- -
- 100%
- +
POV Артем Апостолов
Три недели спустя
— Че там Паша? — Брат откинулся на спинку кресла, угрюмо всматриваясь в мое лицо.
Я вздохнул, сглатывая ком в горле. Год начался, конечно…
— Ничего хорошего. Я сегодня общался с его лечащим врачом… Пашка не хочет ни с кем видеться, но хотя бы не дерется. Целыми днями спит под транквилизаторами.
Еще несколько часов такого алко-нарко-трипа, и моего друга бы не откачали. Потравился он конкретно — только спустя неделю его перевели из реанимации в обычную палату.
— Ой, дурак! Тем, ты вообще понимаешь, что произошло? — стиснув челюсти, процедил Кирилл.
Поморщившись, я вспомнил, как нашел своего лучшего друга чуть живым второго января. Вот такое вот, блять, доброе утро! А ведь я реально подумал, что у него все потихоньку налаживается…
Тридцать первого днем мне позвонила Маша, сказала, что Левицкий объявился, и она едет к нему. Я решил, что Пашка успокоился: раз вышел на связь со своей женщиной, значит, все нормализуется. Не стал лезть к нему в душу, памятуя о собственных ощущениях после кончины бати. Это было пиздец как непросто. Хотя я знал о его диагнозе и всех вариантах неминуемого развития событий.
Последние дни мы провели вместе. Я держал отца за руку, когда он уходил. И даже меня, матерого мужика, в первое время после кончины отца накрывало. Крыша, которая и без того временами свистела, опасно накренилась. Мне понадобилась поездка в Японию в гордом одиночестве, чтобы найти в себе силы во второй раз принять его смерть и хоть немного вставить себе мозги на место.
А Пашка… Они ведь с отцом совсем недавно помирились. Поэтому я мог понять то неожиданное исчезновение Левицкого со всех радаров, и, в отличие от Маши, не спешил бить тревогу.
Беда пришла, откуда не ждали.
Тем утром, когда я получил странное сообщение от Мышкиной, мы с Сашей и девочками ехали в аэропорт. Маша сообщила, что они больше не вместе, но попросила проверить Пашку, потому что не могла отделаться от нехорошего предчувствия…
Времени до рейса оставалось немного, и опаздывать на самолет из-за очередного загула этого придурка не хотелось. Однако мы не сумели до него дозвониться и вместе с Сашей, не на шутку расстроенной известием Маши, все-таки решили навестить Левицкого. Друг же, хоть и полное недоразумение!
Откровенно говоря, я был в бешенстве и развернул тачку с одним-единственным намерением — хорошенько ему вмазать. Может, хоть это привело бы этого мудака в чувство? Потому что, как бы Левицкий ни убивался — расстаться с Машей было самой хуевой идеей из всей той дичи, которую он когда-либо вытворял.
Это фиаско, дамы и господа!
Девчонка была ему будто Богом послана. То самое добро, сглаживающее углы его бесноватой души. Яркий источник света в темном царстве. Самое оно, чтобы наконец распрощаться с бурной молодостью.
Тем более, Роман Константинович сдержал обещание и успел передать все бразды правления Пашке. Он стал директором огромного промышленного предприятия, на котором работали сотни людей. Но вместо того, чтобы прокачивать свои скиллы, забил на все, накачавшись алкоголем и химозой.
Слабак, проебавший свою жизнь.
— Доктор еще что-то говорил? Когда его выпишут? — Кирюха резко вздернул подбородок.
— Говорил, — я вздохнул, — говорил, что во время припадков он все время зовет какую-то Мышку… И маму…
Кирюха покачал головой. А что тут скажешь?
Так уж вышло, что я знал от Левицкого-старшего некоторые щекотливые подробности, о которых не рассказывал даже брату.
После того, как Паша обнаружил свою мать мертвой и провел рядом с ней целую ночь, пытаясь откачать бездыханное тело, он практически перестал общаться с отцом, косвенно обвиняя того в ее смерти. Упрекал, что батя так увлекся своей политической карьерой, что проворонил пагубное увлечение жены наркотиками.
Константиныч как-то по пьяни признался мне, что подростком Пашка занимался селф-хармом и наносил себе увечья. Однажды, поймав сына за таким жутким занятием, он не на шутку испугался и закрыл его в больничке. Когда Пашке позволили вернуться на свободу, он разорвал практически все возможные контакты с отцом.
Я был в курсе, что товарищ рано ушел из дома. Таскался по друзьям, жил у каких-то баб. И постоянно попадал в неприятности, которые частенько заканчивались в отделении полиции.
Он не пропускал ни одной крупной вписки. Кстати, на одной из тусовок мы с Пашей и познакомились. Он был первым, кто принял меня, незнакомого нелюдимого чувака, и помог влиться в пафосную московскую тусовку.
Они с Константинычем годами были на ножах, ведь такое вызывающее поведение сына ой как мешало депутатской карьере. Пашкин батя был не только депутатом, но и одним из самых инициативных благотворителей страны. После смерти жены он даже организовал фонд для людей с наркозависимостью, помогая им избавиться от страшного недуга. Он так больше и не женился, посвятив всего себя поддержке посторонних людей. Жаль он не смог помочь обрести душевный покой собственному сыну…
Я вновь вспомнил, как обнаружил практически бездыханное тело Пашки в спальне на втором этаже их семейного особняка. Сперва подумал, что не успел. Руки тряслись, когда проверял у него пульс…
Выжил, падла такая!
Это ж надо было проебать все здоровье! Вот че ему не живется?..
Две недели спустя
Я сидел на лавке возле частной психиатрической здравницы, дожидаясь нашего «буйного пациента».
К сожалению, лечащий врач Левицкого вынужден был констатировать, что ментальное здоровье Павлика оставляет желать лучшего, так как он отказался от дальнейшей реабилитации. Другими словами, возможны рецидивы. Тем не менее, они не имели права дольше удерживать его в клинике, ведь пациент пришел в себя и, можно сказать, оклемался. Только вот…
Я сглотнул, сосредотачивая рассеянный взгляд на мужчине, шаркающей походкой приближавшегося ко мне по заснеженной аллее. Я совершенно его не узнавал.
Это был… не Паша. Не мой лучший друг — легкомысленный балагур и весельчак. Тень человека. Живой труп. Похудел килограммов на десять, не меньше.
— Здорово, — глядя куда-то сквозь меня, он протянул руку и тяжело опустился рядом.
Его серые глаза будто выцвели за все эти дни. На осунувшемся бледном лице не было никакой мимики. Зато появились морщины. Ну охуеть «отдохнул»!
— Ты видел Машу? — первое, о чем спросил Левицкий.
Я зло хохотнул, вспомнив о Маше.
— Не видел. Саша с Алиной заезжали к ней перед отъездом.
Паша озадаченно выгнул бровь, приподнимая уголки подрагивающих бескровных губ, но так ничего больше не спросил. Тогда я сам озвучил:
— Маша уехала к матери в Турцию. Она сказала, что не планирует возвращаться.
POV Павел Левицкий
Апостолов отвез меня в городскую квартиру, к счастью, не задавая лишних вопросов. Только смотрел на меня всю дорогу с таким нескрываемым отвращением, будто перед ним сидит самый токсичный отброс.
— Все так, Темыч. Все так, — усмехнулся я, глядя ему в глаза, когда мы вышли из тачки. — Да, я конченый.
— Реально, конченый слабак, — в ответ улыбнулся Артем.
— Глумись-глумись.
Подавшись вперед, я замахнулся, желая хорошенько ему вмазать. Хотя бы за Сашку! Сколько этот самоуверенный мудак попил у бедной девчонки крови? Вечно смотрит на всех свысока. Заебал. Кулаки давно чесались в направлении его лощеной морды.
Да только я переоценил свои жалкие силенки… От резкого взмаха перед глазами все поплыло, и на миг я потерял ориентацию в пространстве. И Апостолов оказался проворнее.
Я услышал неприятный хруст, когда его кулак угодил мне в лицо и моментально ощутил во рту привкус крови.
— Сука, думаешь, я буду относиться к тебе, как к слабаку? А хер тебе! — приподняв меня за грудки, взревел Артем и еще раз хорошенько мне вмазал.
Не удержавшись на дрожащих ногах, я упал на снег.
— Давай еще! Че так мало?! — отхаркивая кровь, прошептал я и с вызовом уставился другу в глаза. — Бей!
— Я думал, ты сдох, уро-о-од… — Темыч пнул меня ботинком под зад и присел рядом на корточки. Скривившись, он смотрел на меня с отвращением.
— И это все?! А ты знаешь, что, когда мы с Сашкой танцевали, я всю ее облапал? ХА-ХА!
Сверкнув глазами, Апостолов перестал себя сдерживать. На этот раз его тяжелые кулаки прилетели мне по ребрам. А следом — по почкам.
— Хорошо, что Сашка тебя послала. — Артем харкнул. — Ты взял за нее ответственность и ни хуя не справился. Ты жизнь девчонке сломал!
— Все так, Темыч, все так… — хрипел я, захлебываясь кровью.
— Паша, живи теперь с этим!
Больше не глядя на меня, Апостолов прыгнул в тачку и агрессивно сорвался с места.
— Ну просто святоша! — заржал я ему вслед.
Я попытался подняться, но с трудом сумел оторвать голову от промерзшего асфальта. В голове крутились слова какой-то приставучей песни.
Сто прекрасных принцесс
Готовы пасть за сокровища,
Умереть за сокровища,
И на шее перевернутый крест.
И все ради чудовища,
Все ради чудовища.
Сто бумажных сердец.
И готов на побоище,
И готов на побоище,
Но восьмое из чудес
Окажется чудовищем,
Окажется чудовищем.
Эй, доктор,
Мне так плохо,
Все как черно-белое кино,
Вокруг людей так много,
Но мне одиноко все равно.
Что бы ни делал, не поможет даже джин,
Не поможет даже денег стопка,
Не осталось души,
Научили гнать, но никто не сказал, где стоп-кнопка,
И даже дома чувствую себя чужим…1
***
Благодаря соседу спустя минут тридцать я все-таки оказался дома. Почти мгновенно почувствовал тремор в кончиках пальцев. Пульс ускорился. Горло болезненно сдавило.
Значит, пора глотать «колеса».
На случай внезапной панической атаки у меня теперь с собой всегда была аптечка, состоящая преимущественно из транквилизаторов, депрессантов и снотворного.
Не жизнь — веселуха!
Закинувшись лекарствами, я принял душ и по инерции приготовил себе обед из продуктов, заботливо оставленных домработницей. Следующие несколько часов прошли как в тумане. Я пытался занять себя хоть чем-то. Но вся моя жизнь теперь представлялась какой-то пустой, бестолковой штуковиной. В голове бесконечно проигрывались наполненные разочарованием слова Темыча.
«Маша уехала к матери в Турцию. Она сказала, что не планирует возвращаться».
Маша уехала…
Черт.
Черт!!!
А я так надеялся попросить прощения, глядя ей в глаза.
Пожалуй, ожидание этой последней встречи и помогло мне найти в себе силы вырваться из дурки. Прожить хотя бы несколько минут наедине с ней… И, возможно, устроить прощальный секс?
Вена на виске ритмично запульсировала, стоило подумать о том, как я натягиваю сладкую разгоряченную Машеньку на свой стояк. Трахал бы ее и трахал до потери сознания. Ночи напролет.
Псих недобитый.
Увы, факт оставался фактом. Я до сих пор жаждал эту девчонку. Как гребаное животное во время гона. Как конченый сумасшедший, коим, по сути, и являлся. И головой я понимал, что ей лучше бежать от меня как от чумы, но эгоистично продолжал удерживать девчонку в сердце.
Маша.
Машенька.
Самое чистое и светлое, что было в моей жизни.
Разумеется, если бы я все ей рассказал, Маша во что бы то ни стало попыталась вытащить меня из этого дерьма. Но даже ей не удалось бы меня отогреть. Потому что я — живой труп, и не имею никаких моральных прав тащить ее за собой в этот ад.
Я не хотел, чтобы она меня спасала. Но, тем не менее, постоянно думал о ней.
Даже больше, чем о…
Где-то внутри вновь сработал тревожный маячок, а в животе образовался болезненный тяжелый сгусток. Леденящий душу ужас вылился в испарину на лбу. Я вытер ее кончиками пальцев и делал глубокие вздохи, пока черные вспышки перед глазами не прекратились.
Не думать. Сука. Не дума-а-ать. Хоть какое-то время не терзать себя.
Я до сих пор не знал, как со всем этим жить. Видит бог, я пытался… пытался справиться, но ни черта не выходило… И все эмоции, подавляемые долгими днями и ночами, вырывались наружу, накрывая меня с головой.
Гнев, боль и чувство чудовищной несправедливости стали проводниками в мой собственный ад, испортив такое выстраданное нами обоими хрупкое счастье. Я выяснил значение выражения «медленно умирать заживо».
Познав, скажем так, все тайны моей семьи, внутри меня что-то окончательно сломалось, стерев с лица земли веру в справедливость, любовь и добро.
Тридцать первого декабря Маша ждала от меня каких-то мужских поступков и решительных действий, а я смотрел ей в глаза, понимая, что просто не вытяну нас обоих. Я себе-то помочь не в силах, а двоим… Потонем оба. А ей еще жить и жить.
Я не имел права втягивать ее во все это дерьмо. Я-то доживу как-нибудь. Сколько мне там отмерено? Надеялся, что не очень много. Лечащий врач так и сказал: «Без серьезной работы с психиатром и медикаментозной терапии все может закончиться весьма печально».
Нахуй ей психопат?
Я не мог контролировать свои эмоции. Боялся, что никогда не смогу. Это мое личное проклятие. Мне в этом и вариться.
Я снова вспомнил Машин взгляд в тот момент, когда эскортница Аленка нарушила наше уединение. Он пронзал меня, как острая бритва. Ее перекошенное от боли и неверия лицо наверняка будет преследовать меня в самых жутких кошмарах. А побелевшие пальцы, сжимающие тонкое запястье…
Девочка моя.
Аленка так вовремя, что называется, «подыграла». Приперлась вместе со всеми на тусовку, отреагировав на мою массовую рассылку. За несколько минут до прихода Мышки эта шлюха заявилась ко мне в комнату в платье, испорченном вином. Я разрешил переодеться, только предупредил, чтобы я ее не видел и не слышал.
Маша, конечно же, поняла все буквально. Но мне это даже было на руку. Так проще и легче. Если рвать, так уж наверняка… Хотя дико хотелось побежать за ней и на коленях вымаливать прошение за то, что я не справился.
Пообещал и подвел.
Когда Маша пришла, я снова почувствовал это… Накатило. А я не хотел чувствовать и пытался стереть себе память теми способами, которые знал.
Дальше в сознании лишь обрывочные воспоминания. Разноцветные вспышки. Салюты. Среди них был момент, когда в любимых Машиных глазах угас последний огонек надежды. Горел и потух.
У меня сердце сжалось. Но я должен был ее отпустить…
Маша уехала.
В глубине души я понимал, что это лучший из возможных сценариев. Потому что в любой момент мог сорваться. Приползти к ней, на коленях вымаливая прощение…
Вот и сейчас, обработав ссадины на лице, чтобы не пугать старуху своим видом, я собрался в Барсуково, где меня ждало одно важное неоконченное дело.
За руль мне, конечно, было нельзя, но если очень хочется, то… Правильно, кто ж мне запретит?
Однако я вновь переоценил свои силы. По дороге в поселок голову то и дело простреливали приступы распирающей боли. Пот под свитером катился градом. Грудь будто разрывалась напополам.
К моменту, когда я приехал к дому Машиной бабушки, уже окончательно стемнело. Немного отдышавшись и придя в себя, я прихватил папку с документами и хлопнул дверью внедорожника. В подъезде в нос ударил неприятный затхлый запах. Я нетерпеливо выжал звонок, после чего начал долбить кулаками в дверь. Вскоре послышалось приглушенное шарканье.
— Кто там?
— Серафима Ивановна, это… Паша.
Все звуки резко стихли. Секунда. Две… Три…
Я выдохнул с облегчением, когда Машина бабка, недоверчиво щурясь, высунула голову в дверной проем.
— Добрый вечер.
— И правда… ты, — она зло рассмеялась, а затем, подавшись вперед, отвесила мне звонкую пощечину.
Из носа и губы снова пошла кровь. Ну что ж.
— Что ты здесь забыл, ирод проклятый?! — яростно прошептала Серафима Ивановна. — Век бы глаза мои тебя не видели…
— Серафима Ивановна, я должен кое-что вам передать.
— Что передать? — враждебно качнула головой она.
Я протянул папку с документами, подготовленную юристом во время моего «отдыха».
— Эта квартира принадлежит Маше. — Я вздохнул, поймав ее ошеломленный взгляд. —Вы же знаете свою внучку… Она не приняла мой прощальный подарок, и тогда мне пришла идея сделать так, чтобы у Маши не было возможности отказаться.
Повисла напряженная пауза.
— Что еще удумал? — уже не так категорично поинтересовалась бабка Маши, наконец впуская меня на порог.
— Я оформил эту квартиру на вас.
— На меня? — Серафима Ивановна уставилась на меня во все глаза. — Брешешь!
— Да, на вас. Но, полагаю, пока необязательно ставить вашу внучку в известность. Возможно, будет более подходящий момент. — Помолчав, я добавил: — Несмотря на всю ту боль, которую я причинил, не хочу, чтобы Маша когда-либо в чем-то нуждалась.
— Я ничего не понимаю… — пробормотала Серафима Ивановна.
— Я открыл счет на ваше имя. В этих документах вы найдете все необходимые данные и номер моего доверенного человека. С завтрашнего дня вы можете спокойно распоряжаться деньгами. Возможно, захотите полететь к Маше в Турцию или перебраться жить в Москву, — равнодушно пожал плечами я, удерживая ее потрясенный взгляд.
— Но… Как же я уеду без Аллы Степановны? — пробормотала она еле слышно.
— Там денег хватит, чтобы вам с Аллой Степановной лет до ста снимать роскошные апартаменты в самом центре столицы! — грустно улыбнулся я.
— П-правда?
— Да. Только пообещайте мне, что со временем сумеете убедить внучку принять мою помощь? Маша не должна ни в чем нуждаться. Она и так… — сглотнув тягучий кровавый сгусток, я не смог договорить.
Серафима Ивановна помялась еще секунд тридцать, хотя ответ был отчетливо написан у нее на лице.
— Хорошо… Как говорится, с паршивой овцы хоть шерсти клок… — Она нервно кивнула, отводя взгляд, — Погоди, я тоже кое-что тебе передам.
Спустя пару минут она вернулась, протягивая мне бархатистую коробочку. Даже не открывая, я знал, что в ней лежит.
Засунув коробочку в карман, я покинул затхлый подъезд, мечтая остаться со своими демонами наедине.
***
Вернувшись домой поздно ночью, я открыл сейф и вытащил оттуда «последний подарок» моего отца. Упав в кресло, я уже без особых эмоций еще раз просмотрел полученные документы. Нет, это не сон. И не глюки. Что ж…
Закинувшись горстью таблеток, я вновь мысленно перенесся в тот роковой вечер.
Здравствуй, Паша! Я долго думал, писать тебе или нет, но в последние недели сил держать это в себе не осталось.
Я чувствую, мое время на исходе, и если мое сердце во время операции все-таки не выдержит, ты имеешь право знать правду, какой бы страшной, грязной и неприглядной она ни была.
Но для начала, сынок, я бы посоветовал тебе ознакомиться с фотографиями в синем конверте. Они подлинные. В папке есть все исходники.
Я послушно раскрыл синий конверт, высыпая оттуда приличную стопку снимков. На них была запечатлена мама. В компании мужчины. Смутно я его помнил. Когда-то он даже появлялся на вечеринках в нашем доме. Один из политических конкурентов отца — Михаил Колесников.
Я озадаченно листал фотографии, явно сделанные частным детективом. И чем больше я их рассматривал, тем сильнее становилось мое негодование.
Потому что снимки однозначно передавали характер отношений этих двоих. У моей мамы был роман с депутатом Колесниковым? Получается, что так. Но… Уму непостижимо!
Я вернулся к отцовскому письму.
Для того, чтобы ты увидел полную картину, я расскажу все с самого начала.
Ты знаешь, что мы с твоей матерью — выходцы с самых низов, без богатых предков. Нищеброды, как сейчас модно говорить. Мы всегда жили душа в душу, поддерживая друг друга. И ты у нас появился по большой обоюдной любви.
Твоя мама была для меня женщиной-эталоном. Я молиться на нее был готов. Идеальная! Я хотел целый век быть с ней вместе. И в горе, и в радости.
Потому и работал как проклятый, чтобы у вас с Ксюшей все было! Абсолютно все.
Когда я попал в струю и бизнес пошел в гору, я завалил твою мать дорогими подарками: шубы, цацки, тачку ей лучше, чем себе, подогнал. В конце девяностых Ксюха была одной из первых в Москве, кто щеголял в соболиной шубе!
Бать, да в курсе я. Давай ближе к делу.
Я боготворил твою мать. Ни одна баба ей в подметки не годилась. Мы были так счастливы — ты, я и мамка.
Да, счастливы…
А потом случилось кое-что незапланированное. Я ей изменил.
Сразу оправдаюсь — это был глупый порыв. Поддался чарам новой секретарши, и мы переспали пару раз. В то время у всех моих друзей были интрижки, типа мода иметь упакованную шлюхастую любовницу, но это никак не мешало их семьям.
Только вот незадача — Ксюха как-то без предупреждения приехала в офис… Ну, и засекла нас. Я облажался по полной!
Разумеется, я сразу эту девку уволил, а у мамки твоей буквально в ногах валялся, чтобы простила. Я ей изменил, а потом казнил себя. Тяжелый был период, но мне казалось, мы справились.
Я после этого ни-ни. Даже смотреть перестал в сторону других баб. Тогда-то и потянуло меня в народные избранники. Пообещал Ксюхе, что она станет одной из самых влиятельных женщин города — депутатской женой. Бизнес на нее новый оформил, тачку подарил, не говоря уже о том, что скупил тонны ювелирки, лишь бы твоя мамка на меня не обижалась.
Как у тебя все просто, бать…
Мне казалось, все вернулось на круги своя. Я выиграл депутатскую гонку, познакомился с первыми людьми нашей страны. Нереальные ощущения — быть в числе избранных, приближенных… Временами я даже чувствовал себя гениальным. Парень из самых низов смог забраться на верхушку пищевой цепочки!
А потом как гром среди ясного неба… Известие о ее романе… Да не абы с кем, а с одним из моих политических оппонентов из другой партии. Колесников был одним из самых ярких политических деятелей страны! Нашла же с кем отомстить!
Знаешь, Паш, я бы даже после этого ее финта нашел бы в себе силы простить. Я все осознал и принял. Око за око. Зуб за зуб.
Вот за это я и любил Ксюшку — сильная, яркая, страстная. Одним своим взглядом могла скрутить меня в бараний рог.
Но твоя мать попросила развод. Оказывается, они крутили роман уже приличное время и собирались официально оформить отношения. Она призналась мне, что ждет от Колесникова ребенка.
Ребенка? Какого, на хрен, ребенка, если мать страдала от наркозависимости?
Я вновь покосился на снимки. Улыбчивая расслабленная женщина на них менее всего походила на потерянную наркоманку. А может…
Судорожно вздохнув, я почувствовал, как в жилах вскипает кровь. Сердце бешено заколотилось, когда я вчитался в следующие строки.
Вот мы и подошли к самой трагической части повествования…
Еще раз повторюсь: я боготворил твою мать и готов был ее простить, если бы она вернулась назад и сделала аборт. Но она оказалась категорична — сказала, что съедет из дома и подаст на развод сразу после того, как поговорит с тобой. Она хотела тебя подготовить.
Когда я прочитал следующие абзацы, мои руки затряслись, а из глаз брызнули слезы. Я не верил своим глазам. Даже представить себе не мог подобного в самых извращенных и кровожадных своих кошмарах.
Сынок, пойми меня правильно, я не мог допустить их союза с Колесниковым. Ни при каком раскладе не мог. Депутат-рогоносец? Чем может помочь народный избранник, который проглядел адюльтер у себя под носом? Смех, да и только.
Приближались новые выборы, этот позор бы отвернул от меня весь электорат, а вот Колесникову был бы только на руку! За кого будут голосовать люди? За оплеванного мужа-рогоносца или уверенного в себе ястреба? Слишком многое было поставлено на карту.
Я мучительно медленно сглотнул.
На той вечеринке у нас дома мой человек подсыпал твоей матери в напиток очень редкое вещество. Его даже ядом язык не поворачивается назвать. Действует скорее как сильное снотворное. И через 4-5 часов полностью нейтрализуется. На черном рынке его называют «ласковым убийцей». Ксюшка заснула и даже не поняла, как оказалась в бассейне.
В свое оправдание я могу сказать, что она нас предала. Да! Предала! Не только меня, но и тебя! Она собиралась создать новую семью с Колесниковым, родить нового ребенка…