Возвращение в СССР. Книга первая. Американский пирог

Глава 1

Будущее не определено. Нет судьбы, кроме той, что мы творим сами – Джон Коннор Thefutureisnotset. There is no fate but what we make for ourselves – John Connor.

TheTerminator-Терминатор 1984

Глупцы говорят: «Время лечит!» Время не лечит, оно убивает! Кого-то быстро, кого-то медленно, но неотвратимо! Единственное, что мы можем сделать – это сопротивляться! Так что не дай раньше времени обвести себя мелом!

Из неопубликованного: «Разговор с учителем и великим мастером Сунь-Цзы»

Это смерть потрясла меня! Она заставила по‑новому взглянуть на мою жизнь!

Случилось это на третьем году моей самостоятельной работы врачом‑анестезиологом‑реаниматологом. Иван Иванович находился в отдельной палате нашего госпиталя пятый месяц – у него обнаружили рак. Ему сделали одну за другой пять операций, борясь с расползанием метастазов по всему организму, но безуспешно. Понимая тщетность хирургических мер, консилиум врачей принял решение оставить в покое изнурённого до предела Ивана Ивановича, которого между собой мы уважительно звали Ван Ваныч.

В тот день дежурство выдалось тяжёлое: больные шли нескончаемым потоком, приходилось заниматься сортировкой поступающих пациентов и определять приоритеты лечения. В палату Ван Ваныча я смог добраться лишь глубокой ночью – совершенно вымотанный не только от суеты и беготни сегодняшнего дежурства, но и от общения с множеством физически и психически больных граждан.

Некоторое время я постоял перед дверью, пытаясь привести дыхание в порядок и собраться с мыслями. Затем решительно потянул на себя дверь и шагнул в темноту душной палаты, освещаемой только аппаратурой мониторинга пациентов и вспышками июльской грозы за окном.

Едва я вошёл в палату, как со стороны кровати на меня уставились совершенно нечеловеческие глаза. В черноте этих глаз, затянутых кровавым туманом невыносимых страданий, горели беспощадными инквизиторскими кострами неподвижные зрачки умирающего человеческого существа.

До этого дня Ван Ваныч находился под постоянным воздействием наркотических средств и снотворных препаратов, что исключало возможность его долгого сохранения в сознании. Он практически не приходил в себя.

Теперь же взгляд его был совершенно ясным, осознанным и пугающим.

– Сделай это, парень! – сказал он странно изменившимся голосом, который казался мне чужим, и попытался поднять свою руку.

Я потерянно смотрел в его глаза, горящие адским пламенем боли. Его зрачки словно притягивали мой взгляд. Угнетающее молчание заполнило комнату.

– Сделай! – тяжело прохрипел он. – Ты слышишь меня?

– Что сделать? – тупо переспросил я, пытаясь уклониться от тягостного для меня разговора.

– Помоги мне уйти!

В его голосе зазвенела сталь металлического троса, натянувшегося тугой струной от неподъемного груза.

– Что мне нужно сделать? – вновь переспросил я, стараясь хоть как‑то оттянуть время.

– Последний укол! – и его голос оборвался в приступе кашля.

Аппаратура мониторинга тут же отреагировала тревожными сигналами, указывая на критическое состояние пациента. Я подошёл ближе к его кровати, успокоил монитор, взял шприц со столика и уже собрался сделать Ивану Ивановичу новую дозу наркотика, но он перехватил мою руку.

– Сынок, – свистящим сиплым шёпотом проговорил он, – смерти нет! Есть только страдание слабой человеческой плоти! Ты не убьёшь меня, я уже мёртв! Как врачи, мы оба это знаем! Ты просто освободишь меня от этой разлагающейся заживо плоти! Ты же знаешь, как это делается?! Эта инъекция должна быть последней!

Он замолк и упорно смотрел на меня тяжёлым, полным невыносимой боли и отчаяния взором.

Конечно же, я знал, как быстро и безболезненно отправить человека туда, откуда никто не возвращается. Ведь по своей сути наркоз – это искусственно созданное состояние, при котором человек некоторое время балансирует на грани жизни и смерти. И в руках врача – вытащить его из этого состояния или же послать за грань того, что мы называем жизнью!

Но сейчас, глядя в глаза нашего Ван Ваныча, который был моим самым строгим и авторитетным наставником, и видя, во что превратился этот недавно казавшийся несгибаемым человек, я не находил в себе сил и решимости совершить то, о чём он меня просил.

Ван Ваныч всегда презирал смерть; мало того, он всегда с ней сражался, как разъярённый берсерк. Больных, которые умирали на его глазах – будь то операционный стол, или противошоковая палата, или ещё какое‑то место больницы, – он реанимировал с каким‑то маниакальным упорством, пытаясь вырвать их из холодных рук смерти. И только трупные пятна и окоченение заставляли его отступить.

Сейчас же он сам был во власти своего вечного и непримиримого врага; мало того, он решил сдаться ему и просить у него пощады. Мой разум боролся с чувствами, а те, в свою очередь, разбивались о гранит морали. Ван Ваныч всегда учил меня никогда, ни при каких обстоятельствах не идти на убийство, какие бы железные аргументы ни были предложены.

А сейчас он сам толкал меня перейти эту запретную черту.

Я понимал, что он прав и я разговариваю, по сути, уже с мёртвым человеком, потому что всё, что у него осталось в этой жизни, – это постоянная нестерпимая, выматывающая боль. Стоило ли держаться за эту жизнь, если это жизнь – сплошная непрекращающаяся невыносимая боль, после которой ты всё равно умрёшь?

К горлу подкатил ком, на глаза выступили слёзы. Дрожащими руками я взял шприц и, пропальпировав локтевой сгиб Ван Ваныча, сделал ему внутривенную инъекцию обычной дозой наркотического анальгетика. Вдруг я почувствовал, как он легко коснулся моей руки. Подняв полные слёз глаза, я увидел, что он улыбнулся и ободряюще кивнул мне.

И тут меня осенило!

– Чёртов Ван Ваныч! Это была проверка. Последний экзамен от моего строгого учителя!

Его не сломали: ни многочисленные операции, ни месяцы непрекращающейся, невыносимой, нечеловеческой боли. Он остался несломленным и уходил настоящим бойцом: проигравшим свою последнюю схватку со смертью, но не сдавшимся. До самого последнего мгновения он был верен своим медицинским принципам: «Не навреди!» и «Не убей!». Он всё видел, всё понял и остался доволен своим учеником!

Больше я уже не мог сдерживаться и, чтобы не разрыдаться перед своим учителем, как сопливый мальчишка, опрометью выскочил из палаты на лестничный марш. Заскочив в пустую курилку, я прислонился к стене; слёзы катились неудержимым потоком, в горле стоял ком, а в голове была пустота. Сознание обожгла шальная мысль: только бы никто не вошёл в курилку и не увидел меня в таком состоянии. Прислушался.

Из‑за стены, где находился кабинет завхоза, доносился ядреный многоэтажный мат. В этом замысловатом вологодском кружеве непереводимых идиоматических выражений иногда проскакивали вполне осмысленные фразы на общепринятом литературном языке:

– Михалыч! Ты когда свой строительный мусор уберёшь с моей территории?! – спрашивал завхоз своего невидимого собеседника.

И после минутной паузы вновь слышался его раздражённый голос:

– Михалыч! Ты радуйся, что твои долбозавры успели закончить ремонт крыши до дождей, а то бы я сейчас с тобой так ласково не разговаривал!

– Ну да! Ну да!.. – вторил завхоз своему невидимому оппоненту, по‑видимому, разговаривая с ним по телефону.

– Михалыч, объясни‑ка ты мне, старому дурню: за каким ху… (раскат грома) твои джамшуты обрезали контур заземления на больничном корпусе?!

– Что? – переспросил удивлённым голосом завхоз.

Дальше снова раздался убойный поток забористого русского мата, которым с незапамятных времён на Руси изгоняли из человека бесов и прочую вселившуюся в него нечисть или просто несусветную дурь.

Немного успокоившись, я вытер лицо внутренней стороной своего медицинского халата и на ватных ногах побрёл обратно в палату.

Ван Ваныч был мёртв! Монитор пронзительно пищал; по экрану двигались две одинаково ровные линии, напоминающие боковые разметки дороги – той самой, которую называют дорогой в один конец. Его голова на подушке чуть повёрнута к двери. Складки и морщины на лице Ван Ваныча разгладились, и в полутьме палаты лицо казалось ровным и помолодевшим. В его распахнутых глазах застыло вселенское спокойствие; тьма из них исчезла, заполнив их полным умиротворением. Глаза смотрели на белый потолок палаты.

Как заворожённый, я смотрел на это преображение – «Смерть‑избавительница». Ван Ваныч обрёл своё долгожданное избавление от страданий и вечный покой.

Я медленно подошёл к окну. Немного постояв в задумчивости перед запотевшим окном, я открыл его и распахнул настежь. В палату ворвался свежий, влажный воздух, густо пропитанный озоном июльской грозы. На улице лил дождь.

Так я и стоял у окна, держась руками за обе створки распахнутого настежь окна, когда совсем рядом ослепительно сверкнула молния, а мне в грудь ударил её высоковольтный разряд. Моё сознание сжалось в одну маленькую светящуюся точку, словно изображение на отключившемся после короткого замыкания экране монитора.

Когда через секунду прогремел гром, палата уже погрузилась в непроглядную мглу. В углу чадила обуглившаяся проводка медицинской аппаратуры, серые клубы дыма вырывались на улицу из открытого настежь окна. Воздух помещения наполнился сероватыми снежинками пепла, которые, кружась под потолком палаты, в медленном хороводе плавно оседали вниз, покрывая равномерным слоем всё вокруг.

На запотевшем оконном стекле осталась надпись, которую я написал пальцем в задумчивости стоя у окна:

Смерть достанет тебя рано или поздно!

Единственное, что ты можешь сделать – это сопротивляться! – Ван Ваныч.

Глава 2.

Терминатор: Мне нужна твоя одежда, ботинки и мотоцикл.

Байкер: Ты забыл сказать «пожалуйста».

Terminator: I need your clothes, your boots and your motorcycle.

Biker: You forg

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.