Педиатр при дворе драконов. Сирота, которую нельзя лечить

Первое утреннее занятие началось не в семь, как значилось в расписании, а в половине восьмого. Мирана объяснила это тем, что её высочество «изволила отказаться от завтрака», но сказала так, будто ребёнок совершил политический демарш.

Я вошла в хрустальную комнату под её наблюдением и сразу поняла: Лианна не отказалась из каприза.

Она сидела на ковре у окна, как вчера, но плечи её были напряжены сильнее. Перед ней стояла тарелка с кашей и ягодами, кувшин с водой и маленькая серебряная ложка. Всё было нетронутым. У края стола лежала коробка карандашей, которую я вчера поставила ближе. Крышка была приоткрыта.

Внутри не хватало синего.

Я заметила это и почему-то почувствовала такую благодарность, что едва не выдала себя улыбкой.

— Доброе утро, Лианна, — сказала я, останавливаясь на положенном расстоянии.

Девочка не ответила.

Мирана встала у хрустальной стены с журналом в руках.

— Её высочество должна завершить утренний приём пищи до восьми.

Я не стала смотреть на неё.

— Лианна, сегодня за окном сад стал светлее. Вчера я видела фонтан с маленьким драконом. У него вода течёт вверх. Я, честно говоря, до сих пор пытаюсь привыкнуть.

Девочка чуть повернула голову к окну.

Маленькое движение. Но оно было.

— В моём прежнем доме вода так не умела, — продолжила я.

Мирана подняла взгляд от журнала.

— Вашем прежнем доме?

Ошибка.

Я ощутила, как внутри всё сжалось. Слишком легко забыться. Слишком легко сказать «прежний дом» не от имени Элины, а от себя.

— В провинции, — добавила я. — Там фонтаны были обычные.

Зеркало над маленьким роялем потемнело по краю.

Не полностью. Только тонкая тёмная каёмка легла на серебряную поверхность.

Я замолчала.

Лианна повернулась к зеркалу. Смотрела на него без удивления. Скорее с усталостью.

Значит, она знала. Она видела это много раз.

Мирана тоже увидела. Её лицо стало жёстким.

— Госпожа Вейр, вы отвлекаете её высочество от распорядка.

— Распорядок не работает, если ребёнок боится.

— Её высочество не боится.

Зеркало потемнело сильнее.

На этот раз это увидели все.

Мирана осеклась. Лианна сжала пальцы на складке платья. А я, вместо того чтобы торжествовать, почувствовала почти физическую боль. Вот она — правда этой комнаты. Не громкие признания, не заговоры, не драконы в небе. Просто взрослый говорит: «Ты не боишься», а зеркало чернеет, потому что ребёнок боится так давно, что уже не спорит.

Я присела на край разрешённого стула.

— Лианна, — сказала я тихо, — если есть не хочется, можно просто посидеть. Я не стану заставлять.

— Госпожа Вейр, — холодно произнесла Мирана.

— Я слышу вас.

— Её высочество обязана соблюдать режим.

— Режим начинается не с тарелки. А с того, что ребёнок понимает: рядом не будет наказания за каждый вздох.

Мирана закрыла журнал.

— Вы превышаете свои полномочия.

— Тогда запишите это в отчёт.

— Непременно.

Лианна вдруг потянулась к коробке. Очень медленно, будто ждала, что кто-то запретит. Достала синий карандаш и положила его рядом с чёрным.

Не начала рисовать. Просто положила.

Для любого другого это было бы ничто. Для меня — первый глоток воздуха за всё утро.

— Красивый цвет, — сказала я. — Похож на небо перед дождём.

Девочка коснулась синего карандаша кончиком пальца.

— Небо не бывает синим, — прошептала она.

Мирана застыла.

Я тоже.

Голос Лианны был тихим, слегка хриплым от долгого молчания. Она произнесла всего четыре слова, но комната отозвалась на них тонким звоном хрусталя.

— Бывает, — ответила я так спокойно, как смогла. — Просто не из каждого окна его видно.

Лианна подняла на меня глаза.

Я не улыбнулась. Не шагнула. Не протянула руку. Я просто осталась там, где была, чтобы она знала: её слова не заставят меня наброситься на неё с радостью, вопросами и требованиями.

— У нас сегодня можно выбрать сказку, — сказала я. — Из списка.

Мирана заметно расслабилась.

Я взяла лист с дозволенными названиями и медленно прочитала их. Послушная принцесса. Мудрый хранитель. Девочка, которая не открывала дверь. Корона, которая сама нашла достойного.

С каждым названием лицо Лианны становилось всё более пустым.

— Или, — сказала я, опуская список, — я могу рассказать свою. Без книг.

— Самовольные сказки не одобрены, — вмешалась Мирана.

— Тогда пусть это будет не сказка. Просто история про птицу, которая не знала, какого она цвета.

Лианна смотрела на меня.

— Эта птица жила в комнате, где все стены были зеркальными, — начала я. — Каждый день к ней приходили разные звери и говорили, какой она должна быть. Лиса говорила: ты рыжая. Сова говорила: ты серая. Павлин говорил: ты недостаточно красивая. А птица смотрела в зеркало и видела только тень, потому что никто не спрашивал, какой она видит себя сама.

Мирана стояла каменная. Но не перебивала.

— Однажды птица нашла на полу крошечное перо. Синее. Совсем маленькое. И решила, что, может быть, не все ответы лежат в зеркалах. Иногда надо дождаться окна.

Лианна медленно взяла синий карандаш.

На листе, рядом с чёрной птицей, появилась тонкая синяя линия.

Не небо ещё. Не свобода. Просто линия.

Но она была не чёрной.

Когда занятие закончилось, Мирана вышла первой, чтобы «доложить о нарушениях распорядка». Я уже собиралась отступить к двери, когда Лианна тихо сказала:

— Они приходят, когда ты врёшь.

Я замерла.

— Кто?

Она смотрела не на меня, а на зеркало над роялем.

— Тёмные.

— В зеркале?

Лианна едва заметно кивнула.

Я помнила правило: не задавать вопросов о снах, прошлом, рисунках, словах в полусне. Но это не было ни сном, ни прошлым. Это было здесь и сейчас.

— Они пугают тебя?

Её пальцы сжали синий карандаш.

— Они показывают.

— Что?

Девочка посмотрела на хрустальную стену, за которой уже виднелась тень Мираны. Потом очень быстро, почти беззвучно сказала:

— Кто не свой.

И отодвинула лист в мою сторону.

Я не подошла. Не могла. Между нами всё ещё было расстояние, отмеренное приказом. Но я увидела рисунок.

Чёрная птица. Синяя линия. И три маленькие фигуры у стены.

Одна была Мираной — я узнала по высокому воротнику. Вторая — стражником. Третья — мужчиной с короной в когтях на груди.

Каэль.

У всех троих вместо лиц были тёмные пятна.

Я подняла глаза на Лианну.

— Ты хочешь, чтобы я это увидела?

Она не ответила. Только положила рядом с рисунком синий карандаш — так, чтобы он не укатился.

И я поняла: это было доверие. Не ласковое, не детское, не счастливое. Но настоящее. Хрупкое, как тонкий лёд в первом морозе.

— Я увидела, — сказала я.

Хрусталь за моей спиной вспыхнул.

— Время вышло, госпожа Вейр, — сказала Мирана.

Её голос был спокоен. Но зеркало за роялем потемнело до самой середины.

К полудню я уже получила первое официальное замечание.

К обеду — второе.

К третьему часу дня Мирана вручила мне отдельный лист с перечислением «недопустимых отклонений от утверждённого поведения наставницы». Там значились: чрезмерная эмоциональная вовлечённость, неподобающая мягкость, склонность к спору с распорядителем, самовольная история о птице, попытка заменить утверждённую сказку собственной выдумкой и «создание ложного ощущения выбора у её высочества».

Последнее я перечитала дважды.

Ложного ощущения выбора.

Значит, настоящее ощущение выбора здесь считалось опаснее вспышки силы.

Вечером меня вызвали к Каэлю Ренварту с отчётом.

Его кабинет встретил тем же холодом, картой на стене и лошадкой без колеса на подоконнике. Только теперь на столе лежали не мои рекомендации, а чистый лист, чернильница и тонкое серебряное перо.

— Пишите, — сказал он.

— При вас?

— Да.

— Вы боитесь, что я украшу отчёт?

— Я хочу видеть, где вы остановитесь.

Я села. Перо оказалось непривычно лёгким. Рука сама вывела чужой почерк — ровный, аккуратный, явно не мой. Это снова напомнило, что тело Элины знало больше, чем я.

Я написала: «Её высочество утром не притронулась к еде, но проявила интерес к синему карандашу. На словесное давление распорядительницы отреагировало зеркало. После короткого рассказа нарисовала синюю линию рядом с чёрной птицей. Произнесла несколько слов».

— Какие? — спросил Каэль.

Он стоял у окна, но, кажется, слышал даже движение пера.

Я остановилась.

Лианна сказала: «Они приходят, когда ты врёшь». И «кто не свой».

Если я напишу это, он поймёт, что девочка осознанно видит ложь вокруг. Возможно, он и так знает. Возможно, скрывает. Возможно, боится.

— Она сказала, что небо не бывает синим, — написала я.

Это было правдой.

— И всё?

Зеркало в кабинете не потемнело. Лианны рядом не было, а хрусталь, видимо, не всегда откликался так далеко. Или я научилась обходить опасные края правды.

— Этого достаточно для первого дня, — сказала я.

Каэль подошёл к столу, взял отчёт и прочёл.

— Вы не упомянули, что Мирана написала на вас три жалобы.

— Это отчёт о Лианне, а не о Миране.

— Вы упрямы.

— А вы удивлены?

Он посмотрел на меня поверх листа.

— Уже нет.

В этом «уже» было что-то почти человеческое. Слабый намёк на признание, что я перестала быть просто неподходящей провинциалкой из папки.

— Лианна дала вам рисунок? — спросил он.

Я застыла.

— Почему вы решили?

— Потому что вы весь день держите левый рукав прижатым к боку. Там внутренний карман. Вчера у вас не было привычки его прикрывать.

Вот за это я его почти возненавидела. Не за холодность. Не за угрозы. А за внимательность, которая могла стать опаснее любой силы.

— Вы наблюдаете за мной так же, как за ней?

— За вами проще.

— Не уверена, что это комплимент.

— Это предупреждение.

Я медленно поднялась.

— Она ребёнок, лорд Ренварт. Не ключ. Не угроза. Не государственная тайна с косичками.

— Вы думаете, я забыл?

— Я думаю, вы заставили себя забыть, потому что так легче выполнять приказы.

Он положил отчёт на стол.

— Я не прячусь за приказами.

— Нет? Тогда почему вы ни разу не сказали мне, чего боитесь на самом деле?

— Того, что вы, движимая добротой, сделаете то же, что сделала пятая наставница. Решите, что понимаете лучше всех, нарушите границу, схватите девочку за руку, потащите её к свободе и тем самым откроете дверь тем, кто ждёт снаружи.

Я не нашлась, что ответить сразу.

В его голосе не было злости. Только тяжесть.

— Снаружи кто-то ждёт? — спросила я.

— Всегда.

— Кто?

— Те, кто считает, что Лианне нельзя взрослеть.

По коже прошёл холод.

Это было первое настоящее признание. Маленькое, неполное, но настоящее.

— Почему?

Каэль посмотрел на дверь. На стены. На зеркало.

Потом тихо сказал:

— Потому что однажды она может вспомнить больше, чем им позволено пережить.

Им.

Не ей.

Я сделала шаг ближе к столу.

— Кому — им?

Он словно пожалел, что сказал даже это. Лицо снова закрылось.

— Сегодня вечером вы будете присутствовать на малом приёме вдовствующей императрицы.

— Я?

— Все новые лица при дворе должны быть представлены.

— Я думала, я здесь для ребёнка.

— Именно поэтому вас должны увидеть.

— Чтобы понять, насколько легко меня сломать?

— Чтобы те, кто попытается, знали: вы под моим надзором.

— Под защитой?

— Не преувеличивайте.

Я усмехнулась, хотя внутри стало тревожно. Малый приём звучал как красивое название для клетки побольше. Там будут придворные, улыбки, вопросы, ловушки. И где-то среди них — люди, которые не хотели, чтобы Лианна взрослела.

— Мне надо что-то знать перед этим приёмом?

— Да. Не пейте чужие обещания.

Я посмотрела на него.

— Что?

— При дворе слова пьянят быстрее вина. Вам будут сочувствовать. Предлагать помощь. Рассказывать, что знают правду о Лианне. Не верьте первому, кто назовёт себя другом.

— А вам?

Каэль встретил мой взгляд.

В памяти шепнул детский голос: «Не верь дракону».

— Мне особенно, — сказал он.

Приём проходил в Белой галерее, которая оказалась совсем не белой. Стены там были молочного камня, но всё остальное сияло золотом, алым шёлком, драгоценными пряжками, перьями, эмалью и ледяными улыбками. Люди двигались плавно, говорили негромко, кланялись с точностью отточенного оружия. Над залом под прозрачным куполом медленно кружили светящиеся драконьи силуэты — не живые, скорее магические тени, созданные для красоты и напоминания: здесь власть принадлежала тем, кто умел летать и сжигать.

Меня представили как Элину Вейр, новую наставницу её высочества Лианны.

На имени девочки галерея не замолчала. Нет. Здесь никто не позволял себе таких грубых реакций. Но разговоры на долю мгновения стали тоньше, натянутее, как струна перед разрывом.

Я стояла рядом с Каэлем. Не потому что хотела. Потому что он поставил меня именно туда: чуть позади, но достаточно близко, чтобы все видели связь. Надзор, сказал он. Не защита.

Конечно.

— Госпожа Вейр, — обратилась ко мне женщина в серебристом платье. — Вы такая юная для столь сложного назначения.

Она улыбалась мягко. Слишком мягко.

— Сложные назначения, как я успела понять, здесь выдают без учёта возраста.

Рядом кто-то тихо кашлянул. Каэль не пошевелился.

— И как вам наша маленькая Лианна? — спросила женщина.

Наша.

Это слово прозвучало чужим.

— Она внимательная.

— Внимательная? Как мило. Обычно её называют иначе.

— Возможно, обычно рядом с ней не те люди.

Улыбка женщины застыла.

Каэль наконец повернул голову.

— Госпожа Вейр ещё привыкает к прямоте двора, леди Селеста.

Так вот она какая.

Селеста Арваль.

Я не знала её, но поняла сразу: эта женщина не привыкла проигрывать даже в мелочах. Очень красивая, с золотистыми волосами, уложенными так безупречно, что ни одна шпилька не смела выдать усталость. Глаза светлые, почти прозрачные. На горле — тонкая цепочка с драконьим когтем.

Она посмотрела на Каэля с такой собственнической мягкостью, что мне вдруг стало неприятно. Не больно, нет. Глупо было бы ревновать человека, который за сутки успел пригрозить крепостью и выстроить вокруг меня стену приказов. Но неприятно.

— Прямота, — сказала Селеста, — опасное украшение для женщины при дворе.

— Тогда мне повезло, — ответила я. — Я пока не украшение.

Её взгляд стал холоднее.

Каэль едва заметно коснулся пальцами края бокала. Не предупреждение даже. Намёк. Я поняла: хватит.

Но именно в этот момент по галерее прошёл новый шёпот.

Вдовствующая императрица появилась без объявления.

Она была старой — но не хрупкой. Высокая, прямая, в тёмно-фиолетовом платье, с белыми волосами, поднятыми под тонкую корону. Лицо её напоминало резьбу по кости: без мягкости, без лишнего движения, с глазами, которые видели слишком много и давно перестали просить разрешения смотреть.

Все склонились.

Я — на мгновение позже остальных, потому что просто не сразу поняла, насколько низко нужно поклониться. Каэль заметил. Конечно, заметил. Но ничего не сказал.

Императрица прошла мимо нас, и воздух после неё остался холодным.

— Это она? — услышала я чуть позже.

Голос доносился из-за колонны. Я стояла у окна, куда меня отправили «перевести дыхание» после третьего вопроса о провинции, и случайно оказалась слишком близко к разговору, который не предназначался для меня.

— Да, ваше величество, — ответил мужской голос. Я не узнала его. — Новая наставница. Ренварт держит её рядом.

— Ренварт держит рядом всё, что боится потерять или уничтожить.

Пауза.

— Девочка сегодня говорила?

Я перестала дышать.

— Есть слух, что да.

— Слухи при дворе плодятся быстрее крыс. Мне нужны факты.

— Мирана доложит к утру.

Императрица тихо усмехнулась.

— Мирана доложит то, что ей позволят заметить.

Я прижалась спиной к холодной колонне. Выйти было нельзя. Остаться — опасно. Но ноги будто приросли к полу.

— Если девочка вспомнит своё имя, — сказала вдовствующая императрица, и каждое слово легло в меня камнем, — род Ренвартов падёт.

Мужчина что-то ответил, но я уже не услышала.

Потому что в полированном оконном стекле напротив меня медленно темнело отражение.

Не всё.

Только знак драконьей короны на груди Каэля, который стоял в другом конце галереи и смотрел прямо на меня.