Возвращение в СССР. Книга первая. Американский пирог

Глава 1

Будущее не определено. Нет судьбы, кроме той, что мы творим сами – Джон Коннор The future is not set. There is no fate but what we make for ourselves – John Connor.

The Terminator -Терминатор 1984

Глупцы говорят: «Время лечит!» Время не лечит, оно убивает! Кого-то быстро, кого-то медленно, но неотвратимо! Единственное, что мы можем сделать – это сопротивляться! Так что не дай раньше времени обвести себя мелом!

Из неопубликованного: «Разговор с учителем и великим мастером Сунь-Цзы»

Это смерть потрясла меня! Она заставила по‑новому взглянуть на мою жизнь!

Случилось это на третьем году моей самостоятельной работы врачом‑анестезиологом‑реаниматологом. Иван Иванович находился в отдельной палате нашего госпиталя пятый месяц – у него обнаружили рак. Ему сделали одну за другой пять операций, борясь с расползанием метастазов по всему организму, но безуспешно. Понимая тщетность хирургических мер, консилиум врачей принял решение оставить в покое изнурённого до предела Ивана Ивановича, которого между собой мы уважительно звали Ван Ваныч.

В тот день дежурство выдалось тяжёлое: больные шли нескончаемым потоком, приходилось заниматься сортировкой поступающих пациентов и определять приоритеты лечения. В палату Ван Ваныча я смог добраться лишь глубокой ночью – совершенно вымотанный не только от суеты и беготни сегодняшнего дежурства, но и от общения с множеством физически и психически больных граждан.

Некоторое время я постоял перед дверью, пытаясь привести дыхание в порядок и собраться с мыслями. Затем решительно потянул на себя дверь и шагнул в темноту душной палаты, освещаемой только аппаратурой мониторинга пациентов и вспышками июльской грозы за окном.

Едва я вошёл в палату, как со стороны кровати на меня уставились совершенно нечеловеческие глаза. В черноте этих глаз, затянутых кровавым туманом невыносимых страданий, горели беспощадными инквизиторскими кострами неподвижные зрачки умирающего человеческого существа.

До этого дня Ван Ваныч находился под постоянным воздействием наркотических средств и снотворных препаратов, что исключало возможность его долгого сохранения в сознании. Он практически не приходил в себя.

Теперь же взгляд его был совершенно ясным, осознанным и пугающим.

– Сделай это, парень! – сказал он странно изменившимся голосом, который казался мне чужим, и попытался поднять свою руку.

Я потерянно смотрел в его глаза, горящие адским пламенем боли. Его зрачки словно притягивали мой взгляд. Угнетающее молчание заполнило комнату.

– Сделай! – тяжело прохрипел он. – Ты слышишь меня?

– Что сделать? – тупо переспросил я, пытаясь уклониться от тягостного для меня разговора.

– Помоги мне уйти!

В его голосе зазвенела сталь металлического троса, натянувшегося тугой струной от неподъемного груза.

– Что мне нужно сделать? – вновь переспросил я, стараясь хоть как‑то оттянуть время.

– Последний укол! – и его голос оборвался в приступе кашля.

Аппаратура мониторинга тут же отреагировала тревожными сигналами, указывая на критическое состояние пациента. Я подошёл ближе к его кровати, успокоил монитор, взял шприц со столика и уже собрался сделать Ивану Ивановичу новую дозу наркотика, но он перехватил мою руку.

– Сынок, – свистящим сиплым шёпотом проговорил он, – смерти нет! Есть только страдание слабой человеческой плоти! Ты не убьёшь меня, я уже мёртв! Как врачи, мы оба это знаем! Ты просто освободишь меня от этой разлагающейся заживо плоти! Ты же знаешь, как это делается?! Эта инъекция должна быть последней!

Он замолк и упорно смотрел на меня тяжёлым, полным невыносимой боли и отчаяния взором.

Конечно же, я знал, как быстро и безболезненно отправить человека туда, откуда никто не возвращается. Ведь по своей сути наркоз – это искусственно созданное состояние, при котором человек некоторое время балансирует на грани жизни и смерти. И в руках врача – вытащить его из этого состояния или же послать за грань того, что мы называем жизнью!

Но сейчас, глядя в глаза нашего Ван Ваныча, который был моим самым строгим и авторитетным наставником, и видя, во что превратился этот недавно казавшийся несгибаемым человек, я не находил в себе сил и решимости совершить то, о чём он меня просил.

Ван Ваныч всегда презирал смерть; мало того, он всегда с ней сражался, как разъярённый берсерк. Больных, которые умирали на его глазах – будь то операционный стол, или противошоковая палата, или ещё какое‑то место больницы, – он реанимировал с каким‑то маниакальным упорством, пытаясь вырвать их из холодных рук смерти. И только трупные пятна и окоченение заставляли его отступить.

Сейчас же он сам был во власти своего вечного и непримиримого врага; мало того, он решил сдаться ему и просить у него пощады. Мой разум боролся с чувствами, а те, в свою очередь, разбивались о гранит морали. Ван Ваныч всегда учил меня никогда, ни при каких обстоятельствах не идти на убийство, какие бы железные аргументы ни были предложены.

А сейчас он сам толкал меня перейти эту запретную черту.

Я понимал, что он прав и я разговариваю, по сути, уже с мёртвым человеком, потому что всё, что у него осталось в этой жизни, – это постоянная нестерпимая, выматывающая боль. Стоило ли держаться за эту жизнь, если это жизнь – сплошная непрекращающаяся невыносимая боль, после которой ты всё равно умрёшь?

К горлу подкатил ком, на глаза выступили слёзы. Дрожащими руками я взял шприц и, пропальпировав локтевой сгиб Ван Ваныча, сделал ему внутривенную инъекцию обычной дозой наркотического анальгетика. Вдруг я почувствовал, как он легко коснулся моей руки. Подняв полные слёз глаза, я увидел, что он улыбнулся и ободряюще кивнул мне.

И тут меня осенило!

– Чёртов Ван Ваныч! Это была проверка. Последний экзамен от моего строгого учителя!

Его не сломали: ни многочисленные операции, ни месяцы непрекращающейся, невыносимой, нечеловеческой боли. Он остался несломленным и уходил настоящим бойцом: проигравшим свою последнюю схватку со смертью, но не сдавшимся. До самого последнего мгновения он был верен своим медицинским принципам: «Не навреди!» и «Не убей!». Он всё видел, всё понял и остался доволен своим учеником!

Больше я уже не мог сдерживаться и, чтобы не разрыдаться перед своим учителем, как сопливый мальчишка, опрометью выскочил из палаты на лестничный марш. Заскочив в пустую курилку, я прислонился к стене; слёзы катились неудержимым потоком, в горле стоял ком, а в голове была пустота. Сознание обожгла шальная мысль: только бы никто не вошёл в курилку и не увидел меня в таком состоянии. Прислушался.

Из‑за стены, где находился кабинет завхоза, доносился ядреный многоэтажный мат. В этом замысловатом вологодском кружеве непереводимых идиоматических выражений иногда проскакивали вполне осмысленные фразы на общепринятом литературном языке:

– Михалыч! Ты когда свой строительный мусор уберёшь с моей территории?! – спрашивал завхоз своего невидимого собеседника.

И после минутной паузы вновь слышался его раздражённый голос:

– Михалыч! Ты радуйся, что твои долбозавры успели закончить ремонт крыши до дождей, а то бы я сейчас с тобой так ласково не разговаривал!

– Ну да! Ну да!.. – вторил завхоз своему невидимому оппоненту, по‑видимому, разговаривая с ним по телефону.

– Михалыч, объясни‑ка ты мне, старому дурню: за каким ху… (раскат грома) твои джамшуты обрезали контур заземления на больничном корпусе?!

– Что? – переспросил удивлённым голосом завхоз.

Дальше снова раздался убойный поток забористого русского мата, которым с незапамятных времён на Руси изгоняли из человека бесов и прочую вселившуюся в него нечисть или просто несусветную дурь.

Немного успокоившись, я вытер лицо внутренней стороной своего медицинского халата и на ватных ногах побрёл обратно в палату.

Ван Ваныч был мёртв! Монитор пронзительно пищал; по экрану двигались две одинаково ровные линии, напоминающие боковые разметки дороги – той самой, которую называют дорогой в один конец. Его голова на подушке чуть повёрнута к двери. Складки и морщины на лице Ван Ваныча разгладились, и в полутьме палаты лицо казалось ровным и помолодевшим. В его распахнутых глазах застыло вселенское спокойствие; тьма из них исчезла, заполнив их полным умиротворением. Глаза смотрели на белый потолок палаты.

Как заворожённый, я смотрел на это преображение – «Смерть‑избавительница». Ван Ваныч обрёл своё долгожданное избавление от страданий и вечный покой.

Я медленно подошёл к окну. Немного постояв в задумчивости перед запотевшим окном, я открыл его и распахнул настежь. В палату ворвался свежий, влажный воздух, густо пропитанный озоном июльской грозы. На улице лил дождь.

Так я и стоял у окна, держась руками за обе створки распахнутого настежь окна, когда совсем рядом ослепительно сверкнула молния, а мне в грудь ударил её высоковольтный разряд. Моё сознание сжалось в одну маленькую светящуюся точку, словно изображение на отключившемся после короткого замыкания экране монитора.

Когда через секунду прогремел гром, палата уже погрузилась в непроглядную мглу. В углу чадила обуглившаяся проводка медицинской аппаратуры, серые клубы дыма вырывались на улицу из открытого настежь окна. Воздух помещения наполнился сероватыми снежинками пепла, которые, кружась под потолком палаты, в медленном хороводе плавно оседали вниз, покрывая равномерным слоем всё вокруг.

На запотевшем оконном стекле осталась надпись, которую я написал пальцем в задумчивости стоя у окна:

Смерть достанет тебя рано или поздно!

Единственное, что ты можешь сделать – это сопротивляться! – Ван Ваныч.

Глава 2.

Терминатор: Мне нужна твоя одежда, ботинки и мотоцикл.

Байкер: Ты забыл сказать «пожалуйста».

Terminator: I need your clothes, your boots and your motorcycle.

Biker: You forgot to say «please».

Terminator 2: Judgment Day. (Терминатор 2: Судный день)

Разбудила меня громкая музыка. Звучала песня «Smoke On The Water» группы Deep Purple.

We all came out to Montreaux

Мы все вышли в Монтрё

On the lake Geneva shoreline

То что на берегу озера Женева

To make records with a mobile

Чтобы записаться в студии на колесах

We didn't have much time

Времени у нас было не так и много

Frank Zappa and the Mothers

Фрэнк Заппа и его группа «Мамаши»

Were at the best place around

Заняли самое лучшее место в округе

But some stupid with a flare gun

Но тут какой-то придурок с ракетницей

Burned the place to the ground

Взял и сжег все это место в чистую

***

Smoke on the water

И только дым над водою…

And fire in the sky

И пламя до небес…

***

Smoke on the water

И только дым над водою…

Deep Purple – Smoke On The Water («Дым над водой» 1972 год – перевод автора)

– Что за ерунда?

– Не помню, чтобы ставил эту песню на будильник.

Пошарил рукой в поисках своего мобильного телефона и, не найдя его, открыл глаза.

Оглядевшись вокруг, я на мгновение завис.

Это была не моя комната; эта комната была оформлена в каком-то ретро-стиле «а-ля семидесятые годы». В глаза бросались плакаты рок-музыкантов на стенах. Тут же стоял импортный черно-белый телевизор «мохнатых» годов выпуска, на нем хаотично лежали какие-то виниловые диски в ярких обложках, раритетный плеер «Сони Волкмэн» (Sony Walkman) и кассеты к нему. На полу и на кресле была разбросана чья-то одежда, а также другой старый хлам.

– Не понял?!

– Мы что, вчера бухали в подсобке комиссионного магазина, и я там уснул?!

– Так, надо напрячься и вспомнить: кто из моих друзей работает в комиссионном магазине и как я здесь оказался.

Примерно минуту я серьезно напрягал свою память, пытаясь хоть что-нибудь вспомнить. Бесполезно. Моя память наотрез отказалась помогать мне найти ответы на эти вопросы.

– Может, я сплю?!

– Ага! Нужно, чтобы кто-нибудь меня ущипнул, и тогда я тут же проснусь?!

– Что за бред!

– Типа: «Дед Мороз! Дед Мороз! Не щипай меня за жопу! Ущипни меня за нос!»

– Нет, в эти дебильные игры я не играю!

– Нужно просто встать. Найти кого-то из моих друзей, которые помогут мне восстановить картину вчерашнего дня и ответят на все мои вопросы.

– А вопросов у меня не так уж много.

– Я хочу знать, где я и как я здесь, черт возьми, оказался?

Через минуту я резко сел на кровати и понял, что для похмельного утра чувствую себя уж как-то очень странно. Не было головной боли – верной спутницы похмелья. Не болели старые спортивные травмы. Не ныло плечо, из-за травмы которого в молодости мне пришлось распрощаться со спортивной карьерой в боксе. Не першило в горле от выкуренных накануне десятка сигарет. Дыхание было свежим, а никак с похмелья, когда, проснувшись, начинаешь оглядываться в поисках кошки, которая тебе ночью в рот насрала. Как я понял, у меня даже был утренний стояк, про который я уже и забыл, что он по утрам бывает. Опустил свой взгляд вниз я – ох (в общем, охнул). Моя голая грудь была тщательно выбрита, без единого волоска, как попа грудного младенца. Мой живот был плоским, без намека на «пивной животик», который у меня появился после того, как я завязал с активным спортом и к которому я уже привык, как к родному. Я схватил себя за подбородок. Он был совершенно голый, как пятка того же, мать его, младенца!

– Что, черт возьми, здесь происходит?!

Встав с кровати, почувствовал во всем теле давно забытые ощущения бодрости и энергии, которые так свойственны молодому спортивному телу, о которых я уже успел подзабыть. У двери было зеркало, я рванулся к нему. Из зеркала на меня смотрел подросток с длинными белыми волосами.

– Значит, я подросток.

– Но как это возможно?!

– Боюсь, я к этому не готов!

Застыв перед зеркалом, я смотрел на свое отражение.

В дверь постучали, это заставило меня вздрогнуть.

– Майкл! – донесся мамин голос. – Ты уже встал? Пора собираться в школу!

– Боже ты мой! Какая еще школа? – растерянно пробормотал я, глядя на дверь.

– Майкл! – дверь распахнулась, и я увидел свою мать. Это была женщина лет тридцати пяти, склонная к полноте, довольно симпатичная, но не та, которой сигналят проезжающие мимо ее автомобили, а скорее та, которой гудят проходящие мимо поезда.

Взгляд ее наткнулся на мой член, торчавший в трусах, как Статуя Свободы. Слегка покраснев, она в смущении отвела взгляд в сторону.

– Все в порядке, Майкл? – спросила она, подозрительно глядя на меня.

– Да, все в порядке! – с досадой, вызванной неожиданным появлением непрошеной гостьи, ответил я и попытался закрыть дверь.

– Твоя сестра уже освободила душ. Поторопись, а то опоздаешь в школу, – донеслось из-за закрываемой двери. Затем я услышал удаляющиеся шаги и приглушенные закрытой дверью голоса.

До меня вдруг дошло, что я воспринимаю эту женщину своей родной матерью и только что общался с ней на английском, который для меня был родным языком. Как будто я на этом языке говорил с раннего детства, и он всегда был мне родным.

– Но как это возможно?

– Мой уровень английского языка даже в институте всегда был чуть выше уровня «Лондон из зе кэпитал оф Грейт Британ».

– Шутка тут в том, что «London» произносится как «Ландан», а не как «Лондон». А «Великобритания» – это географическое название острова, а не страны.

Я снова впал в ступор.

Через какое-то время я осознал, что стою посередине комнаты и тупо повторяю:

– Чит, чит, чит… (shit – дерьмо).

Вероятно, со стороны я выглядел как чахоточный чихуахуа, который зашелся в приступе неудержимого чихания.

Часть моего сознания отказывалась поверить в то, что со мной произошло; однако холодная логическая часть требовала принять сложившуюся ситуацию как обстоятельства непреодолимой силы:

– Я вновь стал подростком – и еще в другой стране!

Я присел на край кровати, мой разум был в состоянии эмоциональной перегрузки. В моей голове африканскими барабанами «Дунунба» гулко бухали вопросы, на которые я не находил ответов:

– Что я могу сделать в этой ситуации?

– Могу ли я что-то изменить?

– Неужели я застрял здесь навсегда?

– Так, мне срочно нужно успокоиться, пока моя «крыша» напрочь не съехала и я не наделал глупостей.

– Если я сейчас начну задавать странные вопросы или вести себя ненормально, то могу привлечь к себе излишнее внимание и запросто оказаться в психушке.

– Чем это все может закончиться, – легко себе представить, вспомнив фильм Милоша Формана «Пролетая над гнездом кукушки». Там в конце фильма Макмерфи-симулянта и бунтаря поймали и подвергли лоботомии, превратив его в овощ.

– Так что, как говорил юный Ленин после того, как повесили его брата-террориста: «Мы пойдем другим путем!».

Для начала нужно понять, куда я попал; лишь после этого можно решить, что же мне делать со всем этим.

Несколько раз я глубоко вздохнул и выдохнул. Немного успокоившись, я прислушался: нарочито бодрым голосом радиоведущий Бобби Волар радиостанции ККДЖ, самой популярной рок-станции во Фресно, сообщал о погоде, а затем передал слово своему коллеге Майклу Фельдману.

*Примечание: KMJ-FM (KKDJ 105,9 МГц) – коммерческая радиостанция во Фресно, Калифорния.*

Экономический обозреватель Майкл Фельдман подробно рассказывал о мерах по борьбе с энергетическим кризисом, введенных недавно созданным Министерством энергетики США по инициативе президента Джимми Картера. После он довольно эмоционально прокомментировал реакцию американского фондового рынка на захват американских заложников в Иране.

Фельдман продолжал еще что-то рассказывать, а у меня в голове начали складываться первые пазлы картинки под названием «Где я или куда меня занесло!».

Сразу стало понятно, что меня занесло в Америку или, как бы сказал наш школьный преподаватель НВП, «на территорию вероятного противника».

Еще несколько минут я пытался вспомнить годы президентства 39-го президента США Джимми Картера, но потом плюнул на это бесполезное занятие.

Услышав раздавшийся из глубины дома строгий голос моей матери:

– Майкл!

Я подхватил махровый халат из первой попавшейся кучи одежды, разбросанной по всей комнате, надел его на себя и отправился в душ.

Проходя мимо комнаты, дверь которой была открыта, я увидел девчонку, которая собирала свой школьный рюкзак. Она равнодушно взглянула в мою сторону и продолжила собираться. Но, заметив, что я остановился и смотрю на нее, она с вызовом глянула на меня и резко спросила:

– Чего тебе, придурок?

Ее голос был звонким и сочился холодным подростковым презрением.

«Да, дал бог родственницу», – подумал я про себя, а вслух сказал:

– И тебе доброе утро, сестренка!

Ванную комнату я нашел быстро. Она была совмещена с санузлом. Ноги сами привели меня туда. В ванной комнате я интуитивно отыскал свою зубную щетку. Интуитивные подсказки в моем случае работали просто: в моем сознании формировался вопрос, и из глубин подсознания тут же возникал правильный ответ. Примерно как появляются уши кролика из волшебной шляпы фокусника.

Чистя зубы и глядя в запотевшее зеркало на свое новое отражение, я попытался вспомнить, слышал ли я что-нибудь о подобных случаях. Но кроме фантастической книжки, прочитанной мной в далеком детстве, вспомнить ничего не удалось. В той книге герой попал в параллельный мир, где многие обладали сверхспособностями и, став учеником местного мага, научился метать молнии из рук, глаз и даже… задницы. Думаю, мне такое умение здесь вряд ли бы пригодилось.

Интересно: можно ли считать тридцатисантиметровый член сверхспособностью? И я, рукой оттянув резинку на своих трусах, посмотрел вниз. У меня вырвался вздох разочарования. Мой член оказался как минимум на два сантиметра меньше, чем был раньше. «Проклятые американцы подсунули мне член на два размера меньше! Я стал американцем всего лишь 20 минут назад! Но как же я вас, «пиндосов», всех ненавижу!»

Вернувшись в свою комнату, я выглянул в окно: на улице было ярко и солнечно. Судя по всему, день обещал быть жарким. Я стал перерывать свой комод, вытаскивая всю найденную одежду. Мне попались две пары джинсов и несколько футболок с принтами популярных рок-групп семидесятых годов.

– Чертов американский Second Hand!

– Хорошо, что футболки без Микки Мауса, – подумал я, натягивая чистые джинсы и белую футболку. Надеюсь, я не буду выглядеть в этом как белая ворона. Мне меньше всего хотелось сейчас привлекать к себе внимание.

Когда я пришел на кухню, вся семья уже сидела за столом. Отец пил кофе и читал газету. На завтрак мне пришлось довольствоваться миской кукурузных хлопьев, залитых молоком, парой тостов с ореховой пастой и стаканом апельсинового сока. Моя сестренка Бекки сидела за столом напротив. Весь завтрак она подозрительно смотрела на меня, но ничего не сказала. Я же, глядя на мою новую семью, пытался активировать свою интуитивную память. Дело в том, что когда я увидел свою сестру, у меня в памяти возникли визуальные образы, связанные с ней: вот она задувает свечи на торте, испеченном мамой по случаю ее дня рождения, а вот мы качаемся вместе на качелях во дворе нашего дома. Сейчас, сидя за столом, я смотрел на своего отца и пытался так же активировать свою интуитивную память, которую для удобства назвал Алиса. Был у меня опыт общения в той жизни с очень удобным виртуальным голосовым помощником, созданным компанией Яндекс. Алиса жила у меня в каждом телевизоре и двух колонках: одна находилась в гостиной, другая – на кухне. Самое интересное заключалось в том, что у меня получалось активировать мою Алису. И я увидел, как отец учит играть меня в бейсбол, бросая мне мяч. А вот он объясняет мне разницу между two-seam и four-seam и показывает обхваты мяча, придающие разный характер его вращения.

С Мамаситой, как я назвал про себя свою новую маму, увы, этот фокус не получился: она уже допила свой кофе и скрылась в родительской спальне.

Мамасита (mamacita) – испанское слово, уменьшительно-ласкательная форма слова «мама». В дословном переводе – «мамочка, мамуля».

По-быстрому покончив с завтраком, я поднялся в свою комнату и после небольших поисков нашел свой школьный рюкзак, в котором были все мои учебники и рабочие тетради. Не сильно надеясь на свою интуитивную память, решил дождаться, когда Бекки выйдет из дома, и пойти за ней следом. Таким образом, я рассчитывал добраться до школы. Вряд ли мы с ней учимся в разных школах.

Но получилось даже лучше, чем я планировал.

Раздался стук в дверь, и мама крикнула мне, чтобы я спускался вниз. За мной зашел мой школьный приятель Джеймс Хант.