Песнь Обреченного Мира II : Преданные

— Скоро? — прошептала она.

— Скоро. Будь готова. Когда начнётся шум, мы идём вниз. К старому особняку алхимика. Там её днём видели.

— А как мы её найдём?

— У тебя есть нюх на драгоценности и власть, — сказал он без тени иронии. — А у меня — на ловушки и охрану. Сработаем как всегда.

— Как всегда… — она улыбнулась, глядя на его профиль. — Ты — ключ. Я — кувалда.

На этот раз он фыркнул. Это было настолько близко к смеху, насколько Лиам вообще был способен.

— Что-то вроде того.

Они сидели так в тишине, ожидая рассвета, который должен был принести не свет, а грохот выстрела и начало их настоящей работы. И в этой тишине, несмотря на всю свою разность, они были идеальным дуэтом. Дисциплина и хаос. Расчёт и импульс. Холодный разум и горячее сердце, которое билось чаще, чем следовало, глядя на каменное, правильное лицо напарника.

Глава 28: Утренний залп и вечерний трон

Рассвет над Тайнкором не наступил. Его украли.

Первым его признаком должен был быть бой городских часов на старой ратуше, отсчитывающих тяжёлые, ржавые удары. Но прежде чем первый удар успел родиться в недрах механизма, его заглушил и разорвал в клочья иной звук.

Он пришёл не с суши, а с Реки. Сперва — ослепительная вспышка, оранжево-багровая, разрезавшая предрассветную синеву у самого горизонта. На миг стало светлее, чем в полдень. Затем — грохот. Не просто громкий. ВСЕПОГЛОЩАЮЩИЙ. Это был не звук, а физическая сила, ударная волна, вкатившаяся в узкие улочки, заставившая дребезжать стёкла в домах, сорвавшая с петель ветхие ставни, поднявшая с земли тучи пыли и испуганных голубей. Он покатился по городу эхом, превращаясь из рёва в гул, из гула — в набат, высеченный из самого воздуха.

БА-БАХ!

Выстрел «Морды», носовой карронады «Замерзшей Креветки», прогремел не в небо. Он разорвал тишину над рейдом, над спящими крышами, над ушами тысяч людей, как глиняный горшок. За ним, через расчётную, театральную паузу, грянули ещё два — фальконеты с кормы, словно ставя жирную точку в объявлении.

Тайнкор проснулся. Не потягиваясь и не зевая, а вскакивая с постелей в ужасе, в панике, в диком недоумении. «Гондерфеллцы!», «Догур штурмуют!», «Война!» — первые крики вырывались из пересохших глоток. Люди высыпали на улицы, полуодетые, с глазами, полными сна и страха.

На колокольне.

Лиам не проснулся. Он был уже в состоянии полной боевой готовности, его сознание лишь переключилось с режима наблюдения на режим анализа угроз. Звук ударил по колокольне, заставив древние камни осыпать пылью. Сабрин же вскочила на ноги с диким, восторженным визгом, который потонул в грохоте.

— УРААА! Началось! — закричала она, подпрыгивая. — Слышишь, Лиам? Это ж на весь город! Теперь давай, пока они в панике, проберёмся и…

— Нет, — его голос прозвучал ледяной струёй, затушив её пыл. Он уже был у бойницы, подзорная труба в руках. — Смотри. Это не атака. Это спектакль.

Он был прав. «Замерзшая Креветка», серая и угрюмая, стояла на рейде в лучах восходящего солнца, которое наконец показалось из-за туч, окрашенное дымом выстрела. На её борту не было видно суеты абордажа или подготовки к обстрелу. Она просто стояла. И на её шканцах, на самом виду, появилась одинокая фигура.

Виталия.

Она стояла неподвижно. Утренний ветер трепал полы её простого, но чистого платья и короткие, тёмно-золотые волосы. Но на голове её, ловя первые лучи, горела диадема. Три изумруда вспыхнули ослепительным, властным, королевским зелёным огнём, видимым даже с берега. Она не кричала, не махала руками. Она просто смотрела на свой город. Её поза была прямой, подбородок чуть приподнят. В ней не было ничего от испуганной заложницы или безумной авантюристки. В ней была тихая, леденящая уверенность. Уверенность того, кто вернулся домой.

А потом заговорил Грид. Не он сам — его голос, усиленный хитрым рупором из сплава серебра и резонирующего кристалла (плод недели его экспериментов), разнёсся над водой, чёткий, металлический, нечеловечески громкий:

«Люди Тайнкора! Жители Стоунстейта! Вы проснулись от сна, длившегося семь лет! Вы проснулись не от зова трубы, а от зова крови! Ваша законная наследница, принцесса Виталия, дочь Алриха, которого вы любили и который любил вас, — ЖИВА! И она ВЕРНУЛАСЬ!»

Голос замолк, позволив словам врезаться в сознание. На набережных, на крышах, в окнах уже стояла толпа. Тишина стала оглушительной.

«Её семь лет удерживали в темнице! Семь лет вам лгали, что она мертва! Семь лет вами правил узурпатор, назвавший себя Вечным Императором, чья власть зиждется на страхе и чужеземных клинках! Но смотрите! Она — здесь! Кровь Стоунстейта не пресеклась! Законный трон — не пуст!»

Грид сделал паузу, драматичную, смертельную.

«Выбирайте! Остаться рабами в империи лжи и страха… или встать за свою принцессу! За свой дом! За Стоунстейт!»

Эхо последнего слова раскатилось по городу и угасло.

И тогда заговорила она. Виталия. Её голос, без усиления, был чистым, высоким и невероятно слышимым в наступившей тишине. Она сказала всего одно слово, но его услышал каждый:

«ВСТАНЬТЕ.»

Это не был приказ. Это было напоминание. Обращение к чему-то глубинному, к спящей чести, к забытой гордости.

И город взорвался. Но не паникой. Рёвом. Рёвом тысяч глоток. Крики «Виталия!», «Стоунстейт!», «Долой узурпатора!» смешались с воплями ярости и страха сторонников Империи, с перебранкой, с грохотом первых стычек. Город в мгновение ока раскололся, как стекло от выстрела. Одни бросались в порт, пытаясь разглядеть принцессу, другие бежали запирать лавки, третьи — к казармам имперского гарнизона.

На колокольне. Лиам безошибочно нашёл в подзорную трубу лицо в толпе на причале. Мужественное, с острыми скулами, с яростным, ликующим огнём в глазах. Человек в потрёпанном морском камзоле, кричавший что-то своей команде и указывающий на город. Джон Кливион.

— Астрид провалилась, — констатировал Лиам, опуская трубу. Его лицо было каменным. — Он жив. Он здесь. И он в эпицентре.

— Ну и что? — Сабрин уже крутила в пальцах кинжал. — Суматоха! Идеальное прикрытие! Все смотрят на неё, на него, на драку на площади! Мы можем проскользнуть к особняку сейчас, пока…

— Нет, Шпилька, — он перехватил её запястье, движение было быстрым и неоспоримым. — Сейчас — самое опасное время. Кливион — герой момента. Его смерть сейчас не останется незамеченной. Он станет мучеником, сплотит их ещё больше. И к артефакту сейчас будет приковано всё внимание. Охрана, пусть и самодельная, будет на взводе. Мы ждём. Ждём, когда первый пыл схлынет, когда они почувствуют ложную безопасность после первой победы. И ждём, пока Астрид исправит свою ошибку. Или мы… исправим её за неё, если придётся.

Сабрин вырвала руку, её лицо исказила гримаса разочарования. Она так хотела действовать! Но в глубине тех самых глаз, что обычно светились безумием, мелькнуло понимание. Он, как всегда, был прав. Это бесило её до зубовного скрежета, но это было так.

В покоях особняка Грида. День.

Шум с улицы сюда доносился приглушённо, как отдалённый прибой. Воздух пах пылью, старой древесиной и слабым, горьковатым ароматом высушенных трав. Джон Кливион закрыл за собой тяжёлую дверь, прислонился к ней спиной и впервые за несколько безумных часов позволил себе выдохнуть. Адреналин ещё гудел в крови, в ушах стоял гул толпы, крики «Капитан! Капитан Кливион!». Руки слегка дрожали — не от страха, а от колоссального нервного напряжения.

Он собирался снять плащ, когда ледяная волна пронзила его спину. Ощущение чужака. В комнате, кроме него, был кто-то ещё.

Он медленно обернулся.

У маленького столика у окна, спиной к свету, сидела женщина. Вернее, она не сидела — она покоилась в кресле, как паук в центре паутины. На ней было элегантное чёрно-красное платье, дорогое, строгое. В её ухоженных пальцах она вертела хрустальный стакан — простой, но изящный, один из тех, что Грид использовал для особенно ценных настоек. Она рассматривала его, будто оценивая чистоту огранки или ища незаметную трещину.

— Астрид, — имя сорвалось с губ Джона само, без мысли. Он её никогда раньше не видел, но знал. Знание пришло из тех же глубин памяти, что и образ Лестера. Это была аура. Аура холодной, смертоносной эффективности, обёрнутой в шёлк.

— Капитан Кливион, — её голос был бархатным, почти ласковым, но в нём слышалось лезвие. Она не подняла на него глаз, продолжая изучать стакан. — Поздравляю с успешным… дебютом. Очень эффектно. Лестер был бы впечатлён. Если бы ценил театральность.

— Он прислал тебя, — сказал Джон, не двигаясь с места. Его рука сама потянулась к кортику у пояса.

— Конечно. Кто же ещё? — Наконец она подняла на него взгляд. Её глаза были красивыми, умными и абсолютно пустыми, как у глубоководной рыбы. — Ты же не думал, что твой маленький трюк с камнями вместо шипов гипериона останется без последствий? Или что можно безнаказанно совать нос в дела, которые тебя не касаются, ведя повстанцев на убой?

— Какое дело? — Джон сделал шаг вперёд, стараясь казаться спокойнее, чем был. — Охота за какими-то древними безделушками? Лестер всегда мечтал о большем, чем просто деньги, да? О силе. Настоящей.

— Всё гораздо скучнее, капитан. Всё — про баланс. Ты стал дисбалансом. Переменной, которая портит красивый расчёт. Лестер хочет артефакт. Ты, со своим знанием и… сентиментальностью к этим выскочкам, можешь этому помешать. Значит, ты должен исчезнуть.

Она произнесла это так же просто, как если бы обсуждала погоду. И в тот же миг её рука метнулась. Не к поясу, не к скрытому ножу. Она швырнула стакан. Не просто бросила — метнула, с силой и чудовищной точностью, прямо в висок Джона.

Время замедлилось. Джон, воспитанный улицами и морем, где драка начинается без предупреждения, среагировал на микроскопическое изменение в её плече, в взгляде. Его рука взметнулась, не к лицу для защиты, а навстречу летящему снаряду.

Он поймал стакан. Чисто, рефлекторно. Холодный, гладкий хрусталь оказался в его ладони.

И тут же раздался тихий, печальный звон. И острый, жгучий укол.

Он сжал руку инстинктивно, от неожиданности, от ярости, от желания раздавить эту вещь — символ её спокойного превосходства. Но хрусталь — не гиперионовый шип. Под давлением его пальцев, закалённых канатами, тонкий стакан треснул, а затем рассыпался. Не на крупные осколки, а на десятки мелких, острых, как бритва, осколков, которые впились ему в ладонь, в пальцы, разрезая кожу, плоть, оставляя глубокие, кровоточащие раны.

Джон ахнул от боли и ярости. Кровь закапала на дубовый пол. В его глазах помутнело.

Этого мгновения ослепления и было достаточно. Астрид уже не сидела. Она была рядом, её движение было бесшумным и стремительным. В её руке блеснул короткий, толстый стилет без гарды, с матовым, не отсвечивающим лезвием, смазанным чем-то тёмным. Она наносила удар снизу вверх, целясь под ребро, в сердце.

Но Джон не был новичком. Боль обострила его чувства. Он отпрыгнул назад, задев плечом этажерку с книгами. Стилет прошёл по воздуху, порвав ткань его рубахи. Он поймал её руку за запястье, чувствуя, как кровь со своей ладони скользит по её коже. Она вывернулась с нечеловеческой гибкостью, почти выскользнула из захвата, и её свободная рука с размаху ударила его ребром ладони по горлу.

Он захрипел, откатился, встал на одно колено. Астрид наступала, её лицо было всё таким же бесстрастным, только в уголках губ играла лёгкая усмешка. Она бросала удары стилетом, короткие, точные, смертельные. Джон парировал предплечьями, уворачивался, чувствуя, как лезвие то и дело оставляет на его коже жгучие полосы. Он не пытался контратаковать — её стиль был слишком чёток, слишком эффективен. Он выжидал. Ждал ошибки.

И ошибка пришла. Она, уверенная в своём превосходстве, решила закончить красиво. С мощного замаха она попыталась вогнать стилет ему в основание шеи. Джон рванулся вперёд, навстречу удару, но не в грудь, а в её руку, сбивая прицел. Лезвие с глухим стуком вонзилось в столешницу того самого столика, застревая в толстом дереве.

На долю секунды Астрид замерла, пытаясь выдернуть оружие. Этой доли хватило.

Джон, не помня себя от боли и ярости, схватил её за её безупречно уложенные волосы и со всей силы, с рёвом, вырвавшимся из самой глубины его души, врезал её лицом в столешницу.

Раздался отвратительный, влажный хруст. Астрид обмякла и беззвучно сползла на пол, оставляя на полированном дереве кровавое пятно и след сломанного носа.

Джон стоял над ней, тяжело дыша. Кровь с его руки стекала каплями на её неподвижное тело. Боль в ладонях была адской, но в душе бушевал холодный, ясный ужас. Он не просто отбился от наёмного убийцы. Он атакован Картелем. Лично. Лестер не просто наблюдал. Он действовал. И причина была не только в старых обидах. «Артефакт». То, за чем они охотились. Это было здесь. В Тайнкоре. И он, сам того не ведая, встал у них на пути.

На улице. Вечер.

Пока Джон бился за жизнь в тишине особняка, на улицах бушевала революция. Дарлион, седой, как лунь, но прямой, как пика, стоял за грубым столом, сколоченным прямо на главной площади. Перед ним выстроилась живая, бурлящая река людей. Молодые, старые, ремесленники с молотами, рыбаки с острогами, даже несколько перебежчиков из городской стражи в потрёпанных мундирах. Они приходили не поодиночке, а семьями, целыми улицами.

— Имя! Род занятий! Что умеешь? — хрипел Дарлион, и его перо, обмакиваемое в чернила, летало по пергаменту.

— Мартин, кузнец! Кую мечи, чиню доспехи!

— Элина и обе дочери! Шьём, готовим, раны перевязывать умеем!

— Бывший капрал городской стражи, к вашим услугам! Знаю все посты и слабые места гарнизона!

Запись шла без остановки. Прятаться больше не было смысла. Принцесса показала лицо, и народ ответил. Это был не просто бунт. Это было пробуждение.

И когда список перевалил за несколько сотен имён, Дарлион поднял глаза. Он увидел не толпу. Он увидел армию. Грязную, плохо вооружённую, но пылающую яростью и надеждой. Он посмотрел на «Замерзшую Креветку», на которой теперь развевался штандарт с изумрудной диадемой на синем поле. Посмотрел на башни старого замка, где маячили фигуры имперских стрелков.

И принял решение. Не Грида, не Виталии. Своё. Солдата.

— Хватит записывать! — его голос, сорванный за день, прозвучал как горн. — Все, кто держал в руках топор, молот, лук или просто имеет смелость в груди — за мной! Мы не будем ждать, пока они придут в себя! Мы берём то, что наше, сейчас!

Рёв толпы был ему ответом.

Штурм замка был не битвой, а извержением. Народная ярость, направленная старым солдатом, обрушилась на ворота, которые не были рассчитаны на штурм изнутри города. Имперский гарнизон, застигнутый врасплох расколом в городе и этой безумной, неорганизованной лавиной, дрогнул. Кто-то бежал, кто-то сражался отчаянно, но ненадолго. Ворота пали под ударами таранов, сколоченных наспех из брёвен и обломков повозок.

Дарлион шёл в первых рядах, его старый топор с гербом Стоунстейта гудел в воздухе, рубя не столько врагов, сколько саму память о семи годах унижения. Он не был символом. Он был молотом.

Проимперский управитель, тучный чиновник, присланный из Нордленда, был найден дрожащим в вином погребе. Суд длился минуты. Приговор был единогласным. Казнь — публичной, на той самой площади, где утром выступала Виталия. Это был не акт мести, а акт закрытия. Старый мир был мертв.

В тронном зале. Поздний вечер.

Факелы бросали дрожащие тени на стены, помнившие Алриха. Воздух пах пылью, дымом и свежей кровью, которую уже спешно оттирали. На древнем троне из тёмного дуба, обитого выцветшим бархатом, сидела Виталия.

На ней не было парадных одежд. Всё то же простое платье. Но диадема на голове горела теперь с новым, леденящим смыслом. Она не улыбалась. Её лицо было маской сосредоточенной, невероятной ответственности. Она смотрела перед собой, но видела не зал, а целое королевство, лежащее в руинах и оковах.

Рядом, опираясь на спинку трона, стоял Грид. Он не смотрел на неё. Он смотрел на зал, на людей, которые начали заполнять его: окровавленных ополченцев, бледных от ужаса, но живых горожан, суровых моряков Кливиона. Его ум уже просчитывал следующее уравнение: снабжение, оборона, реакция Империи.

У входа, перевязав окровавленные ладони грубыми бинтами, стоял Джон Кливион. Его лицо было бледным, но глаза горели холодным огнём понимания. Он поймал взгляд Грида и едва заметно кивнул: угроза есть. Личная. Но моя. Пока что.

А на ступенях трона, положив окровавленный топор у ног, стоял Дарлион. Он дышал тяжело. Его старая броня была исцарапана, в одном наплечнике зияла вмятина от алебарды. Он не просил наград, не ждал благодарности. Он сделал то, что должен был. Он вернул трон законной хозяйке. Теперь он снова был управителем. Но управителем воющего города, готовящегося к страшной мести со всей мощи Средне-Северной Империи.

— Завтра, — тихо, но чётко сказала Виталия, и её голос заставил замолчать даже самый далёкий шёпот, — мы начинаем. Не праздновать. Работать. Стоунстейт вернул свою столицу. Но Стоунстейт — не один Тайнкор. Завтра мы пошлём гонцов. В каждую долину, в каждое село, к каждому, кто помнит наш стяг. Завтра мы начнём освобождать нашу землю. А потом… — она сделала паузу, и в её глазах вспыхнул огонь, унаследованный от отца-правителя, — …потом мы освободим и наших братьев в Нордленде.

В зале не кричали «ура». Воцарилась гробовая, тяжёлая тишина полного осознания. Ликование осталось на площади, с казнью управителя. Здесь же начиналась война. Настоящая.

А высоко на колокольне, в царстве летучих мышей и древнего камня, две тени наблюдали за огнями, зажигающимися в окнах замка.

— Теперь они почувствовали победу, — прошептал Лиам, его глаза были прикованы к фигурке в окне тронного зала. — Теперь они расслабятся. Ошибочно.

— Завтра? — спросила Сабрин, и в её голосе не было уже нетерпения, лишь холодная готовность.

— Завтра, — подтвердил Лиам. — Астрид провалилась. Значит, артефакт и Кливион — теперь наша задача. И мы не подведём.

Он посмотрел на свою напарницу, на её лицо, вдруг ставшее серьёзным и взрослым в отсветах далёких огней.

— Готовь кинжалы, Шпилька. Завтра мы идём в замок.

Глава 29: Кровь, дым и невысказанные слова

Особняк Грида, наутро после штурма, напоминал не лабораторию и не крепость, а растревоженный улей. Воздух гудел от приглушённых голосов внизу: повстанцы обсуждали вчерашнюю победу, Грид и Дарлион строили планы в кабинете, а с улицы доносился гул затихающего, но всё ещё взбудораженного города. Где-то здесь, в этом хаосе, должен был находиться Джон Кливион.

Адель не могла усидеть на месте. Чувство бесполезности, глодавшее её после разговора с Виталией и отказа Дарлиона, сменилось новым, острым зудом — тревогой. Она видела, как Джон ушёл с площади после триумфа, бледный, перевязанный. Видела отстранённый, холодный огонь в его глазах, который отличался от ликующей ярости его моряков. С ним что-то случилось. Что-то помимо победного боя. И ей, парадоксальным образом, нужно было это узнать. Он был таким же потерянным, как она. И если она никому больше не была нужна, то ему она, возможно, могла помочь. Или, по крайней мере, быть рядом — не как секретарь, не как воин, а просто как человек, который понимает боль.

Она носилась по коридорам, заглядывая в пустующие комнаты, лаборатории, кладовые. Её шаги были лёгкими, но в её движении не было прежней грации. Была нервная, почти лихорадочная энергия. Она нашла его не в отведённых ему покоях, а в небольшой, пыльной комнате для гостей на дальнем конце восточного крыла — месте, которое Грид, очевидно, считал достаточно безопасным и достаточно далёким от всего.

Дверь была приоткрыта. Адель заглянула внутрь — и застыла, её мозг на секунду отказался обрабатывать увиденное.

Картина была сюрреалистичной, почти гротескной. Посреди комнаты стоял тяжёлый дубовый стул. К нему верёвками, мастерски и туго, была привязана женщина в изрядно потрёпанном, но всё ещё роскошном чёрно-красном платье. Её голова безвольно склонилась на грудь, лицо скрывали растрёпанные волосы и… явная припухлость и кровоподтёки на месте носа. А вокруг этого стула, мерными, почти ритуальными кругами, ходил Джон Кливион.

Он не просто ходил. Каждый круг он заканчивал короткой, резкой, хлёсткой пощёчиной. Но не по лицу. То по плечу, то по бедру, то по… Адель смутилась. Места были действительно… странные. Не интимные, но такие, что в сочетании с его сосредоточенным, яростным лицом и безвольной пленницей создавали картину, от которой по спине пробежали мурашки.

Её первая реакция вырвалась наружу прежде, чем она успела подумать, низким, полным нескрываемого отвращения шёпотом:

— Извращенец?

Джон вздрогнул и резко обернулся. В его глазах, налитых кровью от недосыпа и пережитого, мелькнула сначала ярость, затем — стремительное, почти комическое замешательство.

— Что? Кто здесь? А, Адель… — Он вытер рукавом пот со лба, оставив грязную полосу. — Ты всё неправильно поняла!

— Я как раз всё правильно поняла, — Адель шагнула в комнату, её нос морщился от какого-то странного, сладковато-горького запаха в воздухе, смешанного с запахом крови. Она скрестила руки на груди. — Ты устроил тут, в особняке мастера Грида, сношение в стиле… «пожёстче». И с недобровольным партнёром. Очаровательно. Я думала, у пиратов хоть какое-то понятие о чести есть.