- -
- 100%
- +
— Людей. Думали, удастся перехватить припасы и…
— Можешь не продолжать, — видно, что рассказывать о потерянных товарищах и проваленной стычке ему не хочется, и решаю поиграть в великодушие. — И в какой момент твой «сосед» тебя оттеснил?
— Когда брат меня оглушил. Я начал наблюдать уже на площади, и остановить его от попадания сюда не смог.
Он пытается отстраниться от моего прикосновения, но разрешения на это не было. Зато смотреть не на меня ему никто не запрещал. Пальцы соскальзывают со шрама, идут вверх и за подбородок разворачивают его лицо. Пожалуй, при всём своём сходстве, он всё-таки красивее, чем Ирсет. То ли черты чуть мягче, то ли они не испорчены мерзким характером, то ли влияние духа сказывается, но смотреть на Ирима мне нравится больше.
— Кто из вас большую часть времени управляет телом?
Зачастую вопрос считается неприличным, но мне нужно понимать, с кем я имею дело. Ирим резко расслабляется, но потустороннего обаяния не появляется, скорее, он замирает на зыбкой границе между человеком и духом. Понятно, что-то промежуточное. И та, и та части — крайности, которые приходится удерживать силой. Что ж, для одержимых с севера пустынь — вполне нормальное дело.
Бездумно принимаюсь гладить его по волосам, не зная, стоит ли оставлять при себе такую опасную «игрушку» или лучше отдать его Ирсету в знак примирения. Почти убеждаю себя в разумности второго варианта, как перед глазами встаёт самодовольное лицо следопыта, ровно за мгновение до того, как он столкнул меня в Чёрную Яму. Шрамы отзываются болью, ненастоящей, но ощущаемой весьма отчётливо.
Пальцы наглого духа — сейчас я уверена, что это его инициатива — касаются самого края чёрных отметин, пробираясь под длинные юбки ровно на ладонь. На его лице почти сочувствие, и совсем небольшая примесь голода, присущего всем бестелесным созданиям рядом с магами. Если бы он мог, он бы отожрал от меня кусок, но он сам подставился под клятву и теперь вынужден вымаливать внимание и вместе с ним крохи силы, поддерживающие его собственные способности. Носителя этой голодной твари уже явно мало.
— У мальчишки очень сильная воля. И желание отомстить, иначе в том возрасте я бы его переварил, — он кладёт голову мне на колени, косясь недовольным зверем.
— А теперь ты подставил его под «ошейник».
— Нас обоих. На меня эти узы тоже работают. Но я не жалею. К моему большому удовольствию, — он улыбается, показывая двойной набор клыков, выросших под влиянием сущности, — госпожа ведьма также как и мы совершенно не переносит следопыта Ирсета. И если госпожа ведьма отдаст приказ…
Мнимая покорность и мурчащий голос почти убаюкивают моё внимание, так что ставшие слишком смелыми прикосновения я улавливаю только когда пальцы одержимого добираются до бёдер. Тяжелая пощечина — а сдерживаться я смысла не вижу, магия может и делает меня сильнее, но так и передо мной не обычный человек — опрокидывает его на спину.
— Голодом уморю, — наступаю ему на грудь.
Духи всегда, во все времена, понимали только язык силы. Вновь ослабляю контроль над собственной магией, его впечатывает в пол — и Ирим, как признающая поражение собака, запрокидывает голову, подставляя беззащитную шею. Дух, видя, что его действия признали неугодными, отступает, оставляя человека разбираться с последствиями.
— Сомнительные у тебя друзья, — к человеку-то у меня вопросов нет.
Падаю обратно на стул, что-то наше недолгое знакомство забирает у меня слишком много сил. Ирим какое-то время лежит, не двигаясь, словно проверяя, не придётся ли снова воевать с духом.
— Вы, госпожа ведьма, вызываете у него странное желание покрасоваться, — наконец выдавливает из себя он и медленно садится, всё так же оставаясь на полу.
— О, я думала это у духа характер похож на твоего братца.
— Не сравнивайте меня с ним, — он смотрит загнанным в угол, а от того готовым на любой отчаянный бросок зверем. — Пожалуйста.
— Не давай мне поводов к этому сравнению.
Он наклоняет голову к плечу и, подумав с мгновение, кивает. Плечи Ирима опускаются, словно и у него не осталось сил после этого прощупывания границ.
В логике духу не откажешь. Тот явно заметил нашу с Ирсетом взаимную «любовь» и поспешил толкнуть своего носителя к тому, кто может посодействовать их общей цели. Только вот просчитался в том, что на меня можно воздействовать. Впрочем, если эти двое готовы поиграть в оружие одной цели… почему бы не воспользоваться? В конце концов, враг моего врага — мой друг. Ну, или моя пешка, тут как ситуация покажет.
Ирим плавно перетекает на колени и опускает голову к полу. По слишком медленному, выверенному движению видно, как он делает над собой усилие. Вот уж… действительно братья. Ирсет бы так согнулся только в том случае, если бы был уверен, что это позволит ему позже вцепиться в горло.
— Если госпожа этого желает.
Спасибо, что зубами при этом не заскрежетал. Чувствую, нашла я себе проблему. Впрочем, если станет совсем сложно, можно будет доломать человеческую личность и отдать тело духу. Тот ко мне явно с большей симпатией настроен.
Вообще, живая собственность — та ещё проблема. Нужно не только приучить к новому положению, но и к делу пристроить. И об этом я не подумала, когда забирала его попросту назло следопыту. В другом случае можно было бы поразвлечься пару раз да выпить силы, а тут так просто не получится. Ирим тяжело дышит, плечи чуть подрагивают от напряжения.
— Посмотри на меня.
Он поднимает эти невыносимо синие глаза, и я понимаю, что крупно ошиблась. Это не злость и не ненависть, не неприязнь ко мне. Это страх. То ли передо мной, то ли перед судьбой, то ли перед обитающим неподалёку старшим братом, из-за которого его судьба и сложилась таким невесёлым образом. А может и всё вместе.
Где-то под слоем этого первобытного ужаса обитает и стыд, от которого даже его тронутая солнцем пустынь кожа покрывается пунцовыми пятнами. Даже наклоняюсь ближе, чтобы рассмотреть его повнимательнее. Взгляд его начинает бегать.
— Боишься?
— Да.
Вижу, как недовольно дёргаются губы, но врать мне он действительно не может, а потому честно признаётся в таком постыдном для пустыни чувстве. Страх — удел слабых. А слабых пожирают сильные.
— Зря. Если будешь вести себя хорошо, то бояться тебе нечего.
Он коротко кивает, наконец глядя прямо на меня, бороться с приказом сил больше нет. По мелькающим в глубине глаз искрам видно, что дух пытается вылезти наружу, но человеку слишком важно прожить этот момент лично. Похвально. Глажу его по волосам, прежде чем встать со стула.
— Пойдём.
3. ...мой друг?
Ирим в недоумении уставился на благоустроенную купальню, роскошь на грани разорения по меркам пустыни. Вода, правда, была зачарованная, она не испарялась, а вычищенная из неё грязь уходила в специально организованные стоки. Сил на это ушло Скажем так, одержимых по типу Ирима пришлось бы с десяток выпить досуха. Мне же пришлось потратить пять лет непрерывной работы, зато в моём почти непримечательном доме была вещь, за которую богачи выкладывают целые состояния. Дороже только живая вода бы обошлась.
— Вопросы, так понимаю, лучше не задавать?
— Правильно думаешь. Раздевайся. Терпеть твою притащенную с пустыни грязь в своей части дома я не собираюсь.
Оставляю обувь у порога, почти в открытую наблюдая за ним. Жилистый как пустынный кот, заметно выше меня и, потенциально, шире вдвое. Мог бы стать, если бы бескрайние пески не выжирали из людей все соки. От дикаря можно было бы ожидать шрамов по всему телу, для них борьба за выживание — действительно борьба, но у Ирима было преимущество в лице «соседа». В какой-то момент движения мужчины становятся плавнее, кажется, кто-то уступил духу власть в этой некомфортной ситуации. Обнажение в пустынях — огромная уязвимость, и перед беспощадной природой, и перед так и ждущими твоей ошибки людьми.
Что ж, раз иметь дело с неловкостью явно не слишком свободного в своих взглядах на мир человека мне не придётся можно и присоединиться.
Булавки с негромким стуком опускаются на поднос, привлекая внимание одержимого. Тот оглядывается на меня через плечо, демонстрируя искры только в одном глазу.
— Странно, что за столько лет у вас не произошло полного слияния личностей.
— Интересный момент для светской беседы, — он подходит ближе, весьма ловко помогая справиться со слоями ткани. — Вот такие мы как у вас говорят? Дефектные?
Взгляд Ирима не отрывается от шрамов после Ямы. В нём почти голод: в Ямах, всё-таки, живут такие же существа как он. Просто чуть хуже контролирующие себя, а потому неспособные на сделку с человеком и подселение. Тех, кого засовывают в человеческое тело силой, мы в расчёт не берём.
Глаза одержимого темнеют, и только связывающая нас магия не даёт ему сорваться. Он лишь тяжело сглатывает, отворачиваясь и снимая с себя остатки одежды. Не отказываю себе в удовольствии провести по его спине, пересчитывая позвонки. И подталкиваю к купальне. Он соскальзывает в воду и недовольно морщится: концентрированная магия в ней бывает злой и колючей, весьма беспринципной в вопросах очищения. Зато он сразу будто светлеет на пару тонов, загрубевшая под беспощадным солнцем кожа тоже стирается магией.
А вот у меня внезапно начинает свербеть место пореза, хоть тот и зажил сразу после скрепления связи.
— И кто из вас, вопреки своим сладким речам, пытается бороться с моим контролем? — ещё один слой падает на пол, оголодавший дух отвлекается, его взгляд идёт по чёрным отметинам на ногах, устремляющимся вверх, под нижнюю юбку.
— Он просто переживает, что ему не дадут отомстить, — всё-таки сущностями весьма просто манипулировать, если знаешь, какой они природы, и особенно в совокупности с хозяйской властью, — это после смерти Ирсета он будет готов сдаться.
— Какая прелесть. Я бы тоже с удовольствием посмотрела на труп господина следопыта, напомню тебе. Но если ты будешь оспаривать своё положение, тебе и кусочка этой мести не достанется. Ты меня понял?
Попытка натянуть «поводок» с другой стороны исчезла. Что ж, благоразумие в нём присутствует. Или слишком сильная жажда мести, с чем тоже можно работать. Ирим, будто что-то решив для себя, кивает. И в следующую секунду ныряет в зачарованную воду с головой на одно долгое мгновение. Выбравшись на поверхность, встряхивается как сторожевой пёс, окатывая меня брызгами, а я чётко улавливаю наступившее в нём равновесие между человеком и подселенцем, будто наша договорённость привела его в какую-то странную, шаткую гармонию. Его пальцы с лёгкостью, даже внахлёст, смыкаются вокруг моей лодыжки.
— У тебя руки лишние?
— Мы же оба прекрасно понимаем, для чего ведьмы берут рабов? — он смотрит снизу вверх, без излишней наигранной скромности или театральной развязности.
В его взгляде действительно читается «Давайте закончим игры и приступим к делу», что, если честно, настолько неожиданно и непривычно, что даже сбивает с толку. Меня! Что-то давно забытое, смутно похожее на смущение, на миг поднимает голову, но тут же исчезает, когда рука Ирима скользит вдоль отметин к внутренней стороне бедра.
— Бесстыжий, — качаю головой, присаживаясь на бортик.
— Это вы меня в бесстыжести обвиняете? — теперь он снова выше меня.
Даже после зачарованной воды, Ирим пахнет пустыней и чем-то, присущим только бестелесным сущностям, и от этого запаха внутренности сворачиваются узлом, задыхаясь в смеси ужаса и жажды. Что ж, раз тут играть в вежливость и приручение не нужно, почему бы не насладиться тем, что так прямо предлагают взять?
Чудовище в человеческом обличии сладко скалится, улавливая перемену, язык проходится по отметке на плече. Ирим разве что не урчит от удовольствия, отметины после Ямы сочатся магией, для одержимых — почти деликатес. Лицо его смягчается, ровно настолько, чтобы я ещё видела сходство с Ирсетом, но не испытывала от этого напряжения. Создавая иллюзию того, что мне удалось приручить мерзавца. Крепкое от тяжёлой жизни и магии тело вклинивается между моих ног.
— Наглости тебе не занимать.
— Если бы вас действительно что-то не устраивало, ваш приказ меня бы уже скрутил беспомощным щенком. А раз вы меня не останавливаете
Бортик может и широкий, но вцепиться в плечи мужчины приходится, хотя бы ради того, чтобы с удовольствием запустить в них когти, наслаждаясь запахом насыщенной магией крови. Ирим в ответ кусает мою шею, ровно там, где заканчивается чёрная отметина.
Воздух вокруг начинает гудеть от питающей его силы, особенно отчётливо в момент, когда одержимый толкается бёдрами, проникая без предупреждения. Слишком остро, но не больно. В ответ могу только намотать его косу на кулак, отрывая от своей шеи и вынуждая запрокинуть голову, тело Ирима выгибается дугой, одна рука держит меня за талию, не давая отстраниться, вторая — цепляется в бортик так, что камень стонет под нечеловеческой силой.
Синие глаза впиваются в моё лицо.
— Когда ты смотришь вот так, я хочу тебя сожрать, — впиваюсь зубами в любезно подставленное горло.
— Отравитесь.
Что ведьмы, что одержимые — все мы немного сумасшедшие, особенно когда голод толкает нас друг к другу. Ирим сдёргивает меня в воду, лишая последней опоры, но ему это не мешает, у него ещё есть силы, моя вырвавшаяся из-под контроля магия подпитывает его.
Движения слишком суетливые, слишком рваные, и поначалу нам сложно поймать какой-то общий ритм, первый голод слишком кружит голову, а ещё нестабильная связь с хозяйкой заставляет его путаться в своих и чужих ощущениях. Но дух быстро наставляет своего подопечного на путь истинный. Из меня вырывается крик, который спугивает пришедшую проверить всё ли в порядке Мирри. Удивительно, что он ещё умудряется смущаться в таких ситуациях
Ирим впивается поцелуем в мои губы, но быстро отступает, после того как оказывается укушен за губу.
— Не люблю целоваться. Зубы, слюни, фу
— Как скажете.
Вместо этого он вновь переключается на шею, почти пьянея от контакта с дикой магией. И всё-таки надолго меня не хватает, злость очень быстро подстёгивает к финишу, а Ирима подгоняет эхо моих чувств.
Руки у одержимого трясутся, но в воду я не падаю, хотя он сам с удовольствием бы сейчас сполз на пол. Ослабляю хватку на его волосах, почти ласково гладя его по голове.
— Какой темперамент
По проступившему чуть стыдливому румянцу понимаю, что сытый дух отошёл вглубь, а человек явно не слишком доволен тем, что его оставили разбираться такой щекотливой ситуацией.
— С этой твоей скромностью придётся что-то делать Впрочем, я уверена, что быстро тебя перевоспитаю.
Он кивает, вновь опуская меня на бортик, и пытается отстраниться. Нет уж, милый, так не пойдёт.
— Не вздумай.
Прямой приказ не даёт ему этого сделать, и Ирим просто опускает голову мне на плечо, избегая взгляда. Это почти умиляет. Утыкаюсь носом куда-то ему за ухо, шумно вдыхая. Удачное приобретение
— Пойдём. Расскажешь мне на ночь сказку о своих взаимоотношениях с братом.
— Если вы этого желаете
4. Дела давние
Взгляд Ирима прожигает во мне дыру, но у меня неплохо получается его игнорировать. После того, как наваждение и эмоции спали, одержимый превратился просто в молодую и мрачную копию своего мерзкого братца. Он без дополнительных команд с моей стороны уселся на пол у кровати, и теперь следил, как я разбираю влажные волосы.
— Говори.
— Да сложно начать с чего-то, — он сжимает переносицу. — С Ирсетом у нас были сложные отношения сколько я себя помню. Разница в возрасте у нас приличная, он долгое время был единственным ребёнком, вот и
— Не все старшие братья или сёстры на дух не переносят младших.
— Я знаю, — в голосе слишком отчётливо звенит старая, практически детская обида. — Но он этого и не скрывал. Ещё и пользовался тем, что родители постоянно за стенами.
Киваю. Родителей Ирсета я застала живыми, но Ирима не вспомнила бы даже с головой на плахе. То ли мы вообще не встречались до этого, то ли Ирсет так старательно прятал брата. Да и не имеет это уже значения, сейчас от этого никакого толка.
Пальцы Ирима — я почему-то уверена, что это не его собственная привычка, а манера духа — снова оказываются на отметинах на моих ногах, очерчивая каждый рисунок. Пользуется тем, что прямого запрета не было.
— В каком возрасте он от тебя избавился?
— Я не помню точно, кажется, мне было лет пять. По крайней мере, по пустыни я потом блуждал недолго, меня практически сразу подобрали.
Ирим не смотрит на меня, но продолжает рассказывать. Как его брату в тот день как раз подарили ездового ящера. Вспоминаю принадлежащую Ирсету тварь, с характером под стать владельцу, и прикидываю по её возрасту разницу в годах между братьями. Следопыту, получается, было немногим больше десяти Да уж, знай я об этому раньше, не удивилась бы.
Ирим поверил обещаниям брата просто покатать, но в итоге «случайно» упал со спины ящера, когда они возвращались, убегая от бури. Каким чудом он тогда выжил, и сам не знает, помнит, что вокруг была только колючая душная темнота. А очнулся уже в лаборатории, со шрамом на груди и неприятным соседством.
Ёжусь, вспоминая ту бурю. Кажется, мы с неделю не могли выйти из домов. И то, что Ирим вообще уцелел, а не был сожран песчаными духами или дикими животным, уже огромная удача. Интересно, как отреагировали их родители? На момент нашего с Ирсетом знакомства их уже не было среди живых.
— Знай я эту историю до моей с ним встречи, может и в Чёрной Яме не оказалась бы С другой стороны, без ямы я бы не была такой, как сейчас, — расчёска замирает на мгновение, прежде чем снова заскользить по волосам. — Да уж сложно это всё.
— Расскажите о вашем с ним знакомстве.
Голос у него мрачнеет окончательно, он стискивает зубы, будто удерживая внутри недовольное рычание. Даже забавно, на самом деле. Он действительно слишком напоминает пустынного кота, зверя, привыкшего выживать вопреки всему, способного, при своих скромных габаритах, отогнать даже ездового ящера, если тот подойдёт слишком близко.
Откладываю расчёску, давая себе несколько мгновений на раздумья. В целом, я могу и не отвечать, но я ведь толком ни с кем не говорила о том дне. Мирри, конечно, знала в общих чертах, но она была слишком простодушна, по определению поддерживая меня. Ирим был ко мне предвзят, конечно, но он и сущность собственного братца отлично представлял.
Пальцы бездумно зарываются в длинные волосы одержимого и принимаются их разбирать, под недовольное шипение, тот поворачивается ко мне спиной, в попытке вывернуться, но в итоге так и остаётся на полу у моих ног. Кто ж виноват, что коса у него давно спуталась? Это действие немного отвлекает и позволяет сосредоточиться на рассказе.
Я познакомилась с Иримом на пороге своего совершеннолетия. У меня магический дар был уже с рождения, но тогда слишком слабый, чтобы представлять опасность, зато достаточный, чтобы пройти посвящение в жрецы. Не скажу, что я горела желанием становиться одной из них, но в нашем городе это была отличная судьба, дающая практически гарантированное безбедное существование до конца своих дней.
В те годы в моей голове ещё жив был романтический туман и бредни о свободе, может быть даже о побеге куда-то на север, где, как говорили, всё было совсем иначе, и природа не представляла опасности для человека. Ирсет, как мне казалось, мечтал о том же. Накануне моего посвящения он предложил сбежать — и мы даже смогли это сделать, его ящер весьма ловко избежал и стражи, и городские стены перескочил с лёгкостью. Казалось, сама судьба нам благоволит. Сейчас бы я напряглась.
— Думаете, кто-то подстроил? — он перебивает меня, поднимая голову.
— Я даже знаю, кто. Кто занял моё место среди жрецов, после того как Ирсет скинул меня в Чёрную Яму, явно рассчитывая, что я не переживу.
— Говорят, что существа в яме
— Говорят, что птиц доят, — перебиваю его. — Никто, даже бывшие там, не знает наверняка, что происходит с упавшими. Боль заставляет мозг перестраивать воспоминания, защищаться от безумия, которое могло бы поглотить разум.
Ирим смотрит через плечо, разглядывая виднеющиеся из-под полотенца четыре параллельные полосы на бедре, но ничего не говорит. В конце концов, о некоторых вещах действительно лучше не вспоминать. Да и отметины в целом идут такими рядами, то прерываясь, то сплетаясь между собой. Он кивает, мол, понял, вопросов больше не задаю, и снова отворачивается.
Когда я выбралась и вернулась в город Такого ужаса на лицах не видела никогда. Я походила на живого мертвеца, истощённая, в собственной крови, кое-как закутанная в ошмётки ткани. Но живая. Не сожранная ни чудовищами Ямы, ни духами пустыни.
— Знаешь, с каким удовольствием я тогда ударила твоего братца по лицу?
— И никто не помешал? — он запрокидывает голову, устраивая её у меня на коленях.
— А кто бы смог? Не знаю, как в других городах, а здесь выживших не трогают. Если бы в тот момент у меня сила вышла из-под контроля и я бы снесла ему голову, мне бы только пальцем погрозили, мол, в следующий раз так не делай. К сожалению, Ирсета это только вдохновило побыстрее двигаться выше среди следопытов. И теперь я не могу откусить ему голову, не имею права
— Какая жалость
— Тон смени. А то я откушу её тебе.
— Что я не так сказал-то?
— Ты сейчас звучишь, как он. Не замечаешь?
— Мы после этого встречались только в пустынях во время стычек, как-то не было возможности изучить его манеру речи.
Я рассматриваю его внимательнее, на краю сознания вертится какая-то мысль, но я никак не могу ухватить её за хвост. Ирим смотрит в ответ:
— А «поводок» можно накинуть недобровольно?
Киваю, а через секунду понимаю, что он озвучил ту мысль, которую я никак не могла поймать. Если уж так вышло, что они слишком похожи, то почему бы не поменять их местами? Воспоминания, конечно, не подделаешь, но под поводком он не сможет утаивать информацию. А безопасность Первого Следопыта от посягательств внутри города обеспечивается вполне физическим объектом. Амулетом, который тот всегда носит при себе.
— Мы ведь об одном и том же подумали? — Ирим широко улыбается, и такой кровожадный оскал у его брата был перед тем, как он столкнул меня в темноту.
— О да Я более чем уверена в этом.
В углу комнаты подаёт признаки жизни древний приёмник, иногда через шипение пробиваются звуки человеческих голосов, но слова различить не удаётся. Зато настроение поднимается до невообразимых высот. Нужно только всё подготовить. И немного усыпить бдительность Ирсета, чтобы тот не вмешался в наши планы. Впрочем, спешить нам некуда.
Ирим прикрывает глаза, продолжая сладко улыбаться, явно представляя прекрасное будущее, в котором наши планы исполнились. Не думаю, что я сниму с него поводок, но слишком затягивать его я тоже не стану.
5. Скандалист
— Ты понимаешь, что ты натворила?
Я смотрю на Ирсета, который не пытается сдерживать своё неудовольствие, с порога принимаясь на меня кричать. Ещё и в дом зашёл, просто оттеснив Мирри в сторону. Она не была уроженкой города, так что её мнение мужчину не слишком заботило. В пустынях мало думают о тех, у кого имя начинается на другую букву.
— Иди, милая, со мной всё будет хорошо, — подталкиваю девушку к выходу из гостиной. — Будешь так орать, я ослаблю барьер на доме и весь город будет знать, что Первый следопыт — истеричка, выбросившая родного брата из дома. Как думаешь, переживёт это твоя репутация? Особенно если все узнают, сколько ему было лет?
Опускаюсь в кресло, беря со столика стакан с отваром. И делаю глоток, глядя на Ирсета поверх его края. Следопыт замирает, медленно делая вдох сквозь сжатые зубы, ещё медленнее выдыхает, заставляя себя опустить плечи и расслабиться. Глаза горят, но он всё-таки берёт себя в руки, падая в кресло напротив.
Ирсет смотрит на меня несколько мучительно долгих мгновений, видимо, ожидая от меня каких-то эмоций, но я только делаю ещё один глоток отвара. Я первой этот разговор не начну. в конце концов, это он ко мне пришёл, это ему нужно высказать своё мнение.
— Значит, он тебе поведал свою версию?
— И она неплохо стыкуется с тем, что я знаю о тебе.
Следопыта перекашивает, как и каждый раз, когда я напоминаю ему о нашем совместном прошлом. Настроение весьма недурное, так что решаю воспользоваться моментом и уколоть побольнее:
— Как, кстати, Ирриль себя чувствует?
Он кривится ещё сильнее, теперь сверля во мне дыру полным ненависти взглядом. Та, ради кого меня скинули в Яму, занявшая моё место, тяжело перенесла посвящение. Она оказалась слишком слаба даже для принятия той силы, что благоволила к людям. И все эти десять боролась за жизнь. Мне было бы её жалко, но она даже не скрывала, что выпросила себе моё место. Так что расплата была соразмерной поступку.