усиленный акустикой. — Гондерфелл не терпит неповиновения. Платите дань вовремя. Выполняйте приказы. Выдавайте беглых и преступников. И будете жить. Нарушите — умрёте, как этот пёс. Всем ясно?

Толпа молчала. Офицер, не дожидаясь ответа, махнул рукой.

— Все свободны. Расходитесь.

Люди начали расходиться — молча, понуро, не глядя друг на друга. Никто не подошёл к телу, не попытался забрать его для похорон. Гондерфеллцы не позволяли хоронить казнённых — их тела оставляли на съедение птицам и зверям, как последнее предупреждение.

Адель осталась стоять, глядя на обезглавленное тело, которое уже убирали с помоста. Она вспомнила имперские казни — редкие, почти тайные, проводимые в подвалах или за стенами тюрем. Империя не любила публичности в таких делах. Она решала проблемы тихо, боясь лишний раз напугать законопослушных граждан. Гондерфелл, наоборот, делал из смерти спектакль. Устрашение было их главным оружием. Они не правили — они держали в страхе.

Империя была государством чести. Она строила, крепла, помогала жителям. Она уважала тех, кто соблюдал её законы, и делала их жизнь замечательной. Гондерфелл был государством корысти. Он ничего не строил — только собирал или отбирал. Всё собранное уходило либо на родной остров, либо в Малый Гондерфелл, который они окрестили своей второй родиной. Тех, кто подчинялся, не убивали — и на том спасибо. Но за неподчинение карали публично, с обязательной явкой всего населённого пункта. Гондерфелл не правил захваченными территориями — он искал лояльных наместников, готовых исполнять волю новых хозяев. Орден Кровавой Луны стал таким наместником в Пантерхолде.

Адель знала, с кем собирается иметь дело. С вампирами. С существами, которые веками правили этой землёй из тени, питаясь кровью живых. С теми, кто заключил сделку с Гондерфеллом, чтобы выжить. Она понимала, что это сомнительные личности. Что доверять им нельзя. Что любая услуга с их стороны будет иметь свою цену — и цена эта может оказаться слишком высокой.

Но выбора не было.

Она села на лошадь и поехала дальше. Впереди был Пантерхолд. И орден Кровавой Луны.

Дорога к Телэрену заняла ещё три дня. Три дня, наполненных серым небом, моросящим дождём и гнетущей тишиной заброшенных земель. Адель проезжала мимо деревень, которые когда-то были живыми, а теперь стояли пустыми — ни дыма из труб, ни лая собак, ни детского смеха. Поля зарастали бурьяном, дороги размывало дождями, мосты рушились, и никто не чинил их. Гондерфеллу было не до этого. Они только собирали. Остальное их не интересовало.

Наконец, на четвёртый день, впереди показались горы. Не те, к которым Адель привыкла в Стоунстейте — пологие, поросшие лесом. Эти были другими: острыми, скалистыми, чёрными, словно вырезанными из обсидиана. Они вздымались к небу, как клыки древнего чудовища, и в их тени лежала долина, прорезанная глубокими каньонами. Где-то там, в одном из этих каньонов, скрывался Телэрен — столица Пантерхолда, город, врезанный в скалы, логово ордена Кровавой Луны.

Она въехала в ущелье, и мир вокруг изменился.

Стены каньона смыкались над головой, заслоняя небо. Свет, пробивавшийся сверху, становился всё более тусклым, призрачным, пока не сменился иным — холодным, сизо-фиолетовым сиянием, исходившим от наростов люминесцентных грибов, покрывавших скалы. Воздух стал влажным, тяжёлым, пропитанным запахом сырости, древнего камня и чего-то ещё — сладковатого, приторного, напоминавшего запах тления.

Дорога, по которой она ехала, была вырублена в скале — старая, построенная ещё до прихода Гондерфелла, с идеально ровными краями и стёртыми ступенями. Она вела всё глубже и глубже, петляя между сталактитами и сталагмитами, пересекая подземные ручьи и маленькие озёра, в тёмной воде которых отражались бледные огни грибов. Иногда Адель замечала в стенах проходы — тёмные, уходящие в неизвестность, откуда тянуло холодом и тишиной. Она не сворачивала. Она знала: главная дорога ведёт к городу.

И вот, наконец, ущелье расширилось.

Адель выехала на край гигантского каньона и остановила лошадь, потрясённая открывшимся зрелищем как в первый раз.

Телэрен лежал перед ней, как застывшая мечта безумного архитектора. Город, врезанный в отвесные стены каньона, уходил ярусами вверх, к самому краю ущелья, где над ним нависало серое, тяжёлое небо. Башни, вырезанные из срезанных сталактитов, вздымались к облакам, мосты из живого камня — тонкие, ажурные, казавшиеся невесомыми — перекидывались между природными колоннами, соединяя разные уровни города. Свет исходил от бледных, болезненных наростов люминесцентных грибов, окрашивавших всё в сизо-фиолетовые тона. Архитектура была нетронута — Гондерфелл не разрушил город, не перестроил под себя. Он просто пришёл и взял то, что было.

Но люди изменились.

Жители Телэрена всегда были мрачным народом — подданные вампиров, поколениями жившие под властью Ордена Кровавой Луны, они привыкли к полумраку, к тишине, к вечному ожиданию. Но теперь их мрачность стала глубже, тяжелее. Они не просто сторонились чужаков — они сторонились друг друга. Их глаза, обычно пустые и покорные, теперь смотрели в землю с каким-то новым, затравленным выражением. Их походка стала дёрганой, торопливой. Они спешили по своим делам, не оглядываясь по сторонам, не останавливаясь, чтобы поговорить. Город, всегда бывший царством теней, теперь стал царством страха.

Адель тронула лошадь и начала спускаться по извилистой дороге, ведущей к главным воротам.

На улицах было немноголюдно. Те, кто встречался ей, — люди в тёмных, потрёпанных одеждах, с бледными, осунувшимися лицами — провожали её взглядами, но не заговаривали. Они видели чужака, но не проявляли ни враждебности, ни любопытства. Только усталое, привычное безразличие. Ещё одна тень в городе теней.

Она миновала несколько ярусов, поднимаясь всё выше по петляющим улочкам и лестницам, вырубленным в скале. Мосты, по которым она проезжала, были украшены древней резьбой — сценами из истории Пантерхолда, изображениями полумесяца, залитого кровью, символами ордена. Но краски потускнели, камень покрылся трещинами, и никто не спешил их обновлять. Гондерфеллу не было дела до чужой истории.