Цветущие пустыни

1. Наглость - второе счастье

Наглость считалась вторым счастьем ещё в глубокой древности, у людей, возводивших дома до неба и знавших смену сезонов. Для живущих в пустынях наглость была оружием, обращённым в обе стороны, одно неловкое движение — и вместо противника ты поразил себя. Впрочем, мы, ведьмы, всегда были довольно живучи. И наглы. Последнее, конечно, по меркам злопыхателей, но кто их мнением интересуется? Уж точно не те, кто был сброшен в бездну и вернулся оттуда живым.

Ведьме в осёдлом городе позволяется многое. Свой дом, не дом мужа или родителей. Своё имущество. При желании даже свои рабы. И право голоса на совете. Последнее особенно приятно, после возвращения я как-то полюбила все эти мероприятия. То, как перекашивается рожа Ирсета, первого следопыта, дорогого стоит. Он-то явно надеялся, что я не выживу, но, сюрприз, я оказалась куда крепче, чем он считал. Может быть он даже жалеет, что не добил меня, но уже поздно.

— Мирри, — поворачиваюсь к девчонке с изуродованным железом лицом. — Помоги мне.

Покрывала одно за другим опускаются на плечи, надёжная защита от солнца, песка и ветра. Не сказать, что такая необходимая, да и большинство ведьм предпочитают более открытые наряды, но сегодня я просто не в настроении. Булавки скрепляют слои ткани между собой, прячась в вышивке, сливаясь с золотыми нитями. Что ж, это стоило года мучений. Более чем.

За стенами дома шум, я даже отсюда различаю громкие женские голоса, то и дело перекрываемые густым басом верховного жреца. Даже прислушиваться не надо, чтобы понять, что речь идёт обо мне. Прелестно, обожаю быть причиной чужих склок. Особенно если начинают возмущаться из-за моего распутства, будто у их мужей после меня не начинает работать то, что давно безжизненно опустилось.

— Госпожа Йесер, — Мирри едва слышно обращается ко мне, сожжённые губы слабо шевелятся.

— Что такое?

— Вас не задевает то, как отзываются горожане?

— А тебя задевает, когда тебя называют уродливой?

Могло прозвучать зло, но…

— Я и до ожогов красавицей никогда не была, — она только криво ухмыляется, напоминая злобную дворняжку.

— А я никогда не была образцом нравственности и смирения. Просто теперь получила возможность не скрывать свой мерзкий характер.

Мирри снова улыбается, кивая. Злоба в пустынях позволительна трём категориям женщин: красавицам, уродинам и старухам. Красавицам всё прощают за милое личико и безмолвные обещания. От уродин почему-то ничего хорошего не ждут. А характер старух списывают на возраст. Ведьмам же прощается вообще всё. Традиция велит не перечить тем, кого рвали чудовища бездны, выжившие в Чёрной Яме становятся супругами живущей там силы, и никто не хочет навлечь на себя беду неосторожным словом.

Треплю девчонку по волосам, словно верного пса, и встаю со стула. Сегодня должны вернуться следопыты с добычей. Не могу упустить шанса ткнуть Ирсета во что-нибудь носом. Тонкие, кривоватые пальцы Мирри на миг сжимаются на моём запястье. Мягко улыбаюсь ей, но пальцы отцепляю.

— Веди себя хорошо.

Она сутулится, смотрит снизу вверх затравленным волчонком, но кивает. Отвернувшись к зеркалу, специально подцепляю пальцем длинный локон, заставля его выбиться из-под покрывала. Прядь и так уже выгорела под беспощадным солнцем, но это меня не останавливает. Дверь, настоящая, не покрывало как в большинстве домов, открывается, впуская в комнату удушливый уличный воздух. Широкая и высокая подошва сандалий, выточенная из дерева и напоминающая копыта ездовых зверей, почти не проваливается в песок. Белые пальцы на миг показываются из-под ярких юбок. В одообразной бесцветности города я выгляжу как след от пощёчины на бледном лице.

Многие бы с удовольствием плюнули под ноги, но страх — отличный поводок. Даже через обычно людный центральный рынок я иду без особых препятствий. Солнце сегодня особенно яркое и обжигающе горячее, слепящее глаза, готовое выжечь их при неосторожно взгляде. Вопреки тому, что ведьмы рождаются в кромешной тьме, я предпочитаю думать о себе как о солнце.

Ирртэ славится самым крупным невольничьим рынок и самой крупной ведьмовской общиной. Нас пятнадцать — по меркам пустынь это огромное количество. Как пробывшая в бездне дольше всех, а потому самая сильная, я и представляю нас на советах. Ну, и мне просто нравится там присутствовать. Про Ирсета же все помнят? Скоро я вас познакомлю.

Тем более, что господин следопыт уже красовался на площади совета, издалека заметный благодаря своему росту. И так восхитительно кривящийся при виде меня. Клянусь, если однажды его при моём появлении вывернет наизнанку, я вознесу Великим хвалы и принесу кого-нибудь в жертву.

— Госпожа ведьма, — он выдавливал из себя эти слова, — решили поучаствовать в разделе добычи?

— До этого давала выбор своим подопечным. Девочкам полезно себя порадовать.

Его перекосило ещё сильнее. Эти «девочки» ящеров рвали голыми руками и песок плавили в стекло. Рабы у ведьм жили недолго, особенно некрасивые и с характером.

— А сегодня решила поучаствовать в разделе сама.

На площади пахло кровью, да и привкус битвы ещё ощущался в воздухе. И в огромном синяке на скуле Ирсета. По мне, так его это только украшало. Он скривился и уже сделал вздох, чтобы ответить.

— Конечно, куда ж без тебя, — Ирсет против воли потирает пострадавшее лицо, не глядя в мою сторону, лишь обводя взглядом пленников.

Поворачиваюсь туда же, рассматривая тех, кому не посчастливилось вступить в стычку со следопытами Ирртэ, чья судьба теперь зависела от чужой прихоти. Вольные бойцы, наёмники, которым платят за разорение неудобных соседей, практически все — мужчины. Только пара женщин, пол которых угадывался лишь по магическим отпечаткам. В отряды брали лишь одарённых силой.

Обе слабее меня, слабее практически любой из тех, кто пережил Чёрную Яму, скорее даже не ведьмы, а мелкие колдуньи, рождённые со слабеньким даром, пригодным разве что кровь остановить. Мужчины сидят чуть в отдалении, лица многих отвёрнуты или скрыты платками, защищающими от песков. Только один из них, судя по одежде — руководитель отряда — сверлит собирающихся горожан взглядом. Сперва мне даже показалось, что ненависть направлена на меня.

Захотелось даже возмутиться, потому что я пока ещё никому из них ничего не сделала. И только сделав шаг в сторону, я понимаю, что смотрит-то пойманный дикарь не на меня. Предметом его пристального внимания является Ирсет, отвечающий такой же холодной, практически звенящей яростью. Пожалуй, я отойду в сторону, а то воздух между этими двумя начинает нагреваться и отнюдь не из-за палящего солнца. Не хочу попасть под перекрёстную неприязнь.

— Старый знакомый, м? — удержаться от комментария невозможно, сделать гадость несостоявшемуся жениху — святое дело.

— Ты о чём? — он сбрасывает маску взаимной вежливости, но на меня даже не смотрит, продолжает следить за пленником, словно тот вот-вот сделает что-то безумное.

— О твоих переглядках. Тут только слепой не заметит.

— Долго гонялся именно за ним.

Чувствую, как ехидная улыбка превращается в кровожадный оскал. Очевидно, что Ирсет не упустит возможности лично избавиться от заклятого врага. Кто я такая, чтобы мешать… себе делать ему гадость. Даже если я потрачу свою очередь на «живое имущество» просто так, бешенство Ирсета будет этого стоить.

Присматриваюсь к пленнику внимательнее. Даже отсюда видно, что ростом его природа не обделила, он и сидя возвышается над своими собратьями по несчастью. Лица за тряпками не рассмотреть, но получается увидеть глаза. Он на миг косится на меня, когда Ирсет отвлекается от него. Глаза у дикаря потрясающие, настолько ярко-синие, что я подобные видела только у одного человека.

— Почему мне кажется, что ты задумала какую-то гадость, Йесер?

— Потому что ты всегда ищешь повод меня в чём-то обвинить. Только ты учитывай, что последствия твоих козней обычно бьют по тебе, — улыбаюсь ещё шире, лишь бы его корёжило, как остовы древних зданий под весом ящеров.

Держать лицо сложно, но я и не слишком стараюсь прятать довольную улыбку. Убираю с лица ещё одну выбившуюся прядь, широкий рукав скатывается к локтю, открывая рваные чёрно-багровые отметины, оставшиеся после моего перерождения. Взгляд Ирсета тут же перескакивает на них.

— Что ж, все в сборе, это прекрасно. Йесер, я удивлён, что ты сегодня пришла лично, — старый жрец, одновременно исполняющий роль правителя, подходит к нам.

— Мне стало скучно.

Во взглядах мужчин только раздражённое осуждение. Они бы рады провести раздел без меня и моих комментариев, указать мне на моё «место», но прекрасно понимают, что оставаться без защиты от духов, когда приближается период бурь, по меньшей мере глупо. Пятнадцать ведьм — серьёзная сила, в те дни, когда небо чернеет от беснующихся в нём существ из магии и песка. Приходится терпеть. Впрочем, я тоже восторга от их общества не испытываю.

Я буквально вижу в глазах напротив осуждение за неподобающее поведение. Но меня это не интересует. Тем более, что у меня есть цель.

— Если вам обоим так неприятно моё присутствие, дайте мне сразу выбрать и я уйду. А вы между собой уже делите всё оставшееся.

— Госпожа ведьма, вам не кажется, что вы наглеете? — Ирсет явно выслуживается, пытаясь меня вразумить.

— Я? Наглею? — с видом оскорблённой невинности прикладываю руку к груди, заодно вытаскивая одну из спрятанных в ткани булавок.

Слои одежды от этого немного смещаются, превращаясь из традиционного бесформенного кокона во что-то более облегающее. И менее приличное. Прекрасно понимаю, что болеющий за общественную нравственность верховный жрец захочет побыстрее загнать меня в моё «логово», подальше от глаз приличных людей.

Ирсет на миг соскальзывает взглядом с моего лица на открывшуюся шею, но быстро берёт себя в руки. К сожалению, этот гад стал слишком устойчив к моему обаянию.

— Йесер, веди себя прилично.

— Не понимаю о чём ты, — от его недовольства даже воздух становится слаще. — Я просто предложила вариант, который будет по душе всем. Я же вижу, как вам неприятно моё общество.

У него дёргается глаз, а рука замирает в воздухе, пальцы сжимаются, будто он представляет, как вцепляется в моё горло. Увы, дорогой, теперь ты на меня можешь только смотреть. И не потому, что почтенному следопыту защитнику города, зазорно иметь что-то общее с ведьмой. Просто я тебя ближе не подпущу.

— Так что? Потому что я уже присмотрела себе игрушку и не хочу тратить время на делёжку и обсуждения.

— Ты невыносима.

— Я? Что вы, господин следопыт, вам просто тяжело произнести это вслух. Признаться, что вы ко мне предвзяты.

Жрец между нами тяжело вздыхает, кажется, я даже слышу негромкие молитвы. Казалось бы, мужчина давно должен был привыкнуть к нашим «высоким» отношениям, но каждый раз, встречаясь, мы просто не можем перестать плевать друг в друга ядом и скалить клыки как две мутировавшие змеи.

— Йесер, кого ты выбрала? — наконец-то он решил, что проще дать мне желаемое, чем терпеть наши склоки. — Магичек заберёшь?

Раздел между ветвями власти происходит только в вопросе живой добычи, прочие ценности делятся в давно установленной пропорции.

— Нет, они уже в том возрасте, что вряд ли переживут полноценную трансформацию, смысла тратить ресурсы на слабосилок, которые половиной артефактов пользоваться не смогут и их скорее всего просто уничтожит? — цинично, но факт, смерть от магической отдачи по мучительности сопоставима с нахождением в Чёрной Яме. — Но я присмотрела кое-кого лично для себя.

Вижу, как присутствующие при делёжке свидетели плюются, выражая отношение к моему бесстыдству. Что ж, не привыкать, не привыкать. У Ирсета дёргается щека, но он молчит, борясь с собой и с желанием сказать мне гадость, указать, где, по его мнению, моё место.

— И кого же?

Молча указываю пальцем на обладателя тех же синих глаз, что и у господина следопыта. Ирсет кривится, когда понимает, что наши интересы пересеклись.

— Госпожа ведьма, вы слишком много себе позволяете! — следопыт возмутился, когда я потребовала себе пленника. — Я уже не говорю о соблюдении приличий.

— Вы только и делаете, что напираете на приличия, уважаемый Ирсет, будто забыли, что ко мне они более не применимы.

— Это мой личный враг! Я за ним столько бегал по пустыням, и ты хочешь отнять у меня месть?!

Наклоняю голову к плечу, будто раздумывая над его словами. От напряжения на виске мужчины пульсирует жилка, от попытки вцепиться мне в горло его удерживает только присутствие жреца. Всё так же сладко улыбаясь, я киваю. Да, я хочу забрать у тебя желанную месть.

И радостно хохочу. Теперь отговорить меня точно не выйдет!

— Тебе нужно было запытать его до смерти за стенами города, если ты гарантированно хотел от него избавиться, Ирсет. Ты ведь прекрасно понимаешь, что здесь тебе придётся уступить.

— Уважаемый жрец, я против того, чтобы отдавать его ведьме! — он повернулся к жрецу, надеясь на понимание.

Но наткнулся на отповедь.

— Ирсет, ты забыл, что наша вера учит милосердию к врагам?

— А в том, чтобы отдать его ведьме, какое милосердие?

— Я его пытать не буду. В самом плохом раскладе только заезжу, но, согласись, скончаться под красивой женщиной куда приятнее, чем умереть в пыточном подвале?

Рука Ирсета поднимается в воздух, словно он хочет ударить меня по лицу, но замирает на середине жеста. А потом до нас доносится странный звук, в котором не сразу удаётся распознать смех. Голос у пленника хриплый, ни воды, ни защитных зелий его горло не знало давно, но даже так по манере речи слышно человека, привыкшего брать от жизни то, что ему хочется.

— Если я правильно помню местный обычай, — сипит он, то и дело давясь смешками, — то в таких ситуациях у пленника есть право выбора…

Он медленно поднимается на ноги, провожаемый взглядами прочих пленников, совершенно игнорируя направленное на него оружие. Теперь, когда он повёрнут к нам лицом, у меня есть возможность оценить размах плеч и телосложение. Кажется, он выше меня даже сейчас, когда я в «копытцах». Мечи направлены на него, одно подозрительное движение, и его распотрошат как скотину перед праздником.

— Есть такой, — жрец задумчиво гладит выбритый подбородок. — И что же ты выберешь, пользуясь единственным оставшимся у тебя правом?

Лицо Ирсета темнеет, словно он заранее знает ответ. Плечи пленника мелко дрожат от смеха, когда он встречается взглядом со следопытом. О, я обязательно узнаю, что у них там за история вражды! Явно что-то интересное, раз Ирсета буквально трясёт от злости.

Дикарь смотрит на меня, и по прищуру понятно, что он улыбается. Ярко-синие глаза смотрят так, что на мгновение я испытываю желание ударить его по лицу. Слишком уж он похож… Впрочем, не следует заранее делать выводы о нём лишь по сходству с Ирсетом. А то я на всех синеглазых начну кидаться как кошка на мышь.

— Я с огромным удовольствием составлю компанию госпоже ведьме.

Мне определённо нравится, что он не даёт себе скатиться в трагедию. Многие пленники умоляют или о свободе, или о быстрой смерти. Этот же ищет себе выгоду в ситуации, в которую попал.

Но это обстоятельство говорит и о том, что мне нужно быть с ним осторожнее, мало ли. Вдруг он не только внешне на Ирсета похож, будет у меня ещё одна проблема в этой жизни. Впрочем, я буду думать об этом, когда наступит такая необходимость.

— Как приятно, что у нас уже наблюдается некоторое… взаимопонимание. Может быть оно даже поможет тебе прожить несколько дольше.

— О, жить мне очень нравится. И взгляды у меня достаточно… гибкие.

Вот же змея! Что ж, он действительно проживёт достаточно долго, если будет умным мальчиком. Ирсет рядом со мной буквально кипит от злости, но — два против одного. У него нет шансов.

— Две бесстыжие гадины, — Ирсет может только покачать головой. — Чтоб вы своим ядом потравились…

— Господин следопыт, разве можно желать людям зла? — не могу удержаться от шпильки.

— Иди уже отсюда. Выползает из своей норы раз в полгода, а проблемы потом неделями разгребаем…

Смотрю на жреца и, получив короткий кивок, беру руку пленника. Два коротких надреза на ладонях — одна из булавок в одежде украшена остро заточенным диском — и магия скрепляет нас, лишая его возможности навредить мне или ослушаться приказа.

Кто-то из оставшихся пленников бросает ему в спину комментарий, язык дикарей я, к сожалению, не понимаю, но явно что-то нелицеприятное. Его глаза темнеют, сейчас особенно остро напоминая оставшегося позади следопыта. Внутренний голос вновь начинает ворчать, требуя прибить его прямо здесь. И от Ирсета под шумок тоже избавиться. Давлю его усилием воли, хватая своё «приобретение» за локоть, опасаясь, что дикарь сорвётся. Однако он покорно, словно зверь на поводке, реагирует на команду.

— Не заставляй меня отдавать приказ.

— Даже не думал, — он изображает послушание, но его глаза, обращённые на собратьев по несчастью, остаются тёмными.

Только за пределами площади отпускаю его локоть и командую следовать за мной. И без того отшатывающиеся от меня горожане и вовсе спешат отвести взгляд. На лицах у стариков осуждение: конечно, все же знают, для чего ведьмы берут рабов. Или разврат насаждать, или для своих омерзительных ритуалов.

Чужак даже не пытается дёрнуться в сторону, даже наша связь не передаёт ни одного тревожного сигнала. И в такое смирение со своей судьбой не верится, в нём видится подвох. Что ж, кажется, я знаю, чем займусь дома. Вскрытием его разума.

Едва дверь открывается, Мирри уже ждёт меня у порога. Но сейчас она будет только мешать.

— Иди к себе.

Понятливо кивнув, она скрывается в дальней комнате. А я разворачиваюсь к своей доле от общей добычи.

— Открой лицо.

— Я не брит уже давно, — он сутулится, пытаясь сравнять разницу в росте между нами. — Возможно, если в доме госпожи ведьмы найдётся лезвие…

Прямого приказа не было, и теперь он пытается юлить. Вместо ответа коротко, без замаха, бью его по щеке. Намотанные на голову тряпки глушат удар, но заклинание проходит сквозь ткань. Будь оно менее прицельным, он остался бы лысым, а так…

— Открывай.

По глазам вижу, как он хочет ответить, но вместо этого благоразумно делает так, как сказано. Медленно, методично сматывает один шарф за другим. В пустынях нового мира всегда приходится прятаться от солнца. Первым делом из-под ткани освобождается длинная тугая коса. В пустынях волосы отращивают, чтобы в случае опасности было что скормить духам в благодарность за защиту. С ходу не замечаю ни одной короткой или неровной пряди, так что платить песчаным чудовищам ему не приходилось.

Тем более интересно, как Ирсет и отряд смогли его поймать.

Когда он открывает лицо… Что ж, в первое мгновение рука тянется выхватить из воздуха плеть, потому что мне кажется, что неуважаемый следопыт стоит рядом со мной.Только моложе лет на десять, прямо как тогда, и не пытающийся меня удушить.

— Какой интересный поворот… И как же тебя зовут? Вернее, как тебя звали здесь?

— Ирим.

Не могу удержаться от разглядывания, пальцы сами вцепляются в подбородок пустынника, заставляя его поворачивать голову в нужную мне сторону. Сходство действительно потрясающее. Даже фамильное родимое пятно и присущая всей их семье родинка на месте.

На миг даже теряю контроль над собственной магией и она каменной плитой падает ему на плечи, вынуждая опуститься на колени. Он не разрывает взгляда, а я понимаю, что передо мной действительно копия Ирсета. Молодая, здоровая, с присущей всем одарённым магически безуминкой в глазах…

— Кровный родственник или «повторный человек» с севера?

Говорят, на севере сохранились артефакты времён до Великого Солнца, позволяющие из капли крови вырастить копию человека. Ирим похож на Первого следопыта настолько, что невольно начинаешь верить в эти россказни.

— Брат. Очевидно, что младший.

— Ты же понимаешь, что с таким сходством я в этом сомневаюсь? — я просто отказываюсь в это верить.

Скулы, брови, горбинка на носу. Настолько совершенная копия, что становится то ли страшно, то ли тошно, то ли весело. Ирим смотрит снизу вверх, и в этом взгляде столько присущего Ирсету превосходства, насмешки над окружающими и судьбой, что оторваться просто невозможно. Наваждение не распадается и когда губы копии кривятся в усмешке:

— А госпожа ведьма верит в эти байки?

— Ты учитывай, что если слишком злить госпожу ведьму, можно и без головы остаться. И как ты с таким характером столько прожил в пустыне?

— Я крепче, чем кажусь, — он смотрит из-под густых ресниц, совершенно не тронутый тем, что на подбородке почти наверняка останутся синяки.

— И как же тогда вышло так, что Ирсет притащил тебя сюда? — если я почувствую ложь, я начну ломать его разум.

И Ирим, видимо, это прекрасно понимает. Глядя прямо на меня, он улыбается ещё слаще, ещё ядовитее, как улыбаются маги, одержимые духами похоти. Редкое явление, хотя в нашем мире именно мужчины чаще подвержены одержимости, как более слабые перед искушениями всевозможных сущностей.

— Я сам позволил меня поймать.

2. Враг моего врага...

Мы смотрим друг на друга, и у Ирима несколько секунд уходит только на осознание одного простого факта: он проговорился. Элементарно забыл, что связанный с ведьмой рабским контрактом, даже сам будучи одарённым магически, он не может лгать. Через мгновение, правда, вместо того, чтобы расстроиться, он кривовато улыбается, скаля в улыбке удивительно ровные для обитателя пустыни зубы:

— Полагаю, спектакль можно прекратить?

— А у тебя на него и не было шансов.

Всё ещё внимательно вглядываюсь в его лицо, пытаясь понять, что именно меня смущает. Он слишком похож на одержимого. Конечно, наделённые магией и так выглядят не слишком людьми, сила в них слишком ощущается, превращая даже красивых в ужасающих, где-то на том уровне, что не осознаётся разумной частью человека. Но он будто… будто громкость выкрутили на максимум. Где-то в доме у меня стоит оставшийся с ещё древних времён приёмник, служивший людям без магии, и иногда он оживает, издавая то хриплые звуки, то помехи, то обрывки музыки. И Ирим… это музыка с помехами. Так обычно звучат одержимые.

— Я сейчас говорю с хозяином или с жильцом?

— А кто сказал, что мы различаемся?

— Я тебе сейчас руку оторву, если ты не уберёшь её с места, где она находится.

Прикосновение к колену обжигает даже через слои ткани. Дух, с которым срастили Ирима в одно целое, слишком обжился в его теле, и теперь кожа мужчины кажется раскалённой. В нашей части бескрайних пустынь от таких обычно избавляются, впрочем, на севере нравы помягче.

Ирим, не отводя взгляда, убирает ладонь. А я делаю себе мысленную пометку не пытаться понять его логику, у одержимых с ней огромные проблемы, миропонимание духа и человека вступают в конфликт, порождая такие выверты, что проще самому с ума сойти, чем в них разобраться.

— А теперь рассказывай, зачем тебе всё это, пока я не разозлилась и не устроила тебе очень плохую жизнь.

— А того, что он выбросил нас, — дух, со мной сейчас явно разговаривает дух, у них есть привычка говорить про себя и хозяина «мы», — в пустыню умирать, мало?

— Я хочу поговорить с Иримом. Не с тобой.

— Какая строгая женщина, — яркая синева глаз вспыхивает магическим пламенем, но ровно на миг. — Он докучал?

У настоящего Ирима более жёсткая манера речи и куда более тяжёлый взгляд, когда влияние нелюди исчезает, сходство с Ирсетом снова становится омерзительно явным.

Опускаюсь на стул, рассматривая проблематичное приобретение уже куда внимательнее. По шрамам можно определить, каким ритуалом и как давно было произведено подселение. Но на открытых участках нет ни следа. Да и в целом… на руках нет следов от верёвок, которые точно были у других рабов. Дух слишком хорошо подстёгивает исцеление, значит, вместе они не меньше пяти лет. На вид ему, может, слегка за двадцать, но определить сложно. И мне всё ещё нужны следы от ритуала…

— Раздевайся. Пока по пояс. И заодно расскажи мне, зачем тебе понадобилось возвращаться сюда.

Дух наверняка бы устроил из этого целое представление, но Ирим смотрит в пол. Движения резкие, на скулах заметны пунцовые пятна. Да уж, разительный контраст между этим скромником и его бесстыдным компаньоном. Он сидит, опустив голову, а грудную клетку рассекает длинный, сглаженный временем шрам.

Если бы он не белел на смуглой коже, я бы его даже не заметила, но сейчас он так и притягивает к себе внимание. Не отказывая себе в любопытстве, провожу по нему пальцами.

— Я жду.

— Поддался на уговоры.

— Духа?