Педиатр при дворе драконов. Сирота, которую нельзя лечить

Приказ не касаться

— Алиса, — повторила девочка за хрустальной дверью. — Не верь дракону.

Сердце у меня не просто ударило — оно будто споткнулось о собственный страх.

Я стояла в пустом коридоре детского крыла, босоногая внутри чужой жизни, в платье чужой женщины, с зажатым в пальцах листом, на котором чёрная птица несла в груди перечёркнутую корону. За дверью молчала девочка, которая не должна была знать моего имени. Перед дверью стояли двое стражников, которые не должны были ничего слышать. А где-то в этом дворце находился дракон, которому, если верить Лианне, верить было нельзя.

Стражник слева наконец повернул голову. Не резко. Медленно, словно вспоминал, как это делается. Его лицо было бледным, глаза — пустоватыми, и от этого по спине у меня пробежал холод.

— Госпожа Вейр, — произнёс он тем же ровным голосом. — Вам приказано вернуться в покои.

Он сказал «Вейр». Не Алиса.

Значит, либо они действительно не слышали, либо делали вид. Второй вариант мне нравился ещё меньше.

— Она меня звала, — сказала я тихо.

— Её высочество спит.

— Я слышала её голос.

Стражник справа моргнул. Один раз. Очень медленно.

— Её высочество спит, — повторил он.

Не ответ. Не возражение. Стена.

Я сделала шаг к двери, и оба стражника одновременно опустили руки на рукояти мечей. Движение было настолько слаженным, что я замерла не от их оружия, а от понимания: они ждали именно этого. Ждали, что я нарушу. Ждали, чтобы потом сказать кому нужно: новая наставница не выдержала и в первую же ночь попыталась пройти к девочке.

Я не была храброй. Не настолько. Я была уставшей, испуганной и всё ещё не до конца верила, что это не сон, но прежняя жизнь научила меня одной простой вещи: когда рядом ребёнок и слишком много взрослых с одинаково правильными лицами, нельзя действовать так, как они ждут.

Я отступила.

— Передайте лорду Ренварту, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал, — что в детском крыле ночью слышен плач.

Один из стражников скользнул взглядом к двери. Быстро. Почти незаметно.

Значит, слышал.

— Передайте сами утром, — ответил он.

— Если утром он спросит, почему ему не доложили сразу, я назову ваши имена.

Они переглянулись.

На этом двор держался крепче, чем на камне: все боялись не правды, а того, кому она будет сказана.

Стражник справа чуть заметно склонил голову.

— Будет исполнено.

Я развернулась и пошла обратно, хотя каждый шаг давался с трудом. Хотелось остаться у двери. Хотелось стучать в неё, кричать, требовать, чтобы меня впустили. Хотелось увидеть Лианну и спросить, откуда она знает моё имя. Хотелось — и это было самым страшным — поверить ей сразу.

Не верь дракону.

Но если не верить Каэлю Ренварту, то кому верить? Миране, которая смотрела на ребёнка как на обязанность с опасными краями? Наре, которая знала больше, чем говорила, но боялась даже стен? Стражникам, которые повторяли одно и то же, пока за дверью ребёнок шептал чужую правду?

Я дошла до своих покоев, закрыла дверь и лишь тогда поняла, что всё ещё держу рисунок. Бумага смялась в ладони. Я разжала пальцы и разгладила лист на столе.

Чёрная птица. Корона в груди. Две перечёркивающие линии. «Не верь».

Я положила рядом список правил и долго смотрела то на одно, то на другое.

Вопросы о снах запрещены.

Вопросы о родителях запрещены.

Вопросы о драконе с чёрным крылом запрещены.

Физическое приближение запрещено.

Меня привезли к ребёнку, но запретили делать всё, что помогает ребёнку почувствовать себя не вещью под охраной, а живым человеком. Ни приблизиться. Ни обнять. Ни поднять упавшую игрушку. Ни спросить, что приснилось, если она проснулась в страхе. Ни даже назвать страх страхом.

Всё это было не заботой. Это было клеткой, составленной из правил.

Утром я не спала. Просто дождалась, когда за окнами посветлеет сад, когда пламя в камине побледнеет, а где-то далеко по дворцу пройдёт первый гул шагов. Нара пришла ровно в шесть, неслышно открыв дверь ключом.

Она увидела меня за столом, увидела рисунок, листы правил, нетронутый ужин и застыла.

— Госпожа…

— Доброе утро, Нара.

— Вы не ложились?

— Не получилось.

Она закрыла дверь и осторожно подошла ближе. На рисунок старалась не смотреть, но взгляд всё равно сорвался.

— Откуда это?

— Нашла у порога.

Нара побледнела так, что серое утреннее освещение сделало её лицо почти прозрачным.

— Сожгите.

— Нет.

— Госпожа Вейр, такие вещи не хранят.

— Именно поэтому я и буду хранить.

Она стиснула руки на переднике.

— Вы не понимаете, куда попали.

— Понимаю меньше, чем хотела бы. Но уже достаточно, чтобы не выбрасывать единственное, что ребёнок решил мне передать.

Нара посмотрела на дверь, потом на стены, потом снова на меня.

— Её высочество ничего не передаёт. Никогда.

— Теперь передала.

— Тогда тем более сожгите.

Я устало провела ладонью по лицу. В зеркале у стены отражалась Элина Вейр с тёмными кругами под глазами и выражением женщины, которая за ночь постарела на несколько лет. Я почти не чувствовала себя этой Элиной, но тело отозвалось на бессонницу честно: тяжестью в висках, ломотой в спине, дрожью в пальцах.

— Нара, сколько наставниц было до меня?

Она вздрогнула.

— Кто вам сказал?

— Вы не удивились вопросу. Значит, я не ошиблась. Семь?

Нара опустила взгляд.

— Не спрашивайте.

— Семь?

— Да.

Слово прозвучало так тихо, что растворилось бы в шуме камина, если бы я не ждала его.

— Что с ними случилось?

— Первые две уехали сами.

— Сами?

Нара горько усмехнулась краешком губ.

— При дворе многое делают «сами», когда нужные люди уже решили за тебя.

Я не перебивала. Иногда, чтобы человек продолжил, надо было дать ему тишину.

— Третья подписала молчание, — сказала Нара. — Теперь живёт в южной усадьбе и ни с кем из дворца не переписывается. Четвёртая заболела страхом.

Она осеклась, будто сказала лишнее.

— Страхом? — переспросила я.

— Она начала просить убрать из комнаты все зеркала. Говорила, что в них темнеет лицо, когда кто-то говорит неправду. Потом её забрали родственники.

У меня похолодели ладони.

Зеркала.

— А остальные?

Нара долго поправляла складку на кресле, хотя та и так лежала ровно.

— Пятая решила, что сможет спасти её высочество, если увезёт из дворца. Их нашли у северных ворот. Девочку вернули. Наставницу больше не видели при дворе.

— Она жива?

— Я не знаю.

— Нара.

— Я правда не знаю, госпожа.

В её голосе было столько усталой правды, что я поверила.

— Шестая?

— Перестала говорить после трёх дней в детском крыле. Седьмая продержалась дольше всех. Почти месяц. Она была очень добрая. Слишком добрая для этого места.

— Что с ней?

Нара посмотрела мне прямо в глаза.

— Однажды ночью она подошла ближе трёх шагов.

Я почувствовала, как в комнате стало теснее.

— И?

— Лорд Ренварт сам вынес её из детского крыла. Она была жива. Но утром её имя уже исчезло из всех списков дворца.

Я медленно села, потому что ноги вдруг стали ватными.

— А Лианна?

— На следующий день разбила все окна в хрустальной комнате, даже не встав с ковра.

Мне вспомнилась золотая трещинка света, расползшаяся от её руки, когда я на полшага нарушила расстояние. Маленькая девочка с янтарными глазами. Хрупкая, молчаливая, до ужаса одинокая. И сила вокруг неё, которую никто не объяснял даже ей самой.

— Она не опасна, — сказала я больше себе, чем Наре. — Она напугана.

Нара закрыла глаза.

— Здесь это часто одно и то же.

В дверь постучали.

Не мягко, как служанки. Чётко, властно, два удара.

Нара вздрогнула и сразу отступила от стола. Я успела перевернуть рисунок чистой стороной вверх и накрыть его списком правил.

— Войдите.

Дверь открылась, и на пороге появился Каэль Ренварт.

Утром он выглядел ещё собраннее, чем накануне. Чёрный мундир, серебряная цепь, тёмные волосы убраны назад, лицо спокойное до невозможности. Только глаза выдали, что он тоже не спал. Не усталостью — она у драконов, наверное, проявлялась иначе. Его взгляд был острее, тише, опаснее.

— Госпожа Вейр, — сказал он. — Нара.

Служанка поклонилась так низко, будто хотела стать частью пола.

— Милорд.

— Оставьте нас.

Я ожидала, что она уйдёт сразу, но Нара на миг задержалась. Всего на миг. Посмотрела на меня — с предупреждением, жалостью или просьбой, я не поняла, — и только потом вышла.

Дверь закрылась.

Каэль перевёл взгляд на стол.

— Вы ходили ночью к детскому крылу.

Вот и всё. Стражники всё-таки доложили. Или стены.

— Да.

— Вы не стали отрицать.

— Вы ведь всё равно слышите ложь.

— Не всегда.

— Значит, вам просто повезло.

Он подошёл к столу. Я встала, потому что сидеть перед ним почему-то казалось проигрышем, а я уже слишком устала проигрывать до начала партии.

— Вам был дан приказ оставаться в покоях.

— Мне не был дан такой приказ.

Его брови едва заметно дрогнули.

— Вам выделили покои для отдыха.

— Это не приказ.

— Вы играете словами.

— Нет. Я учусь выживать среди людей, которые прячут угрозы в вежливых формулировках.

Он молча смотрел на меня несколько секунд. Потом сказал:

— Что вы слышали?

У меня было мгновение, чтобы решить.

Сказать правду? «Она назвала меня Алисой». И что дальше? Он спросит, почему это имеет значение. Я солгу, а он услышит ложь. Не солгу — признаюсь, что я не Элина Вейр. А потом? Северная крепость покажется милостью.

— Напев, — ответила я. Это было правдой. Неполной, но правдой. — Потом голос.

— Какие слова?

Вот тут стены комнаты будто наклонились ко мне.

Я опустила взгляд на список правил, под которым лежал рисунок. Если я скажу «Не верь дракону», он услышит в этом не просто детскую фразу. Он начнёт копать. Если не скажу, нарушу первый хрупкий мостик, который протянула мне Лианна.

— Она была напугана, — сказала я.

— Это не ответ.

— Зато важнее ответа.

— Слова, госпожа Вейр.

Его голос стал ниже. В нём не было крика, но от этого давление ощущалось сильнее.

Я подняла глаза.

— Она сказала, что не спит.

Ложь.

Я поняла это по нему раньше, чем по себе.

Каэль замер. Не изменился в лице, не шагнул, не повысил голос. Но зеркало в серебряной раме за его плечом потемнело.

Сначала по краям. Потом глубже, будто кто-то налил в отражение чернил. Моё лицо в нём стало расплывчатым, а его силуэт — почти чёрным.

Я смотрела на зеркало и чувствовала, как кровь отступает от щёк.

Он тоже это увидел.

Медленно повернул голову, проследил за моим взглядом, затем снова посмотрел на меня.

— Интересно, — произнёс он.

В этом слове было слишком мало удивления.

— Это вы сделали?

— Нет.

— Тогда кто?

— Вы действительно хотите, чтобы я ответил?

— Я хочу, чтобы вы наконец сказали хоть что-то прямо.

Он подошёл ближе. Не угрожающе — нет. Но так, что пространство между нами стало не расстоянием, а испытанием.

— Зеркала темнеют, когда рядом с Лианной звучит ложь.

Я похолодела.

— Но её здесь нет.

— Весь восточный корпус связан с детским крылом. Чем ближе человек к её кругу доверия, тем дальше откликается хрусталь.

Круг доверия.

Слова ударили неожиданно мягко. Почти больно.

— Значит, ночью она меня слышала, — сказала я.

— И вы слышали её.

Мы оба молчали.

Зеркало постепенно светлело. Чернота отступала, возвращая комнате утреннюю бледность. Я понимала, что он ждёт. Дракон, который слышит ложь почти всегда, теперь получил ещё один способ поймать меня. И всё же он не приказывал стражникам войти. Не угрожал крепостью. Не хватал за плечи и не требовал признания.

Это было хуже. Он давал мне выбор.

А выбор всегда опаснее приказа.

— Лорд Ренварт, — сказала я наконец. — Почему девочка, которая почти год не отвечает новым людям, знает то, чего ей никто не говорил?

В его глазах вспыхнул холодный свет.

— Что именно она знает?

Я сама загнала себя в угол.

— Она знала, что я пришла к двери.

Зеркало не потемнело.

Каэль заметил. Конечно, заметил.

— Это всё?

— Да, — сказала я.

И зеркало снова потемнело.

На этот раз сильнее.

Тишина стала такой плотной, что я услышала собственное дыхание.

— Осторожнее, госпожа Вейр, — произнёс Каэль. — Лианна не единственная, для кого ложь опасна.

— А правда?

— Правда опаснее.

— Удобно.

— Нет. Неудобно. Но иногда необходимо.

Я обошла стол, чтобы между нами снова оказалось хоть какое-то препятствие. Глупость, конечно. Стол не защитил бы от дракона. Но мне нужно было что-то твёрдое рядом.

— До меня было семь наставниц.

Его взгляд стал тяжёлым.

— Нара разговорчива.

— Нара боится. Как все здесь.

— У неё есть причины.

— У всех есть причины. У вас тоже. Только вы почему-то решили, что причины дают право держать ребёнка в одиночестве.

— Вы провели с ней меньше часа.

— Этого хватило, чтобы увидеть: она реагирует не на людей, а на то, что от неё скрывают.

— Вы делаете выводы из детских рисунков и тёмного зеркала.

— А вы из страха построили тюрьму и назвали её защитой.

Он резко вдохнул.

В камине вспыхнуло пламя. Не сильнее — выше. Золотые языки вытянулись почти до края каменной арки, но жара не стало больше.

Я поняла, что попала в него не словом, а правдой.

— Вы ничего не знаете о том, что случилось в этом дворце, — сказал Каэль.

— Тогда расскажите.

— Нет.

— Потому что я чужая?

— Потому что вы мягкая.

Я от неожиданности даже не сразу ответила.

— Это обвинение?

— Это факт.

— Мягкость не делает человека глупым.

— Здесь делает уязвимым.

— Нет. Уязвимым делает молчание. Когда ребёнку нельзя спросить, почему её боятся. Когда взрослые запрещают ей даже протянуть руку. Когда вокруг неё меняют наставниц, как свечи в коридоре, и никто не объясняет, куда они исчезают.

— Вы думаете, я этого не понимаю?

Впервые его голос сорвался. Не на крик. На что-то более личное.

Я замолчала.

Он отвернулся к окну. На мгновение я увидела не Первого хранителя трона, не холодного дракона, не человека, который мог отправить меня в северную крепость. Я увидела мужчину, который давно стоит между ребёнком и чем-то страшным, но уже не уверен, не стал ли частью этого страшного сам.

Это длилось всего несколько секунд.

Потом Каэль снова стал собой.

— С сегодняшнего дня вы будете подавать письменный отчёт дважды в сутки. Утром — о состоянии её высочества после ночи. Вечером — о каждом слове, движении, рисунке, реакции. Отчёты будете отдавать лично мне.

— А Миране?

— Мирана получит расписание занятий.

— Она будет недовольна.

— Это не входит в перечень моих забот.

Вот тут я впервые почти улыбнулась. Почти — потому что ситуация не располагала. Но что-то в этой сухой фразе неожиданно напомнило живого человека.

— И всё же вы мне не доверяете.

— Нет.

— Но отчёты хотите лично.

— Да.

— Почему?

Он посмотрел на зеркало. Оно снова стало обычным.

— Потому что Лианна вам уже верит больше, чем следует.

От этих слов внутри стало тревожно и тепло одновременно.

— А вы?

— Я не ребёнок.

— Это не ответ.

Он подошёл к двери.

— У вас десять минут до первого занятия.

— Лорд Ренварт.

Он остановился, но не обернулся.

Я не знала, зачем спросила. Наверное, потому что вопрос болел с ночи.

— Если Лианна скажет мне что-то и попросит не передавать вам… вы всё равно потребуете отчёт?

Он молчал.

Долго.

— Если это будет угрожать её жизни — да.

— А если не будет?

Только теперь он повернул голову.

— Тогда сначала решите, кому вы пытаетесь помочь: ребёнку или своему представлению о правильности.

Он ушёл, оставив после себя запах холодного воздуха и слабый привкус золы, хотя огонь в камине давно горел ровно.