Песнь Обреченного Мира II : Преданные

Из тени донёсся чуть слышный, похожий на шипение углей, выдох — единственное проявление эмоции от Нейта.

— Ты должен будешь обеспечить внешнюю безопасность операции, — сказал Лестер. — Никакие третьи лица не должны приближаться, строить планы, нападать и всячески вмешиваться в сторону повстанцев. Они — наша изолированная жертва. Твой сектор — периметр. Советую начать с клана Ор'нимн из Элфтенхолда. У них, как мы знаем, есть недопонимания с повстанцами. После смерти Бенжемина там остались амбициозные наследники. Йор и Нерия. Проследи, чтобы их жажда мести не перешла в преждевременные и грубые действия. Если понадобится… охлади их пыл. Наглядно.

Тень в углу качнулась — знак понимания и принятия задачи. Нейт был мастером не только духовых трубок с усыпляющими или парализующими иглами, но и создания «несчастных случаев», которые выглядели как расплата за грехи в их же, эльфийском, стиле.

— Вопросы? — бросил Лестер, его белый капюшон поворачивался от одного лица к другому.

Вопросов не было. Каждый уже видел свою часть картины, свою роль в сложном механизме, который должен был бесшумно изъять артефакт из сердца вражеской территории.

Астрид первой развернулась и вышла, её платье шуршало о камень, как змеиная кожа. За ней, не торопясь, удалился Нейт, растворившись в ближайшем боковом проходе, будто его и не было. Лиам и Сабрин обменялись коротким, понимающим взглядом — он кивнул, она ответила лёгкой, почти невесомой ухмылкой, — и последовали за остальными.

Лестер остался один в огромном, круглом зале. Он подошёл к стене, где вместо гобеленов висела гигантская, настенная карта известного мира, испещрённая сотнями значков, пометок и невидимых для посторонних глаз шифров. Его взгляд нашёл Стоунстейт. Тайнкор. Затем медленно пополз на юго–восток, к Элфтенхолду, к владениям Ор'нимнов. Потом на северо-восток — к Гиганттауну, где, как он знал из своих источников, назревал новый виток войны между догурцами и гондерфеллцами.

Его пальцы в белых перчатках легли на холодный пергамент карты, на точку, обозначавшую Тайнкор.

«Кинжал, — подумал он. — Клинок, что режет не плоть, а саму реальность. Первый ключ.»

Потом его взгляд переместился на восток, туда, где на карте была лишь пустота, помеченная словом «Бездна» и стилизованным рисунком спящего дракона. Где-то там, в небытии или в забытой всеми темнице, должен был находиться Второй артефакт. А Третий… Третий, по слухам, был скрыт там, где свет и тьма встречаются, не смешиваясь — в самом сердце вечного противостояния.

Его план был запущен. Машина Картеля, отлаженная и беспощадная, начала движение. Но в голове у Лестера уже строились контуры следующего хода. Что делать с артефактом, когда он окажется в его руках? Как использовать его, не пробудив того, что было связано с именем безумного Лоуренса? И как быть с повстанцами, когда кинжал будет изъят? Оставить их на растерзание Императору и гондерфеллцам? Или… использовать и их, как пешки в более масштабной игре?

Он стоял в полной тишине, лишь его белый капюшон слабо отсвечивал в тусклом свете. Он был не просто главой гильдии. Он был игроком, расставляющим фигуры на доске, где ставкой была не власть над городом или островом, а нечто гораздо более древнее и страшное. И Джон Кливион, со своим старым другом, потрёпанным кораблём и новыми союзниками, был всего лишь одной из фигур. Фигурой, которую сейчас собирались снять с доски.

А в тёмном углу зала, где только что стоял Нейт, на каменном полу осталась лежать едва заметная, тонкая игла с пером из чёрного феникса. Напоминание о том, что даже тишина здесь могла быть смертельной.

Глава 26: «Замерзшая Креветка» и королевский выстрел

Тьма над устьем реки, впадающей в Тайнкорскую бухту, была не просто отсутствием света. Она была густой, шершавой, как старое бархатное одеяло, пропитанное запахом тины, гниющей древесины и очень далёкого моря. В этой тьме «Замерзшая Креветка» казалась не кораблём, а призраком, вынырнувшим из глубин памяти самого города. Её некогда пёстрые борта были закрашены смесью сажи и речной глины в грязно-серый, неотличимый от ночного берега цвет. Паруса убраны. Якорь лёг на дно без единого всплеска, по команде, отданной шёпотом.

Джон Кливион стоял на носовой части, вцепившись пальцами в холодные, отсыревшие перила. Он не смотрел на огни далёкого города, мерцающие, как россыпь гнилых светляков. Он вслушивался в тишину. В скрип уключин единственной шлюпки, бесшумно рассекавшей воду. В тяжёлое, сдавленное дыхание мужчин на вёслах. В стук собственного сердца, отбивавшего чёткий ритм: домой, на войну, домой, на войну.

Шлюпка причалила к полуразрушенной, забытой всеми пристани, что когда-то служила рыбакам. Из тени сложенных сетей и полусгнивших бочек вышли фигуры. Их было человек двадцать. Нестройная, но плотная толпа. Джон узнавал лица в сумраке: вот Барнс, его старший гарпунёр, с лицом, изрытым шрамами от щупалец спрута; вот молодой юнга Кэл, которого он подобрал в Бастионе, теперь смотревший серьёзно и сурово; вот суровый корабельный плотник Ларс, державший в руках не топор, а тяжёлый абордажный тесак.

Во главе их, неподвижный, как один из каменных столбов пристани, стоял Дарлион. В свете поднимающейся луны его лицо, изрезанное морщинами и шрамами, напоминало старую, потрёпанную карту осаждённой крепости. Его глаза, узкие щели, оценивающе скользнули по силуэту «Креветки», задержались на Джоне, перешли на Орена, грузно сидевшего на банке в шлюпке.

— Капитан, — голос Дарлиона был хриплым, как скрип несмазанных ворот. — Вот ваша команда. Кость от кости, плоть от плоти. Если понадобятся ещё рекруты… — он сделал почти незаметную паузу, — …у нас есть несколько ветеранов флота. Нордлендцы, служили на патрульных каравеллах. Но учтите, человеческий ресурс у нас очень, очень ограничен. Каждая жизнь на счету. И каждый — на подозрении, пока не докажет обратное.

— Отлично, — отозвался Джон, спрыгивая на скользкие камни пристани. Его голос звучал твёрже, чем он чувствовал себя внутри. — Этого должно быть достаточно для начала. Ядра грузить будем, а не людей. И кстати, пополнение. — Он хлопнул по плечу Орена, который с лёгким стоном поднялся. — Хозяин этого… шикарного фрегата, Орен. Ему можно доверять. Я с ним столько вместе прошёл, что мы друг у друга мысли читаем.

Орен кивнул Дарлиону, коротко, по-матросски. Его маленькие, проницательные глаза изучали старого солдата, будто оценивая прочность троса на разрыв.

Дарлион ответил кивком, но ничего не сказал. Он лишь слегка сжал губы, и его взгляд на секунду стал отстранённым. Про себя, так тихо, что даже ветер едва унёс эти слова, он пробормотал: «Не повстанцы, а сборище пиратов… Ржавый корабль, ржавые люди. И вера в удачу вместо дисциплины.»

— Ну что, — Джон нарушил неловкое молчание, его глаза загорелись тем самым азартом, что водил его на гиперионов, — когда известим народ о существовании принцессы? Давайте выведем «Креветку» на главный рейд, разрядим пару пушек в воздух для пущей важности и покажем всем, что старая кровь ещё не остыла! Людям нужен символ, Дарлион! Живой, на палубе корабля!

Дарлион посмотрел на него, как смотрят на слишком шумного ребёнка.

— Ждите здесь, — отрезал он. Его тон не оставлял места для дискуссий. — Решать это без мастера Грида нельзя. Он… расценивает все риски. И символику. Я пойду за ним. Выгружайте то, что привезли. И старайтесь не шуметь.

Он развернулся и исчез в лабиринде узких, вонючих переулков, что вели от пристани в самое сердце трущоб. Джон с минуту смотрел ему вслед, затем обернулся к своим людям и Орена. «Ну что, старые пираты? — усмехнулся он. — Давайте осваивать наш новый дом. Ларс, осмотри корпус, особенно по ватерлинии. Барнс, иди на корабль, проверь гарпуны. Кэл, помоги Орену с припасами. Все на борт!»

Работа закипела. Моряки, увидев родные лица, сбросили напряжение последних недель. На палубе «Креветки», теперь уже не таверны, а корабля, зазвучали приглушённые команды, скрип блоков, тяжёлые шаги. Орен, стоя у штурвала, ворчал, но его глаза блестели. Корабль оживал.

Прошло больше часа. Луна поднялась выше, отбрасывая серебристую дорожку на чёрную воду. На пристани снова показались две фигуры. Дарлион и, чуть позади, Грид.

Грид был облачён в длинный чёрный плащ из плотной, непромокаемой ткани, края которого мягко колыхались на ночном ветру. Под плащом угадывались очертания его остроконечного доспеха. На бедре, в ножнах из тёмной кожи, покоился его клинок — изящный, изогнутый, с рукоятью из кунцита и танзита, мерцавший в лунном свете тусклым, холодным сиянием. Но сам Грид казался отсутствующим. Его взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, на невидимые карты, расчёты, цепочки химических формул и политических комбинаций. Он шёл медленно, почти машинально, его ум был за тысячи миль отсюда, в лаборатории, среди колб и свитков, или уже в будущем, где он пытался просчитать последствия каждого шага.

— Мастер Грид? — голос Джона, громкий и звонкий после часов тихой работы, прозвучал с палубы «Креветки» как выстрел.

Грид вздрогнул, словно его выдернули из глубокого сна. Он медленно поднял голову, его глаза, привыкшие к тусклому свету лабораторных светильников, с трудом фокусировались на тёмном силуэте корабля.

— А? Да… — он провёл рукой по лицу. — Корабль у вас. В них я, честно говоря, разбираюсь плохо. Ценю эффективность, а не эстетику. Но выглядит… солидно. Грозно.

Джон спустился по сходням, широко улыбаясь.

— Солидно? Да это же красавец! Пусть и с характером. На нём и вывезем принцессу на всеобщее обозрение!

Дарлион, стоявший рядом с Гридом, тяжело вздохнул.

— Именно об этом и вопрос, мастер Грид. Когда? Народ в трущобах шепчется. Слухи о спасении уже ползут. Если мы не покажем её сами, за нас это сделает имперская пропаганда, назвав её самозванкой или нашим же пленником.

Грид нахмурился. Он снова ушёл в себя, но теперь его размышления были сосредоточены на конкретной проблеме. Он смотрел на «Креветку», будто пытался вычислить её место в уравнении, переменными в котором были городская стража, настроения горожан, возможные провокаторы и хрупкий образ Виталии, который нужно было представить идеально.

— Завтра, — наконец сказал он, тихо, но чётко. — На рассвете. Не утром, а на рассвете. Когда ночная стража уставшая, а дневная ещё не проснулась. Когда первые рыбаки выходят в море, а горожане только просыпаются. Мы выведем корабль на главный рейд. Не подойдём близко к военным причалам. Станем на видном месте.

Он повернулся к Джону.

— Один выстрел. Из самой большой пушки. Не в сторону города. В небо. Чтоб грохот разнёсся по всему Тайнкору. Это будет не объявление войны. Это будет… пробуждение. Звонок к подъёму. А потом…

Он замолчал, и в его глазах загорелся тот самый огонь, который видел в нём только Дарлион — огонь человека, готового поставить всё на одну карту.

— …потом мы покажем её. Виталию. На шканцах. В диадеме. Одну. Без нас. Пусть они увидят не пленницу, не заложницу в окружении солдат, а свою принцессу, вернувшуюся из небытия. Символ. Живой и немой укор тем, кто смирился.

Джон закивал, его планёрская душа ликовала: драма, эффект, риск!

— Идеально! Я заряжу карронаду сам! Грохот будет такой, что стёкла повыбивает!

— А что ты тогда с собой принцессу сразу не взял? — вдруг спросил Дарлион, его старый солдатский ум уловил нестыковку. — Зачем было идти за ней отдельно, рисковать лишний раз?

Грид снова растерялся. Он не ожидал такого вопроса здесь и сейчас. Его взгляд метнулся к Джону, потом к тёмной воде.

— Э-э… — он замялся, его пальцы нервно постучали по рукояти меча. — Надо так, значит! Ритуал… важна подача. Она должна была подготовиться. Привести себя в порядок. Выйти не из подвала, а из врат особняка, как подобает наследнице. Это… символично.

Объяснение было слабым, и все это понимали. Но Грид сказал это с такой внезапной, почти наигранной уверенностью, что Дарлион лишь хмыкнул, а Джон пожал плечами, списав всё на странности гения.

— Ладно, как скажешь, алхимик, — усмехнулся Джон. — Значит, завтра на рассвете. Орен! Слышал? Готовь «Морду» к первому выстрелу! — «Мордой» он называл самую большую носовую карронаду.

— Уже чищу, капитан! — донёсся с палубы хриплый отклик.

Грид кивнул, его мысли уже снова улетели вперёд.

— Я вернусь перед рассветом. С ней. Будьте готовы.

Он развернулся и, не прощаясь, зашагал обратно в темноту, его чёрный плащ слился с ночью. Дарлион бросил последний оценивающий взгляд на корабль и команду, что с лихорадочной энергией готовила своё стальное детище к утру, и последовал за Гридом.

На «Замерзшей Креветке» кипела работа, но уже другого рода. Это была не суета, а отлаженный ритуал. Джон и Орен, как два жреца, руководили процессом. Протирались и смазывались механизмы карронад. Гарпуны проверялись натяжением тросов. Даже старый, потрёпанный штурвал был начищен до блеска. Моряки Кливиона, почуяв скорый бой — пусть и показной — ожили, в их движениях вернулась былая уверенность и бравада. Они шутили, спорили о том, чей выстрел будет громче, перебрасывались намёками на «пиратскую вольницу», что так раздражала Дарлиона.

Джон стоял на корме, глядя на тёмный город. Где-то там, в лабиринте улиц, Грид шёл за Виталией. И где-то там же, в других тёмных углах, возможно, уже шевелились уши имперских шпионов или агентов Картеля. Завтрашний рассвет должен был изменить всё. Он чувствовал это кожей — той самой, что помнила и солёные брызги охоты на гипериона, и жар взрыва на «Мести королевы Аллесии». Это был не просто спектакль. Это была первая ласточка настоящей, большой войны. И его «Замерзшая Креветка», этот неуклюжий, упрямый фрегат, должен был дать по ней первый залп.

Он обернулся к своему кораблю, к своим людям, к Орену, что что-то яростно высказывал молодому Кэлу, размахивая тряпкой. И впервые за долгое время Джон Кливион почувствовал не просто свободу от чего-то, а точное, ясное место в грядущей буре. Он был капитаном. У него был корабль. И завтра этот корабль должен был заговорить. Голосом стали и пороха.

Глава 27: Дисциплина и хаос на дороге в Тайнкор

Путь из Междуречья в Стоунстейт не был прямым. Картель не пользовался имперскими дорогами, не останавливался в казённых постоялых дворах. Их тропы пролегали через дремучие леса, по руслам пересохших рек, по крышам забытых богом деревень и — когда совсем невмоготу — в трюмах контрабандистских шхун под гнилыми мешками с луком. Это была не дорога, а постоянное, изматывающее упражнение в скрытности и выживании.

Лиам и Сабрин вышли из Бродвейла с последними сумерками, словно две тени, сорвавшиеся с крючка в стене особняка Картеля. Первые несколько миль они двигались в полном молчании, слушая, не засекла ли их двойная патрульная цепочка Лестера. Только когда городские огни остались далеко позади, а их сменила густая, душная тьма придорожного леса, Сабрин не выдержала.

— Скууучно! — выдохнула она, не повышая голоса, но так, что слово зависло в воздухе жалобным комаром. Она не шла — она перемещалась. То шла на руках, переворачиваясь вперёд, то прыгала с корня на корень, балансируя на самом краю невидимой пропасти, то вдруг замирала, слушая что-то, недоступное уху Лиама. Её жёлтый с коричневым капюшон то взмывал вверх, то ниспадал на плечи, открывая каштановые, вечно растрёпанные волосы.

Лиам шёл ровно, как метроном. Его длинный, чёрно-белый кожаный камзол не шелестел, широкие полы не цеплялись за кусты. Железные пуговицы в виде черепов были тусклыми, не дающими бликов. Его капюшон был надвинут, скрывая всё, кроме подбородка и тонких, сжатых губ. Он не отвечал. Он никогда не отвечал на её первые десять жалоб.

— Лиам, слышишь? Скучно. Мы могли бы на почтовой карете! С фальшивыми бумагами! Я бы сыграла богатую наследницу, а ты — моего угрюмого телохранителя! Ой, или наоборот! Я — суровый эскорт, а ты — хрупкий поэт! Мы бы…

— Шпилька, — его голос был низким, ровным, без эмоций. — Тише. Мы на имперской земле. Здесь каждый куст может быть ухом.

— Пусть слышат! — она кувыркнулась через упавшее бревно и приземлилась перед ним, загородив путь. Её глаза в темноте светились озорным, опасным огоньком. — Мы же всё равно их перережем, если что. Правда?

Лиам остановился. Он не смотрел на неё. Он смотрел сквозь неё, сканируя лес позади.

— Убийство привлекает внимание. Шум привлекает внимание. Наша задача — быть призраками. Призраки не разговаривают с деревьями.

— Фу, скукота смертная, — она надула губы, но тут же улыбнулась, увидев белку на ветке. — Ой, смотри! Можно её? — Её рука уже потянулась к поясу, где в специальных пазах лежали смазанные парализующим ядом тонкие кинжалы.

— Нет, — отрезал Лиам, обходя её. — Ты испачкаешь клинок. И шуметь будет. Птицы вспорхнут.

— Ты просто боишься, что я попаду с первого раза, а ты — нет, — зашипела она ему вслед, но последовала за ним, теперь уже просто идя рядом, подражая его степенной, мерной походке, что выглядело нелепо и карикатурно.

— Не боюсь. Я знаю. Ты попадёшь. И будет шум.

Так продолжалось несколько часов. Сабрин изнывала от бездействия, выдумывая всё более безумные способы развлечься: считать шаги, пытаться идти задом наперёд, не наступая на ветки, шептать скороговорки. Лиам отвечал односложно или не отвечал вовсе. Но он никогда не отдалялся. Он всегда был в трёх шагах, его периферийное зрение отслеживало каждое её движение, каждый порыв броситься в сторону. Он был её якорем. Её смирительной рубашкой. И она, хоть и рвалась с этой привязи, подсознательно цеплялась за неё.

Первое испытание случилось на рассвете. Они вышли к окраине крошечной деревушки, где дым из единственной трубы вонял дешёвым углём и отчаянием. У колодца, прислонившись к журавлю, дремал имперский солдат в потрёпанной кольчуге. Рядом валялась пустая бутыль. Дежурство было для него наказанием.

— Вон, глянь, стражник империи! — прошептала Сабрин, и в её голосе зазвенел тот самый гиперактивный интерес, который всегда предвещал беду. — Спящий. Так мило. Думаешь, у него в кошельке есть что-то кроме пыли?»

— Нам не нужны его деньги, — сказал Лиам, уже осматривая путь в обход, через огороды.

— Но он же может проснуться! Увидеть нас! Или не увидеть. Я могу сделать так, чтобы он точно не увидел. Быстро. Тише мыши.

Лиам наконец повернул к ней голову. Его глаза, серые и холодные, как утренний туман, встретились с её горящими.

— Он спит. Он нас не видит. Он не заслужил.

— Заслужил? — Сабрин фыркнула. — Он носит форму Императора. Этого достаточно.

— Нет, — ответил Лиам просто. — Этого недостаточно. Он здесь не по своей воле. Он пьян от скуки и нищеты. Убийство его будет не эффективным, а… шумным. Эмоциональным. Бесполезным.

— Ты такой зануда, Лиам! Иногда нужно делать вещи просто потому, что можешь! Чтобы чувствовать… ну, живым!

— Я и так жив, Шпилька. И хочу остаться им. Пойдём.

Он мягко, но неотвратимо взял её за локоть и повёл в обход. Сабрин сопротивлялась, бормоча что-то об «упущенных возможностях» и «заржавевших клинках», но пошла. Она всегда в итоге шла за ним.

Днём они спали, зарывшись в кучу прелой листвы под вывороченным бурей корнем гигантской ели. Сабрин ворочалась, ловила мух, пыталась разговорить Лиама. Он лежал неподвижно, как камень, его дыхание было ровным и почти неслышным. Но она знала — он не спал. Он никогда не спал первым, когда они были на задании.

— Лиам, а ты помнишь того купца из Нордленда? Толстого, с бородавкой? Тот, что платил нам, чтобы его конкурент «передумал» плыть в Мирталис?

— Помню.

— А помнишь, как ты отказался его добивать, когда он упал? Сказал, что контракт выполнен, он передумал.

— Помню.

— А я тогда воткнула ему стилет в глаз. На всякий случай.

Лиам наконец открыл глаза. Он смотрел не на неё, а в темноту под корнем.

— Я знаю. И я сказал Лестеру, что это была твоя инициатива.

— И что? Он же всё равно заплатил! А тот тип уже точно никуда не поплыл.

— Это было не по контракту. Это было лишнее. Рискованное. Эмоциональное.

— Зато окончательное! — она прошептала с плотоядной усмешкой. — Ты всегда оставляешь лазейки, Лиам. Щели. Как будто боишься сделать что-то насовсем.

Он помолчал. Потом сказал очень тихо:

— Я не боюсь. Я выбираю. Убийство — это инструмент. Как отмычка или яд. Ты используешь его, когда другие инструменты не работают. Ты не ломаешь дверь кувалдой, если можно подобрать ключ.

— Но кувалдой — быстрее! И громче! И… веселее!

Он снова закрыл глаза, давая понять, что разговор окончен. Сабрин скривила губы, но через минуту её дыхание тоже стало ровным. Она заснула, зная, что он на страже.

Переход через границу между провинциями был самым опасным этапом. Здесь патрулировали не сонные деревенские стражи, а закалённые в стычках с гондерфеллцами легионеры Вечного Императора. Лиам выбрал не перевал, а разрушенный акведук, пробитый когда-то катапультным ядром ещё во времена войны за объединение. Камни были скользкими от мха, пропасть под ними — глубокой.

Они ползли по узкой, оставшейся от пролёта, балке. Сабрин, несмотря на всю свою гиперактивность, двигалась как ящерица — плавно, цепко, без лишних движений. Лиам — с холодной, механической точностью. Они были в середине, когда внизу, на старой дороге, послышался лязг доспехов и грубый смех. Патруль.

Сабрин замерла, но не от страха. От предвкушения. Её пальцы снова потянулись к поясу. Пятеро. Снизу. Лёгкая цель. Можно сбросить на них несколько этих камней… или спуститься и…

Лиам, ползущий впереди, словно почувствовал её мысли. Не оборачиваясь, он поднял руку в чётком, запрещающем жесте. Стоять. Молчать.

Они лежали, вжавшись в камень, пока солдаты внизу делились похабными шутками и плевали в высохшее русло реки. Сабрин чуть не задохнулась от напряжения. Её тело дрожало от желания действовать. Лиам был неподвижен, как часть моста.

Когда патруль ушёл, они доползли до конца. Сабрин, едва ступив на твёрдую землю, выдохнула:

— Фух! А могло бы быть так весело!

— Бесполезный риск, — отозвался Лиам, отряхивая с камзола пыль. — Нас могло засечь. Нарушило бы график.

— График, график… Ты как старуха с расписанием!

— Расписание сохраняет жизни. Твою в том числе, Шпилька.

Она хотела парировать, но вдруг запнулась. Потому что он назвал её «Шпилькой» не с привычным раздражением, а с… чем-то, что могло быть заботой. Или ей так показалось. Она смотрела, как он проверяет карту, его профиль чётко вырисовывался в лунном свете. Серьёзный, сосредоточенный, правильный. И её сердце, обычно бьющееся как бешеное, на секунду замерло, а потом застучало чаще, но уже по-другому. Не от жажды действия, а от чего-то тёплого и колющего одновременно.

— Эй, Лиам, — сказала она неожиданно тихо.

— Мм?

— Спасибо. Что не дал мне их… потревожить.

Он посмотрел на неё, удивлённый. Такие слова от неё были редкостью.

— Не за что. Это было логичное решение.

— Не только логичное, — она потупила взгляд, играя кисточкой на своём капюшоне. — Ты… ты всегда меня прикрываешь. Даже когда я того не заслуживаю.

Лиам смотрел на неё, и в его холодных глазах мелькнуло непонимание. Он видел не признательность, а очередную «странность». Ещё один виток её непредсказуемого безумия.

— Ты — мой напарник, — сказал он просто, как констатировал факт. — Слабого звена в цепи быть не должно. Иначе подведёт. Теперь идём. До Тайнкора ещё далеко.

Он повернулся и пошёл. Сабрин на секунду задержалась, глядя ему в спину. На её губах играла грустная, кривая улыбка. «Напарник». Для него это было всё. Для неё… нет. Но это неважно. Пока он рядом, пока он называет её «Шпилька», а она может дразнить его и нарушать его «график», всё было в порядке. Она догнала его лёгким прыжком и снова зашагала рядом, на этот раз в почтительном, для неё, молчании.

Они достигли окрестностей Тайнкора на исходе пятых суток. Город лежал перед ними, как гниющая рана — дым, грязь, запах отчаяния. Лиам нашёл точку для наблюдения — полуразрушенную колокольню старой, заброшенной часовни на холме, откуда был виден и порт, и трущобы, и чёрные башни замка-тюрьмы.

Теперь они ждали. Ждали сигнала от Астрид о том, что Кливион «устроен». Ждали суматохи, которая должна была отвлечь всех. Лиам сидел у узкой бойницы, его взгляд был прикован к подзорной трубе с матовыми, не дающими бликов стёклами. Он был абсолютно неподвижен, слившись с камнем.

Сабрин же изнывала. Маленькое помещение колокольни стало для неё клеткой. Она раскачивалась на прогнивших балках, рисовала пылью на полу карикатуры на Лестера и Астрид, беззвучно отрабатывала броски кинжалов в трещину в стене.

— Лиам…

— Тише.

— Но я…

— Шпилька. Молчание.

Она сжала кулаки и прикусила губу. Потом подползла к нему и села рядом, прижавшись плечом. Он не отодвинулся. Не обнял. Но и не оттолкнул. Для Сабрин это было почти как объятие.